Жанр: Лирика
Письма незнакомке
....
Милый мой мальчик,
Четыре раза уже приходила почта и — ни одного письма, ни
от тебя, ни от м-ра Харта. Я приписываю это тому, что ты очень
часто переезжаешь в Швейцарии из одного места в другое.
Надеюсь, что теперь ты уже обосновался где-нибудь более прочно.
В последних моих письмах — к тебе и к м-ру Харту — я
писал, что ко дню Михаила архангела тебе надо быть в Лейпциге,
где ты будешь жить в доме профессора Маско и находиться на
пансионе в одном из ближайших домов вместе с еще несколькими
молодыми людьми твоего круга. Профессор прочтет тебе лекции о
De jure belli et pacis22 Гроция, "Институциях" Юстиниана и Jus
publicum Imperil23, и я надеюсь, что ты не только прослушаешь
их, но и внимательно вникнешь в суть дела и все запомнишь. Я
полагаю также, что ты в совершенстве овладеешь немецким языком,
что, если только ты захочешь, ты сможешь сделать за очень
короткое время. Должен тебя предупредить, что в Лейпциге у меня
будет добрая сотня шпионов, которые будут невидимо за тобою
следить и доставят мне точные сведения обо всем, что ты будешь
делать, и почти обо всем, что ты будешь говорить. Надеюсь, что,
получив эти обстоятельные сведения, я смогу сказать о тебе то,
что Веллей Петеркул говорит о Сципионе, что за всю жизнь он
"nihil non laudandum aut dixit aut fecit, aut sensit"24.
В Лейпциге ты встретишь множество достойных людей, и мне
хочется. чтобы, закончив свои дневные занятия, ты проводил в их
обществе вечера. Там есть нечто вроде двора, который держит
вдовствующая герцогиня Курляндская; мне хочется, чтобы тебя
туда ввели. В Лейпциг приезжает также два раза в год на ярмарку
король польский со своим двором, и я напишу сэру Чарлзу
Уильямсу, королевскому посланнику, чтобы он представил тебя и
ввел в хорошее общество.
Должен только заметить, что вряд ли тебе будет смысл
посещать хорошее общество, если ты не окажешься подстать ему и
не усвоишь манеры. которые его отличают, если ты не будешь
стараться нравиться людям и не покажешь себя юношей
воспитанным, умеющим держаться с той непринужденностью, которая
свойственна настоящему светскому человеку. Следя за своими
манерами, не пренебрегай и наружностью: помни, что ты должен
всегда быть очень опрятно и изящно одет и всегда обходителен,
что надо стараться всячески избегать неприятных для окружающих
поз и неловких жестов; есть ведь немало людей, у которых все
это вошло в привычку, и они уже не могут себя переделать.
Помнишь ли ты, что надо полоскать рот — по утрам и каждый раз
после еды? Это совершенно необходимо, для того чтобы надолго
сохранить зубы и тем самым избавить себя от многих мучений. Мои
зубы доставили мне немало страданий, и сейчас вот они выпадают
только потому, что, когда я был в твоем возрасте. я
недостаточно им уделял внимания. Хорошо ли ты одеваешься и не
слишком ли хорошо? Достаточно ли следишь за тем, какой у тебя
вид и манеры, когда появляешься где-нибудь, и не держишь ли ты
себя при этом слишком развязно или слишком натянуто? Все это
требует некоторых усилий и непроизвольного внимания; наши
истинные достоинства приобретают тогда дополнительный блеск.
Лорд Бэкон говорит, что приятная наружность — это вечное
рекомендательное письмо. Вне всякого сомнения. это приятный
предвестник истинного достоинства, — .она расчищает для него
путь.
Не забудь, что я увижусь с тобою в Ганновере летом и буду
ждать от тебя во всем совершенства. Если же я не обнаружу в
тебе этого совершенства, или хотя бы чего-то очень близкого к
нему, мы вряд ли с тобою поладим. Я буду расчленять тебя,
разглядывать под микроскопом и поэтому сумею заметить каждое
крохотное пятнышко, каждую пылинку. Мое дело — предупредить
тебя, а меры ты принимай сам. Твой.
XXIII
Лондон, 7 августа ст. ст. 1747 г.
Милый мой мальчик,
По моим подсчетам, письму этому трудно будет застать тебя
в Лозанне, ко я все же рискнул послать его, ибо это --
последнее письмо, которое я напишу тебе до тех пор, пока ты не
обоснуешься в Лейпциге. С последней почтой я послал тебе
рекомендацию к одному из самых влиятельных людей в Мюнхене;
письмо это я вложил в конверт, адресованный м-ру Харту.
Постарайся вручить его со всей возможной вежливостью. Лицо это,
конечно, представит тебя семье курфюрста.' Надеюсь, что,
проходя всю эту церемонию, ты выкажешь себя человеком
почтительным, хорошо воспитанным и поведешь себя непринужденно.
Так как это первый в твоей жизни двор, справься, нет ли
там каких-либо особых обычаев и церемоний, чтобы не попасть
впросак. В Вене мужчины часто приседают перед императором,
вместо того чтобы отвешивать ему поклоны; во Франции никто не
отвешивает поклонов королю и не целует ему руку, но в Испании и
в Англии поклоны отвешивают и руку целуют. Таким образом, у
каждого двора есть те или иные особенности, и люди, едущие в
страну, должны предварительно узнать их, чтобы избежать
путаницы и неловкости.
Мне сейчас очень некогда, и я могу только пожелать тебе
счастливого пути в Лейпциг. Желаю тебе также быть очень
внимательным, как в дороге, так и по приезде туда. Прощай.
XXIV
Лондон, 21 сентября ст. ст. 1747 г.
Милый мой мальчик,
Получил с последней почтой твое письмо от 8 н. ст. и
нисколько не удивляюсь тому, что тебя поразили и предрассудки
папистов в Эйнзидлене, и все нелепости, которые они
рассказывают о своей церкви. Помни только, что заблуждения и
ошибки в отношении взглядов, как бы грубы они ни были, если они
искренни, должны вызывать в нас жалость, и не следует ни
наказывать за них, ни смеяться над ними. Человека с ослепшим
умом надо пожалеть так же, как и того, у кого ослепли глаза: и
если в том и другом случае кто-нибудь сбивается с пути, он не
виновен и не смешон. Милосердие требует, чтобы мы направили его
на путь истинный, и милосердие же запрещает нам наказывать или
высмеивать того, кого постигла беда. Каждому человеку дан
разум, который им руководит и должен руководить, и хотеть,
чтобы каждый рассуждал так, как я, все равно что хотеть, чтобы
каждый был моего роста и моего сложения. Каждый человек ищет
правды, но одному только богу ведомо, кто эту правду нашел.
Поэтому несправедливо преследовать, а равно и высмеивать, людей
за те убеждения, которые сложились у них в соответствии с их
разумом и не могли не сложиться иначе.
Виновен тот, чьи слова или поступки заведомо лживы, а не
тот, кто честно и искренне в эту ложь поверил. Я действительно
не знаю ничего более преступного, более низкого и более
смехотворного, чем ложь. Это — порождение злобы, трусости или
тщеславия, но, как правило, ни одно из названных чувств не
достигает с ее помощью своей цели, ибо всякая ложь рано или
поздно выходит на свежую воду. Если я солгал по злобе, чтобы
повредить доброму имени человека или его карьере, я, может
быть, действительно на какое-то время нанесу ему вред, но можно
с уверенностью сказать, что в конце концов больше всего
пострадаю я сам, ибо, как только обнаружится моя ложь (а она
вне всякого сомнения обнаружится), меня осудят за то, что я был
так низок, и все, что бы я потом ни сказал в порицание этого
человека, пусть даже это будет сущая правда, сочтут клеветой.
Если я буду лгать или прикрываться двусмысленностью, а это одно
и то же, для того чтобы оправдать какие-то слова свои или
поступки и тем самым избежать опасности или стыда, которых
боюсь, я сразу же выдам этим и страх свой, и ложь, и, таким
образом, я не только не избавлюсь от опасности и позора, но
лишь усугублю и то, и другое и к тому же выкажу себя самым
подлым и низким из людей, — и можно быть уверенным, что ко мне
так и будут относиться до конца моих дней. Страх, вместо того
чтобы отвращать опасность, ее накликает, ибо тайные трусы
начинают клеймить явных. Если человек, на свое несчастье,
совершил какой-то проступок, самое благородное, что он может
сделать, это откровенно признаться в нем — это единственная
возможность искупить его и получить за него прощение.
Увиливание, увертки, подтасовка, для того чтобы избежать
опасности или неудобства, настолько низки и выявляют такой
безотчетный страх, что человек, прибегающий к ним, заслуживает
только пинка и, кстати говоря, нередко его получает.
Есть и еще одна разновидность лжи, сама по себе
безобидная, но до крайности нелепая, я говорю о лжи,
порожденной неправильно понятым тщеславием; такого рода ложь
сразу же компрометирует саму цель, ради которой возводятся все
эти хитрости, и завершается смущением и посрамлением того, кто
их измыслил. Сюда относятся главным образом ложь рассказчиков и
ложь историков, назначение которой — безмерно првславить ее
сочинителя. Он всегда оказывается героем созданий своей
фантазии:
он подвергался различным опасностям, которых, кроме него,
никто никогда не мог избежать; он собственными глазами видел
все то, что другие люди знают только из книг или понаслышке; на
его долю выпало больше bonnes fortunes25, чем он вообще
когда-либо знал женщин; и за один день он ухитрился проделать
столько миль, сколько ни один курьер никогда не проделывал за
два. Ложь эта скоро разоблачается, и хвастун становится
предметом всеобщего презрения и насмешки. Так помни же пока ты
жив, — только строгая правда может быть водительницей твоей по
свету н. лишь следуя ей одной, ты не осквернишь ничем ни
совести своей, ни чести. Это делается не только во имя долга,
но и ради твоих же собственных интересов, доказательством чего
является то, что отменные дураки бывают в то же время и
величайшими лжецами. Стоит только присмотреться к этим людям, и
ты убедишься, что я прав. Сам я сужу о том, правдив ли человек,
на основании того, насколько он умен.
Письмо это ты, очевидно, получишь в Лейпциге: жду, что,
живя там, ты будешь внимателен и аккуратен, и требую этого от
тебя, потому что до сих пор и тоге, и другого тебе очень
недоставало. Помни, что, когда летом мы увидимся с тобой, я
очень пристально тебя рассмотрю и никогда не забуду и не прощу
тебе недостатков, от которых в твоей власти было уберечься или
избавиться, и что, помимо м-ра Харта, в Лейпциге следить за
тобою будет немало глаз. Прощай.
XXV
Лондон, 9 октября ст. ст. 1747 г.
Милый мой мальчик,
В твоем возрасте юноши бывают обычно до крайности
простосердечны и легко могут поддаться обману со стороны людей
искушенных, которые потом злоупотребляют их доверием. Стоит
какому-нибудь олуху или плуту сказать, что он их яруг, как они
этому верят и отвечают на его притворные излияния дружеских
чувств опрометчивым и безграничным доверием, которое всегда
вредит им, а нередко их даже губит. Ты вступаешь в свет --
опасайся же людей, предлагающих тебе свою дружбу. Будь с ними
очень учтив, но вместе с тем и очень недоверчив; отвечай им
любезностями, но только не откровенностью. Не позволяй
самолюбию твоему и тщеславию обольщать тебя мыслью, что люди
могут стать твоими друзьями с первого взгляда или после
непродолжительного знакомства. Подлинная дружба созревает
медленно и расцветает только там, где люди действительно
доказали ее друг другу.
Есть, правда, еще одна разновидность того, что принято
называть дружбой: она сближает молодых людей и какое-то время
бывает горячей, но, по счастью, длится недолго. Этой
скороспелой дружбе способствует случай, сводящий люден вместе
за разгулом и кутежом и скрепляющий их союз бесстыдством и
пьянством. Нечего сказать, дружба! Ее скорее следовало бы
назвать заговором против нравственности и приличия и наказывать
за нее по суду. Однако у людей хватает бесстыдства и
безрассудства называть этот сговор дружбой. Они одалживают друг
другу деньги на разные дурные дела; в угоду своим сообщникам
они ввязываются в ссоры, присоединяясь либо к нападающей, либо
— к защищающейся стороне. Они рассказывают друг другу все, что
знают, а иногда и больше. Так все происходит до той минуты,
пока какой-нибудь неожиданный случай не разъединит их: после
этого ни один из них уже больше не думает о другом, разве
только для того, чтобы предать откровенные признания, которые
тот так неосторожно сделал, и посмеяться над ними. Помни, сколь
великая разница существует между случайными товарищами и
настоящими друзьями: очень приятный и услужливый собутыльник
может оказаться очень неподходящим и очень опасным другом, и в
жизни так оно часто и бывает.
Мнение людей о тебе в значительной степени будет зависеть
от их мнения о твоих друзьях. Есть очень справедливая испанская
поговорка:
"Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты". Само
собой ведь напрашивается предположение, что человек, который
заводит дружбу с мошенником или с дураком, собирается совершить
что-то нехорошее или хочет что-то скрыть. Старательно избегай
всякой дружбы с дураками и плутами, если в отношениях с такими
людьми вообще применимо слово "дружба". Но не следует также и
делать из них врагов ради забавы и без всякого к тому повода;
ведь тех и других очень много, и я бы предпочел соблюдать
надежный нейтралитет, нежели заключать с кем-то из них союз или
вступать в борьбу. Ты можешь быть явным врагом их пороков и
сумасбродств, не будучи личным врагом никого из них в
отдельности. Враждовать с такими людьми почти так же опасно,
как дружить. Старайся быть по-настоящему сдержанным со всеми,
не допуская, однако, притворной сдержанности ни с кем.
Притворная сдержанность очень неприятна, но не быть сдержанным
чрезвычайно опасно. Мало кто умеет найти золотую середину;
многие до смешного скрытны и привыкли утаивать даже сущие
пустяки, но немало также и людей, готовых разболтать кому
угодно все, что они знают.
За выбором друзей следует выбор общества. Приложи все
усилия к тому, чтобы общаться с теми, кто выше тебя. Это
подымет тебя, тогда как общение с людьми более низкого уровня
вынудит тебя опуститься, ибо, как я уже сказал, каково
общество, в котором ты находишься, таков и ты сам. Когда я
говорю о людях, которые выше тебя, пойми меня правильно и не
подумай, что я разумею их происхождение, — это менее всего
важно. Я имею в виду их истинные достоинства и то мнение о них,
которое сложилось в свете.
Хорошее общество бывает двух родов: одно зовется beau
monde26 и состоит из людей, которые занимают привилегированное
положение при дворах и больше всех остальных предаются
развлечениям; другое же состоит из тех, кто имеет какие-либо
особые заслуги или добился значительных успехов в определенных
и очень ценимых нами науках и искусствах. Что касается меня
самого, то, когда я бывал в обществе м-ра Аддисона и м-ра Попа,
я чувствовал себя так, как будто нахожусь с государями всей
Европы. Низким же обществом, тем, которого всячески следует
избегать, я называю общество людей ничтожных и самих по себе
достойных презрения: такие считают за большую честь находиться
вместе с тобой и готовы потакать каждому твоему пороку и каждой
причуде, для того только, чтобы с тобой общаться. Людям
свойственно гордиться, что в определенном кругу они всегда
бывают на первом месте, но это крайне глупо и крайне
предосудительно. Ничто на свете так не унижает человека, как
подобное заблуждение.
Ты, может быть, спросишь меня, всегда ли человек властен
войти в хорошее общество и как он этого может добиться. Уверяю
тебя, да, властен; ему надо только заслужить это право,
конечно, если средства позволяют ему вести образ жизни
джентльмена. Человек способный, достойный и хорошо воспитанный
всюду проложит себе дорогу. Основательные знания введут его в
лучшее общество, а манеры сделают его желанным гостем. Я ведь
уже говорил тебе, что вежливость и хорошие манеры совершенно
необходимы для того, чтобы украсить любые другие достоинства и
таланты. Без них никакие знания, никакое совершенство не
предстают в надлежащем свете. Без них ученый обращается в
педанта, философ — в циника, военный — в грубого скота, так
что и с тем, и с другим, и с третьим неприятно даже
встречаться.
Мне не терпится услышать от моих лейпцигских
корреспондентов о том, что ты прибыл к ним, и узнать, какое
впечатление ты поначалу на них произвел. У меня ведь есть там
свои аргусы; у каждого из них по сотне глаз, и все они будут
пристально за тобой следить и подробно мне обо всем
докладывать. Не сомневаюсь, что сведения, которые я получу,
будут точными, а будут ли они хорошими или плохими, зависит
исключительно от тебя. Прощай.
XXVI
Лондон, 16 октября ст. ст. 1747 г.
Милый мои мальчик,
Каждому человеку совершенно необходимо уметь нравиться, но
искусством этим овладеть нелегко. Вряд ли его можно свести к
определенным правилам, и твой собственный здравый смысл и
наблюдательность подскажут тебе больше, нежели все мои советы.
Относись к другим так, как тебе хотелось бы, чтобы они
относились к тебе, — вот самый верный способ нравиться людям,
какой я только знаю. Внимательно подмечай, какие черты тебе
нравятся в людях, и очень может быть, что то же самое в тебе
понравится другим. Если тебе приятно, когда люди внимательны и
чутки к твоему настроению, вкусам и слабостям, можешь быть
уверен, что внимательность и чуткость, которые ты в подобных же
случаях выкажешь другим, будут им также приятны. Сообразуйся с
тоном, господствующим в обществе, в которое ты попал, и не
старайся задать ему свой; будь серьезен, весел и даже
легкомыслен, шути — в зависимости от того, какое будет в эту
минуту настроение у всей компании; именно так каждый отдельный
человек должен вести себя по отношению к обществу в целом. Не
надо докучать собравшимся, рассказывая какие-нибудь истории,
это самое нудное и неприятное, что только может быть. Если ты
случайно знаешь какой-нибудь очень коротенький рассказ, имеющий
прямое отношение к предмету, о котором в данную минуту идет
разговор, расскажи его как можно короче, но даже и тогда
заметь, что, вообще-то говоря, ты не любишь рассказывать
истории и в данном случае прельстила тебя только краткость.
Прежде всего избавься от привычки говорить о себе и не
вздумай занимать своих собеседников собственными волнениями или
какими-либо личными делами; как они ни интересны тебе, всем
остальным слушать о них утомительно и скучно. Кроме того, надо
уметь молчать вообще обо всем, что имеет значение лишь для тебя
одного. Какого бы ты сам ни был мнения о своих достоинствах, не
выставляй их напоказ в обществе, не следуй примеру тех
хвастливых людей, которые стараются повернуть разговор именно
так, чтобы представилась возможность их выказать. Если это
подлинные достоинства, люди о них неминуемо узнают и без тебя и
тебе же это будет гораздо выгоднее. Никогда не доказывай своего
мнения громко и с жаром, даже если в душе ты убежден в своей
правоте и твердо знаешь, что иначе и быть не может, — выскажи
его скромно и спокойно, ибо это единственный способ убедить;
если же тебе не удается это сделать, попытайся попросту
перевести разговор на другую тему и весело скажи: "Вряд ли нам
удастся переубедить друг друга, да в этом и нет необходимости,
поэтому давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом".
Помни, что у каждой компании есть свои привычки и
склонности и то, что как нельзя лучше подходит для одной, может
очень часто оказаться совершенно неприемлемо в другом месте.
Шутки, разного рода bons mots27, забавные случаи из жизни,
которые придутся очень кстати в одной компании, если их
рассказать в другой, покажутся плоскими и скучными. Какие-то
особенности характеров, привычки, условный язык, принятые в той
или иной компании, могут придать определенное значение слову
или жесту, которые не имели бы его вовсе, не будь этих
привходящих обстоятельств. Люди здесь очень часто совершают
ошибку: пристрастившись к чему-то, что забавляло их в
определенном кругу и при определенных условиях, они настойчиво
повторяют это в другом кругу, при других обстоятельствах, где
то же самое становится либо неинтересным, либо, может быть,
даже оскорбительным, из-за того что употреблено не к месту или
не ко времени.
Часто они даже начинают с глупого предисловия, вроде:
"Сейчас я расскажу вам замечательную историю" или "Я расскажу
вам нечто необычайно интересное". Они вселяют в своих
слушателей надежды, и когда надежды эти ни в какой мере не
сбываются, незадачливый рассказчик "замечательной истории"
оказывается в дурацком положении, которое он, надо сказать,
вполне заслужил.
Если тебе особенно хочется завоевать расположение и дружбу
определенных людей, будь то мужчины или женщины, постарайся
распознать их самое большое достоинство, если таковое имеется,
и их самую большую слабость, которая непременно есть у каждого,
и воздай должное первому, а второй — даже нечто большее. Есть
немало областей, в которых люди хотят всех превзойти или по
меньшей мере хотят, чтобы другие думали, что они всех
превзошли. И хотя они любят, чтобы им воздавали по достоинству
там, где они знают, что действительно достигли чего-то
значительного, им больше всего и вернее всего льстит похвала в
том, в чем они хотят преуспеть и, однако, не совсем уверены,
удается им это или нет. Так, например, тщеславию кардинала
Ришелье, который был, несомненно, самым выдающимся
государственным деятелем своего времени, да и не только своего,
особенно льстило, когда его считали также и лучшим из поэтов,
он завидовал славе великого Корнеля и отдал распоряжение
раскритиковать "Сида". Поэтому самые искусные из льстецов
старались поменьше говорить ему о его уменье управлять или
говорили об этом только en passant28 и лишь тогда, когда
представлялся какой-нибудь случай. Но фимиамом, который они
курили ему, было превознесение его как bel esprit29 и как
поэта, и они были уверены, что аромат этого фимиама привлечет к
ним и его внимание. Почему? Да потому что в первом своем
качестве он твердо был убежден, а в отношении второго в душе
все-таки сомневался.
Ты легко сможешь распознать в каждом человеке предмет его
тщеславия, приметив, о чем он особенно любит говорить, ибо
каждому человеку свойственно больше всего говорить о том, в чем
ему больше всего хочется добиться всеобщего признания. Коснись
именно этого, и ты заденешь его за живое. Покойный сэр Роберт
Уолпол, который, вне всякого сомнения, был человеком
незаурядным, не очень прислушивался к похвалам его таланту, но
его самой большой слабостью было желание, чтобы его считали
человеком благовоспитанным и галантным кавалером, то есть тем,
чем он ни в какой степени не был; это было излюбленным и самым
частым предметом его разговора, и людям проницательным
становилось ясно, что это — его самое уязвимое место. И они с
успехом использовали его слабость в своих целях.
У женщин таким предметом чаще всего является их красота.
Как только разговор заходит о ней, никакая лесть им не кажется
грубой. Природа, должно быть, не создавала еще женщины,
настолько уродливой, чтобы она могла остаться совершенно
равнодушной к похвале, воздаваемой ее наружности. Если лицо ее
настолько безобразно, что она не может не знать об этом, ей
кажется, что фигура ее и весь ее облик с лихвой восполняют этот
недостаток. Окажись у нее некрасивая фигура, она думает, что
все уравновешивается красотою лица. Если же безобразны и лицо,
и фигура, то она успокаивает себя тем, что ей присуще некоторое
очарование, уменье как-то особенно себя держать, некое je ne
sais quoi30, еще более располагающее к себе, чем сама красота.
Мысль эту можно доказать тем, что самая некрасивая женщина на
свете тщательно обдумывает, как ей получше одеться. Настоящая
бесспорная красавица, сознающая, что она хороша собой, изо всех
женщин менее всего поддается такого рода лести: она знает, что
этим ей только воздается должное, и не чувствует себя никому за
нее обязанной. Надо похвалить ее ум — хоть сама она, может
быть, и не сомневается в нем, она может думать, что мужчины
держатся на этот счет иного мнения
Не пойми меня неверно и не подумай, что я рекомендую тебе
низкую и преступную лесть Нет, не вздумай хвалить ничьих
пороков, ничьих преступлений; напротив, умей ненавидеть их и
отвращать от них людей. Но на свете нельзя жить без любезной
снисходительности к человеческим слабостям и чужому тщеславию,
в сущности невинному, хоть, может быть, порой и смешному. Если
мужчине хочется, чтобы его считали умнее, чем он есть на самом
деле, а женщине — чтобы ее считали красивее, заблуждение это
благотворно для них обоих и безобидно для окружающих. И я
предпочел бы сделать этих людей своими друзьями, потакая им,
нежели своими врагами, стараясь (и притом напрасно) вывести их
из этого заблуждения.
Существуют также небольшие знаки внимания, чрезвычайно
приятные людям и заметным образом воздействующие на ту степень
гордости и самолюбия, которые неотделимы от человеческой
природы. Эти знаки внимания — верное
...Закладка в соц.сетях
