Жанр: Лирика
Сборник
...астрявшие в щетине щек. -
Вы будете жить, будете жить... Боль пройдет, еще немножко...
Новиков не мог терпеть тех ложных слов, какие говорят медсестры
умирающим, и, испытывая неловкость огрубевшего к горю человека, подумал,
что он, Новиков, не хотел бы, чтобы его ласково обманывали перед смертью,
если суждено умереть: от этой последней ласки жизни не становилось легче.
- Не надо его успокаивать. Он все понимает. Прощай, Сужиков. Я тебя не
забуду, - сказал он и легонько сжал худое плечо солдата. Встал и, услышав
снизу слабый голос Сужикова: "Спасибо, товарищ капитан", - почувствовал
острое неудобство от этой благодарности, подумал: "Вот еще один..."
Минут через десять прибыла санитарная повозка из медсанбата, и Сужикова
увезли.
Они стояли рядом, Новиков и Лена, молчали. Она неожиданно повернулась к
нему, почти касаясь его грудью, округло выступавшей под шинелью,
заговорила:
- Я бы одна отправила его! Зачем пришли? Хотите геройски погибнуть на
мине? Кто вас звал? Это мое дело!
- Это мой солдат, - ответил Новиков. - Идемте к Овчинникову. Только
осторожней, не петляйте по минам, шагайте рядом со мной. У меня, кажется,
больше опыта. - И добавил: - Кстати, вам шоколад от Алешина.
- Какой шоколад? Что это вы? Здесь не детский сад.
Влажный блеск засветился в ее глазах, и он увидел, как то ли
презрительно и ненавидяще, то ли жалко и беспомощно, как сейчас у
Сужикова, задрожали ее губы. И она резко пошла вперед, по котловине, к
озеру.
Новиков догнал ее.
- Стойте, - остановил сердито. - Я сказал вам: идите рядом со мной.
Недоставало мне еще одного раненого. Слышите?
Она не ответила.
4
Два орудия батареи - взвод лейтенанта Овчинникова - были выдвинуты в
сторону ничьей земли на двести метров от высоты, где стоял взвод младшего
лейтенанта Алешина.
Расчеты Овчинникова, вгрызаясь в твердый грунт, окапывались в полном
молчании - команды отдавались шепотом, люди двигались, сдерживая удары
кирок, стараясь не скрипеть лопатами.
При холодных порывах ветра, налетавшего с озера, все слышали тревожные
голоса немцев в боевом охранении, звон пустых гильз, по которым, видимо,
ходили они в своих окопах. Люди, замирая, приседали на огневой, не
выпуская лопат из рук, глядели в темноту, на кусты, проступающие вдоль
свинцовой полосы озера. Ожидали ракет, близкого стука пулемета, -
казалось, слышно было, как немцем-пулеметчиком продергивалась железная
лента.
Лейтенант Овчинников, еще не остывший после недавнего марша, слепого
прорыва орудий через минное поле, полулежал на свежем бруствере огневой
позиции, жадно курил в рукав шинели, командовал шепотом:
- А ну, шевелись, шевелись! Лягалов, вы чего? С лопатой обнимаетесь?
Действуйте как молодой!
Он видел, как маслянисто светились во тьме белые спины раздевшихся до
пояса солдат. Запах крепкого пота доходил до него от работающих тел.
- О чем задумались, Лягалов? Жинку вспомнили? - снова спросил он,
зорким кошачьим зрением вглядываясь в потемки, и нетерпеливо пошевелился
на бруствере. - Ну, чего размечтались? Жить надоело?
Замковый Лягалов, солдат уже в годах, с некрасивым, робким лицом, с
толстыми губами, в постоянно сбитой поперек головы пилотке, стоял, обняв
лопату, двумя руками держась за оттянутый подсумком ремень, бормотал
усталым голосом:
- Передохну, товарищ лейтенант, маленько. Резь в животе. После немецких
консервов... Я маленько...
- Врет, хрен его расчеши! - захихикал насмешливо злой наводчик
Порохонько, подходя светлея в темноте тонким безволосым телом. - Графиню
он польскую вспомнил, любовницу. Тут в замке одном... Як на марше зашли
напиться в замок, бачим: графиня, руки белые, в кольцах... Шмяк на колени
перед Лягаловым: "Я такая-сякая, капиталистка, туда-сюда, а от любви
умираю, возьмите в жены, советской жолнеж, ум-мираю от сердца..."
- Отчепись, - смущенно и протяжно попросил Лягалов, по-прежнему держась
за ремень. - Знобит меня, товарищ лейтенант... Разрешите? - И,
потоптавшись неловко, полез с неуклюжестью пожилого человека наверх,
осыпая ботинками землю, оглядываясь в сторону боевого охранения немцев.
- Насовсем убьет, гляди, - заметил Порохонько язвительно и поплевал на
ладони. - Графиню сиротой оставишь!
Сержант Сапрыкин, грузно-широкий, тяжко посапывая, ожесточенно долбя
грунт, с укором сказал:
- Ну, чего прилип к человеку? Изводишь дружка ни с того ни с сего. Язык
у тебя, Порохонько, болтает, а голова не соображает. - И миролюбиво
вздохнул: - Верно, с животом у него неладно, товарищ лейтенант. Перехватил
консервов. Это бывает.
- У плохого солдата перед боем всегда понос! - беззлобно ответил
Овчинников, вмял окурок в землю, стал снимать шинель. - До рассвета не
окопаемся - нам крышка тут. До всех дошло?
Сапрыкин, глядя в темноту, произнес:
- Тут недалеко чехи, соседи наши, окапываются. Ребята хорошие. Давеча с
одним разговаривал. Партизаны, говорит, восстание в Чехословакии подняли,
наших ждут. Веселое время идет, ребятки! А ну нажимай, пота не жалей, все
окупится!
- Это что - для агитации, парторг? Или так, Для приподнятая духа? -
недоверчиво спросил Порохонько.
- Мне тебя агитировать - дороже плюнуть, орудийный банник ты! - ответил
Сапрыкин добродушно. - У тебя свой ум есть: раскидывай да уши востри куда
полагается. Не ошибешься без агитации.
- Нажима-ай! - хрипло скомандовал Овчинников. - Разговоры прекратить!
Оставшись в гимнастерке, Овчинников с силой вдавил сапогом лезвие
лопаты в твердый грунт, бесшумным рывком отбросил землю на бруствер. Все
замолчали. То, что лейтенант взялся сам за работу, вдруг вызвало у солдат
обостренно-тревожащее чувство. Все копали в напряженном безмолвии, лишь
дышали тяжело, обливаясь разъедавшим тело потом.
Раз Сапрыкин, не рассчитав налившую все его массивное тело силу, со
звоном ударил киркой по камню, и сейчас же раздались частое хлопки у
немцев. Кроваво-красные ракеты встали, развернулись в небе, отчетливо
залили обнажающим светом край озера, поле вокруг. И люди на огневой
позиции ясно увидели друг друга, повернутые в одну сторону головы, розовые
отблески в зрачках.
- Ложи-ись! - неистовым шепотом скомандовал Овчинников.
Пульсирующее пламя вырвалось на том берегу озера, огненные вихри сбили
бруствер, взвились рикошетом в озаренное ракетами небо, впиваясь в
звездную высоту.
Люди упали на огневой, прижимаясь разгоряченными телами к холодной
земле, - мертвенный свет трасс бушевал над ними. В тот же миг на огневую
суматошно скатился, придерживая галифе, Лягалов, бросился ничком, головой
в бок лежавшему Овчинникову, странно давясь, икая.
- Не задело? - крикнул Овчинников и услышал сдавленный голос Лягалова:
- Ка-ак он хлестанет!.. Ну, думаю...
- Эх ты, поно-ос, - засмеялся шепотом Порохонько. - О графине подумал,
икота началась на нервной почве...
Ракета упала и горела костром за бруствером, дымя, ослепляя, и хотелось
Овчинникову горстью земли забросать ее брызгающий свет. Казалось, что
бруствер не прикрывал их и все лежали на ровном месте, как голые.
- Вроде как житья не дадут, - спокойно сказал Сапрыкин.
- Заметили, фрицево отродье! Точно подзасекли, - мрачно проговорил
лейтенант Овчинников и выматерился от удивления: разом сникли ракеты,
разом смолк и стук пулеметов. Он вскочил на ноги, зашептав: - За лопаты,
наж-жимай! Душу из всех вон!
Первым поднялся неуклюжий, будто виноватый, Лягалов, - суетливо
поддергивая галифе, кинулся искать лопату, наткнулся на деловито
встававшего с земли командира орудия Сапрыкина. Сапрыкин остановил его
рассудительно:
- Потихоньку. С какой стати расшумелся, лак трактор? С какой стати?
Голову гусеницей отдавишь! - и взялся за кирку.
- Это он герой, колгоспный бухгалтер, - отозвался Порохонько. - Одно
дело: то понос, то графиню прижимает, то головы отдавливает, ловка-ач! У
него и фамилия такая - лягает по головам. Залез в кусты демаскировать.
- Зачем так, разве я виноват? - тихо, конфузливо спросил Лягалов. -
Обижаешь ты меня. Легче тебе так?
- Я ж люблю тебя за ловкость.
- Прекратить разговоры! - скомандовал Овчинников вполголоса, и все
стихло на огневой.
Подождав, лейтенант выпрямился, всматриваясь в темноту.
- Идет кто-то, - произнес он и, подойдя к краю огневой, окликнул: - Кто
идет?
- Двое идут, - сказал шепотом Сапрыкин. - Может, чехи? И по минному
полю... Вот славяне! Постой, кажись, комбат с санинструктором.
Овчинников хмуро выругался. Он не скрывал своего расположения к
санинструктору, никто из солдат, уважавших Овчинникова за откровенность,
простоту взаимоотношений, не мог осудить его. Однако то, что Лена была не
одна, не понравилось ему, хотя точно знал, что между ней и Новиковым не
было той приятной, с большим намерением игры, которую легко, казалось,
удачливо начал истосковавшийся по женской любви Овчинников.
Подошли Лена и капитан Новиков, их фигуры черно проступали над
бруствером среди темени ночи.
- Леночка, дайте руку. Упасть можно, - приветливо сказал Овчинников,
поставив ногу на бруствер. - Прошу вас, Леночка. Спасибо, что пришли.
Она протянула руку, узкую, влажную ладонь; и он особо значительно,
сильно сжав ее своими грубо-сильными, в мозолях пальцами, помог сойти на
позицию. Когда сходила она, вес ее тела, упругие движения передались на
руку Овчинникова, и, от этого задохнувшись, он почувствовал в доверчивом
пожатии ее иной, обещающий смысл.
- Связь с Ладьей проложил? - спросил Новиков.
Овчинников, накидывая на плечи шинель, быстро ответил:
- Будет связь. В землянку прошу, товарищ капитан. И вас, Лена... Всем
продолжать работать. Возьмите мою лопату, Лягалов.
Новиков не удивился тому, что сам Овчинников вместе с расчетом копал
огневую, - хорошо, знал самолюбивого лейтенанта, тот не мог сидеть и
ждать: окапывался всегда первым, первым докладывал о готовности огня.
Когда же влезли в свежевырытый глубокий блиндаж, сильно пахнущий
сыростью, и, загородив вход плащ-палаткой, сели на солому, достали
папиросы, Новиков, чиркая зажигалкой, внимательно посмотрел на
Овчинникова, сказал:
- К рассвету ты должен вкопаться в землю и замаскироваться так, чтобы
тебя в упор не было видно.
- Знаю, - отрезал Овчинников, прикуривая.
Помолчали.
- Скажите, разве в дивизионе не знали, что здесь минное поле? -
спросила Лена сердито, видя загоравшиеся огоньки двух папирос и улавливая
от одного, особенно ярко вспыхивающего, пристальный взгляд Овчинникова,
устремленный на нее.
- Дайте папиросу, заснули, товарищ лейтенант? - сказала она, обращаясь
к Овчинникову, - этот сонный его взгляд раздражал ее.
Овчинников встрепенулся, папироса осветила его крючковатый нос, край
худощавой щеки, вдруг произнес тяжелым голосом:
- Разведчики научили? Не идет курить вам. Я лично курящих девушек не
уважаю. Духи, одеколон - другое дело. Для вас обещаю. После первого боя.
И, ревниво покосившись в сторону молчавшего Новикова, протянул ей
папиросу, зажег спичку. Лена не без насмешливого вызова сказала, задув
огонь:
- Спасибо. У меня есть прекрасные французские духи. Разведчики уже
подарили. Но лучше бы вместо них побольше соломы в блиндаж. Разрешите, я
распоряжусь, товарищ лейтенант?
И, отдернув плащ-палатку, вышла.
- Чего это она? - Овчинников уязвленно хмыкнул. - Хитрый, скажи,
орешек! Эх, жена бы была, королева в постели! - добавил он преувеличенно
откровенно и снисходительно. - Хороша, капитан!
Разговором этим, видимо, он хотел показать Новикову, что дела его с
Леной зашли далеко, достигли того естественного положения сблизившихся
людей, когда он может уже приказывать или тоном приказа советовать ей.
Однако Новиков сказал не то, что ожидал от него Овчинников:
- Запомни, твои орудия примут первый удар. Шоссе - на твою
ответственность. Но рассчитывай на круговой сектор обстрела.
- Знаю.
- Минные поля саперы разминировать не будут. Наоборот, саперы минируют
котловину перед твоими орудиями. Вокруг тебя везде мины: и наши и
немецкие. Если немцы двинут на тебя, они застрянут на этих полях. Ясно?
- Знаю, - мрачно ответил Овчинников, прикуривая от окурка новую
папиросу.
Помолчав, Овчинников опять хмыкнул; думая о чем-то, затягиваясь и
выдыхая дым.
- Ловушка, значит? - резко, недоверчиво произнес он, как будто для того
только, чтобы возразить.
- Какая? - Новиков усмехнулся. - Просто воюем на нейтральной полосе.
Пусть твои связисты свяжутся с саперами, те отметят проход к высоте в
минных полях.
- Знаю! - снова отсек Овчинников.
Это хмурое "знаю" говорилось им обычно из тяжелого самолюбия,
говорилось потому, что Новиков по годам был гораздо моложе его и,
казалось, жизненно неопытнее, и лишь стечением обстоятельств, невезением
объяснял Овчинников то, что не он, Овчинников, лейтенант в двадцать шесть
лет, а слишком молодой Новиков командовал батареей.
- Что "знаю"? - миролюбиво спросил Новиков и по тону Овчинникова снова
почувствовал его превосходство над собой. - Действуй. И немедленно
прокладывай связь с высотой. Счастливо! Желаю увидеть тебя живым!
Новиков встал, откинул висевшую над входом плащ-палатку.
Звездная, неестественно тихая ночь, со свежестью, крепостью горного
воздуха, с осторожным шелестом трав, влилась в накуренный блиндаж. Блеск
крупной звезды синим огнем дрожал, струился над бруствером.
- Молчат и ждут, - проговорил Новиков задумчиво. Потом спросил не
оборачиваясь: - У тебя нет такого чувства, что война скоро кончится? В
Венгрии Второй Украинский вышел на Тиссу. В Югославии наши танки на
окраине Белграда. Скоро конец...
Овчинников не пошевелился в глубине блиндажа, во тьме только жарко
разгорелся, подсвечивая его тонкие губы, огонек папиросы, ответил коротко:
- Нет.
Но этот ответ был ложью. Овчинников, как и все остальные, ощущал
приближение конца войны и, порой задумываясь, испытывал смутное чувство
растерянности, беспокойства о чем-то не доделанном им. Это подавляло его.
Угнетало то, что не сделал он на войне нечто главное, что сделали другие.
- Нет! Не думал, - хмуро повторил он, и тотчас Новиков ответил
полусерьезно:
- Ну и дурак! Ладно. Пошел.
В ходе сообщения, не отрытом еще полностью, он столкнулся с наводчиком
Порохонько. Тот, взмокший, в телогрейке, надетой на голое тело, нес на
спине ворох соломы, стянутой в узел плащ-палаткой. Спросил, крякнув,
подбрасывая зашуршавший ворох на лопатках:
- Вы чи не вы приказали, товарищ капитан? Или разведка?..
Новиков сделал вид, что не понял намека.
- Приказ отдал я. Пора научиться жить на войне с относительным
удобством. - И пошутил как будто: - Скоро будем спать на чистых простынях,
Порохонько, я вам обещаю.
Порохонько протиснулся к землянке. Свалил со спины ворох и вдруг
понимающе, сурово даже, оглянулся в темноту, поглотившую комбата. Первым
признаком надвигавшегося боя (он знал это) была странная спокойная
веселость Новикова.
Стояла полная предрассветная тишина. Немцы молчали.
За полчаса до рассвета Овчинникову доложили, что все готово: огневая
отбыта в полный профиль, к высоте проложена связь, выставлены часовые.
Овчинников, разбуженный сержантом Сапрыкиным, некоторое время лежал на
соломе в блиндаже, окутанный мутной дремотой, как паутиной, а когда сел,
от движения заболели мускулы на спине, спросил не окрепшим после сна
голосом:
- А второе орудие? Доложили о готовности?
- Нет еще.
В землянку входили истомленные солдаты с землистыми лицами, щурились на
свет. На снарядном ящике в тепло-сыром воздухе неподвижными фиолетовыми
огнями горели немецкие плошки. Стояли, дымясь, котелки, мясные консервы,
огромная бутыль красного вина. Телефонист Гусев, наклоняя стриженую
голову, ложкой носил из котелка к губам горячую пшенную кашу, дул,
обжигаясь, на ложку.
Сержант Сапрыкин резал буханку черного хлеба, прижав ее к груди,
оттопырив локоть; не соразмеряя силу, так нажимал на нож, - казалось,
полоснет себя острием. Хозяйственно раскладывая крупные ломти на ящике,
посоветовал с домовитым покоем в голосе:
- Поужинайте, товарищ лейтенант. С вином. Капитан Новиков прислал.
Садитесь, ребятки.
- Есть не хочу.
Овчинников налил из бутылки полную кружку вязкого на вид вина, жадно
выпил терпкую спиртовую жидкость, весь передернулся:
- Фу, дьявол, дрянь какая! Повидло прислал! А ну, Гусев, командира
второго орудия старшего сержанта Ладью!
Гусев вытер поспешно губи - он, как ребенок, измазал их пшенной кашей,
- сорвал трубку с аппарата, подул в нее, как на ложку, заговорил баском:
- Ладью, Ладью, давайте Ладью... Спите? А нам неясно, что вы делаете. -
И, недоуменно пожав плечами, протянул трубку Овчинникову. - Он... музыку
какую-то слушает... С ума посошли.
- Какая там еще музыка у тебя, Ладья? - лениво спросил Овчинников,
услышав по проводу близкий, как бы щелкающий голос командира второго
орудия. - Трофеи, может, виноваты? Как у вас там? Почему вовремя не
докладываете? А если все в порядке, докладывать надо. Ладно, послушаем
музыку. Какая еще музыка?
Встал, застегнул шинель на сильной, плотно слитой из мускулов, чуть
сутуловатой фигуре, спросил тоном приказа:
- Лена где, у орудия?
И, не ожидая ответа, вышел из блиндажа.
Был тот кристально тихий час ночи, когда переместились звезды в
позеленевшем небе, прозрачно поредел воздух над безмолвной землей и
особой, острой зябкостью влажного рассвета несло от темной травы на
бруствере, от стен ходов сообщения, от мокро блестевших лопат в ровике.
Поеживаясь от сырости, Овчинников мягкими шагами подошел к орудию,
оттуда донесся негромкий разговор. На станине неясно чернел силуэт
часового. По неуклюжей позе узнал Лягалова - на коленях железом отсвечивал
автомат. Рядом на снарядном ящике сидела Лена, на плечи накинута
плащ-палатка. Лягалов говорил, вздыхая, голос звучал сонно, ласково:
- Не женское это дело - война. Какое там! Мужчину убьют - это
туда-сюда, его дело. А женщина - у ней другие горизонты. У меня тоже
старшая дочь, Елизавета. Тоже, извиняюсь, фыркальщица, студентка... Парни
за ней табунами ходили на Кубани-то. А разве могу я головой представить,
что она вот тут бы, как вы, сидела? Не могу! Нет, не могу! Двести бы раз
вместо нее согласился воевать! А вы откуда сами-то? Учились где? Школьница
небось?
- Я из Ленинграда, училась в медицинском институте. Вы сказали -
фыркальщица? - спросила Лена. - А что это значит?
- Да такая, чуть что - фырк. И пошла... Я не говорю про вас.
Лена засмеялась тихим смехом, охотно засмеялся и Лягалов, поглаживая
большой крестьянской рукой своей автомат, точно лаская его, спросил:
- А родители как у вас?
- Я одна, - сказала Лена. - Нет, лучше один раз воевать, но навсегда. Я
раньше представляла фашизм только по газетам. Потом увидела все сама. Нет,
с ними должны воевать не только мужчины, но и женщины, и дети. Один раз. И
навсегда! Иначе нельзя жить.
Замолчали.
- Лягалов! - строго позвал Овчинников и мягко подошел к ним. - Идите
отдыхайте! Я побуду здесь. Леночка, мне поговорить с вами необходимо.
Лягалов в нерешительности потоптался, с неуклюжестью заковылял от
орудия, растерянно взглядывая на подвижно-темную фигуру Лены, исчез в
ровике. Подождав немного, Овчинников сел на ящик, почти касаясь плеча
Лены, вынул из кармана кожаный трофейный портсигар, предложил, игриво
улыбаясь:
- Покурим, что ли, Леночка? В рукав...
- Не курю, Овчинников.
- Та-ак... Значит, мило шутили надо мной? Что ж, очень приятно, можно
сказать, - проговорил он по-прежнему игриво-простодушно, однако, казалось,
не без усилия владея голосом, и спросил еще: - Может, перед комбатом
форсили?
Она сидела невнимательная, едва заметно хмуря брови, спросила:
- Ничего не слышите? - И повернулась в сторону озера. - Послушайте. Что
там у них?
Овчинников не понял.
Низко и свинцово, подступая из темноты блестел край озера. Серая,
застывшая по-осеннему, уже затянутая туманцем вода не отражала высоких
звезд, кусты на берегу, откуда всю ночь стреляли пулеметы, стояли
затаенно, неподвижно. Тишина рассвета осторожно прижалась к холодеющей
земле, к озеру. И тотчас Овчинников с тревогой и недоверием услышал, как
сквозь узкую щель в земле, нежные, звенящие звуки саксофонов, дробный
грохот барабанных палочек, сентиментально-томный женский голос пел о
чем-то томительно-незнакомом. Внезапно появилось такое чувство, будто там,
у озера, приемник немцев поймал случайную, с другой планеты, музыку
(которую слышали и возле орудия старшего сержанта Ладьи). Сразу возникшая
мысль у Овчинникова о том, что у немцев не спали в эти самые крепкие часы
сна, неспокойно и подозрительно насторожила его.
Он сидел несколько минут, прислушиваясь. Слева от орудия, очень далеко,
за ущельем; в горах, мягко тронули тишину пулеметные очереди, витиеватым
узором вплелись автоматные строчки и кругло ударили танковые выстрелы. В
той стороне четвертые сутки шел бой в районе Ривн. Потом все смолкло.
Сразу смолк и патефон у немцев. Безмолвие лежало там.
- Что вы, Леночка? - сказал Овчинников небрежно. - Обыкновенная
обстановка. Вам-то что за забота? Серьезно обещаю вам - прекрасные духи
достану. Встречались - не брал. А вот эту штучку взял. Хороша? Хотите,
подарю?
Откинул полу шинели, вынул из кармана нагретый теплом тела, игрушечно
блестевший перламутром рукоятки маленький, в ладонь, пистолет, подбросил
его на руке, сказал:
- Немка военная какая-то носила. Даже себя убить, должно быть,
невозможно. И ранить нельзя, а так вещь, вроде игрушки. У вас оружия нет,
возьмите...
- Ну-ка покажите.
Лена легко скинула влажно зашуршавшую плащ-палатку, чтобы не сковывала
движения, и будто разделась перед ним. Он увидел четко вырезанные среди
свинцового свечения озера ее узкие плечи, тонкую шею; миндальный запах
волос, как бы обещающий сокровенную близость гибкого, крепкого тела,
коснулся Овчинникова при повороте ее головы.
- Дамский "вальтер", - услышал он голос Лены. - Это действительно
игрушка.
Он смутно слышал ее голос, как сквозь воду, и только остро и ревниво
мелькнувшая в его сознании мысль о том, что она хорошо знала то, чего не
знали другие женщины, что она холодна и недоступна из-за его
нерешительности, отозвалась в нем нетерпеливой дрожью, в прерывистом
шепоте его:
- Как гвоздь вошли в сердце, Леночка. Клещами не вытащишь. Я тебя
никому не дам, никому не дам!..
И сильно, по-мужски опытно обнял ее, рука, уверенно лаская, скользнула
от груди к тайно теплым, сжатым бедрам. Он так резко повернул ее к себе,
до близости плотно прижал грудью, что она откинула голову, замотала
головой. Он начал порывисто, колюче жадно целовать ее холодный,
сопротивляющийся рот, зубами стукаясь о стиснутые ее зубы.
- Леночка, Леночка...
Она упруго вырвалась, вскочила, ударила изо всей силы его по виску и
еще раз ударила с перекошенным лицом, сказав страстно и зло:
- Дурак, глупец! Убирайся к черту! Иначе я не знаю, что сделаю!..
Он сидел оглушенный, гладя одеревеневшую от ударов щеку, потом внезапно
засмеялся удивленно, подставил лицо, дрогнули ноздри его крупного
крючковатого носа.
- Еще... ударь... еще!.. Сильней ударь!
Она шагнула к нему.
- Да, ударю!
- Товарищ лейтенант, к телефону вас. Немедленно! - послышался робкий
голос Лягалова, и Лена и Овчинников оба одновременно увидели в посеревшем
воздухе силуэт головы над ровиком.
- Кто еще там? Лягалов? Подсматривали? - гневно спросил Овчинников. - Я
спрашиваю: подсматривали?
- Никак нет, - сдерживая зевоту, ответил Лягалов. - Живот у меня. По
своей нужде вышел. Комбат вас... А я на пост встану.
Овчинников до странности быстро потух, лишь колючий подозрительный
блеск горел в зрачках. Он косо взглянул на белеющее лицо Лены и, ссутулив
плечи, сказал:
- Можешь идти спать к разведчикам. Иди. Мы им в подметки не годимся.
Покажи им класс.
И мягкими, щупающими шагами двинулся к ровику, мимо Лягалова, вошел в
душный, наполненный храпом блиндаж. Телефонист Гусев сидел в сонной
полутьме и, все время сползая спиной по стене, усиленно разлеплял веки.
Трубка лежала на коленях. Овчинников схватил трубку, не остывший еще от
возбуждения, проговорил:
- Второй у телефона!
- Почему не докладываете о проходе? - спросил голос Новикова. - С
саперами связался? Что молчишь?
- За мою жизнь беспокоитесь? - произнес Овчинников, беспричинно злясь
на этот спокойный голос Новикова (сидит себе в коттедже и водку пьет!). -
Я приказ выполняю! Отсюда драпать не собираюсь! За меня не беспокойтесь!
Именно за меня!
- Если прохода не будет, отдам под суд! - тихо и внятно сказал Новиков.
- Именно за тебя я не беспокоюсь.
- А-а, куда угодно! Хоть под суд, хоть к дьяволу!
Он сидел на нарах, узколицый, с вислым носом, расставив мускулистые
руки, самолюбиво сжав тонкие губы, - был похож на взъерошенную хищную
птицу.
- Да тут чего порох рассыпать? Схожу я к саперам, обойдется. Ложитесь,
товарищ лейтенант, я потопаю потихоньку...
Только сейчас Овчинников заметил сержанта Сапрыкина. Наклонясь в углу
над снарядным ящиком, он, добродушно улыбаясь, приклеивал к сильно
потертому, помятому партбилету отставшую фотокарточку: крупное лицо,
мягк
...Поділитися у соцмережах
