Жанр: Лирика
Сборник
...о сразу
трезвея, прошептал перехваченным голосом:
- Товарищ капитан... вы?!
Возле столика стоял капитан Мельниченко в новом парадном кителе, прямо
в глаза сверкавшем орденами, погонами, золотыми пуговицами. "Зачем он
здесь? Неужели следил за мной? Почему он в парадной форме? - как во сне
мелькнуло у Бориса, и он вспомнил тут же: - День артиллерии, кажется".
- Что вы так удивились? Это я, - снимая фуражку, сказал Мельниченко. -
Увидел вас в окно и зашел. Что вы стоите, Борис? Садитесь, пожалуйста.
Здесь ведь все сидят.
- В окно? - прошептал Борис с чувством невыносимого стыда, готовый
рукой смахнуть все, что было на столе. "Нет, неужели он с целью приехал на
вокзал? Но с какой целью?" - снова скользнуло у него в сознании.
Но, точно поняв эти невысказанные мысли Бориса, Мельниченко отодвинул
свободный стул, спросил:
- Можно?
- Да...
- Удивлены, Борис? Но мы, очевидно, встретились с вами потому, что
хотели увидеть одного и того же человека. Правда, он не присылал мне
телеграмму. Но мне хотелось его увидеть.
Борис опустился на свое место, глядя в стол, проговорил:
- Старшего лейтенанта Сельского? Зачем?..
- Из любопытства, - сказал Мельниченко. - Я хотел взглянуть на него
издали. Но вы не пришли, а я не знаю его в лицо.
- Я... не пришел... - Борис замолчал, у него давило в горле, трудно
было говорить.
И он поднял взгляд. В синих глазах капитана - они казались сейчас очень
синими на загорелом лице - не было того холода, равнодушия, как это было
несколько часов назад, когда Борис просил увольнительную, они смотрели
вопросительно, чуть-чуть сожалеюще, - и горячая, душная спазма вцепилась в
горло Бориса, мешала дышать ему, и он выговорил сдавленным, чужим голосом:
- Вы не думайте... что я пьян...
- Я ничего не подумал, - ответил Мельниченко. Он видел: за ближними
столиками перестали есть и начали пристально смотреть на них, на курсанта
и офицера, точно ожидая скандала. - Присоединюсь к вам, Борис. Попрошу
вас, принесите водки, - громко сказал капитан официанту, который тоже не
спускал внимательного взгляда со столика, как только за него сел этот
увешанный орденами офицер-артиллерист.
- Ну что ж вы будете - коньяк или попробуете водки? - спросил
Мельниченко после того, как официант принес графинчик; и Борис, испытывая
непривычную для себя, унизительную скованность, ответил:
- То, что и вы.
- Когда-то это носило свое название - фронтовые сто грамм. -
Мельниченко задумался на миг, разлил в рюмки, сказал: - Ну, за День
артиллерии! За "бога войны". Так, что ли?
- Да, товарищ капитан... - выдавил Борис и, сдерживая дрожь руки, взял
рюмку и одним глотком выпил водку, потянулся сейчас же к папиросам.
- Запейте боржомом, тоже неплохо, - посоветовал Мельниченко и налил в
фужеры боржом. - Когда-то этой роскоши не было.
- Разрешите курить? Я не пьян...
- Это не имеет значения, - проговорил Мельниченко, сжимая пальцами
фужер с боржомом. - Слушайте, дружище, вот что мне хочется вам сказать,
если это вам интересно. Заранее предупреждаю - никакой нотации я вам
читать не собираюсь. Вы не мальчик, не со школьной скамьи и воевали не
один день. А это много значит. Поэтому и хочу, чтобы вы знали, что я думаю
о вас. Все бы я мог отлично понять, всю жажду самоутверждения, что
является совсем не последним делом в ваши годы. Могу представить, как вы
воевали, и не только по вашим орденам. Было бы глупо, Борис, просто
чудовищно было бы, если бы все люди превратились в сереньких и одинаковых
и если бы исчезло, например, честолюбие, как это ни парадоксально. Да,
согласен: честолюбие - это стимул, импульс, рычаг, наконец. И будем
считать лицемерием утверждение, что преступно и вне нашей морали на голову
выделяться из общей массы. Это философия посредственности и серости,
утверждение инертности. Нет, у каждого равные возможности, но разные
данные... Все это для меня аксиома. Вы меня, конечно, понимаете?
- Да, товарищ капитан.
- Но, как это опять ни парадоксально, Борис, есть успех, который нужен
всем, но есть успех, который нужен только себе. И это уже не
самоутверждение, а, если хотите, тщеславная возня. Это тоже ясно?
- Товарищ капитан! - нетвердо выговорил Борис, и побелевшее лицо его
дернулось. - Зачем вы это говорите?
- То, что я сказал, - правда, и уж если говорить более грубо, то через
год после войны вы стали трусом, Борис, потенциальным трусом перед жизнью
и перед самим собой. Именно вот это и хотел я вам сказать.
- Товарищ капитан... Я никогда не был трусом!
- Не были, Борис, но стали! Потому что самое страшное то, что вы своего
друга предали, жестоко и беспощадно предали...
- Товарищ капитан!.. - Борис вскочил и вдруг с искривленными губами,
чувствуя какую-то гибельно подступившую темноту перед собой, выхватил
трясущимися руками деньги из кармана, бросил их на стол и, натыкаясь на
стулья в проходах, ссутулясь, как ослепший, выбежал из зала.
Смутно видя лицо гардеробщика, он машинально схватил поданную им шинель
и, на ходу надевая ее, шатаясь, вылетел в холодный сумрак улицы.
Мелькали фонари, освещенные окна, толпы народа зачем-то стояли на
улицах, у подъездов, на перекрестках, глядели в небо, где расширялись над
крышами дальние светы, но все это как бы скользило в стороне, проходило
мимо его сознания.
Уже обессиленный, он добежал до знакомого, едва различимого за тополями
дома, позвонил на втором этаже судорожными, длительными звонками и здесь,
в тишине лестничной площадки, не без труда пришел в себя, непослушными
пальцами застегнул шинель, поправил фуражку; сердце тугими ударами
колотилось, казалось, в висках. А за окнами пышно и космато разрывались в
небе низкие звезды ракет, мерцали над деревьями - и он тогда вспомнил, что
сегодня праздничный карнавал в парке, а это, видимо, иллюминация.
"Что же это я? Она не ждала меня!.. - говорил он сам себе. - Что она
подумает?"
Ему открыли дверь, и тихий ее голос вскрикнул в полутьме передней:
- Борис? Это ты?..
И он вошел, еще не в силах вымолвить ни слова, а Майя, отступая в
комнату, по-будничному вся закутанная в белый пуховый платок, смотрела на
него не мигая темными, неверящими, испуганными глазами.
- Борис... я знала, что ты придешь. Мы поговорим. Никого нет дома...
Проходи, пожалуйста. Я знала...
А он, покачиваясь, неожиданно упал на колени перед ней и, пригибая ее к
себе за теплую талию, крепко прижимаясь лицом к ее ногам, заговорил
отрывисто, с отчаянием, с мольбой:
- Майя! Ты только пойми меня... Майя, я не мог раньше... Я не знаю, что
мне делать... Что мне делать?
- Ты пьян? - чуть не плача, проговорила она и почти со страхом
отстранилась от него. - Ты не приходил, а я... Я одна... целыми днями жду
тебя, не хожу в институт. Ты ничего не знаешь - у меня должен быть
ребенок!..
Она заплакала, жалко, беспомощно, зажимая рот ладонью, отворачиваясь,
пряча от него лицо.
"Вот оно... Это выход! - подумал Борис. - Только здесь я нужен, только
здесь!"
И, обнимая, целуя ее колени, он говорил исступленно охрипшим,
задыхающимся шепотом:
- Я давно хотел... Теперь ты моя. Я только тебя люблю, только ты мне
нужна. Ты понимаешь меня, понимаешь?..
24
Когда они взбежали на горбатый мостик, видя сверху танцующих возле
летней эстрады, праздничное гулянье в парке было в разгаре - серии ракет
взлетали в черное уже небо, искры разноцветной пылью осыпались в тихие
осенние пруды, на крыши сиротливо пустынных купален, заброшенных до лета;
опускаясь с высоты, трескучий фейерверк медленно угасал над темными
деревьями, над аллеями, над куполом этой летней эстрады, где хаотично
шевелилась толпа, гремел духовой оркестр.
В этот день он впервые зашел к Вале домой, зная, что здесь жил капитан
Мельниченко, и не без волнения ожидал официального приема, но вынужден был
полчаса просидеть один в столовой, потому что Валя, впустив его, сейчас же
ушла в свою комнату, прокричав оттуда:
- Алеша, пострадай, я переодеваюсь! Пепельница на тумбочке, возьми!
Он, благодарный ей за эту нехитрую догадливость, нашел пепельницу и тут
же почувствовал странное облегчение оттого, что все оказалось проще, чем
ожидал, оттого, что он будто считался частым гостем в этом доме. Затем
кто-то поскребся в дверь, и, лапой надавив на нее, в столовую из кухни
пролез сквозь щель огромный заспанный кот, лениво мяукнул, с любопытством
пожмурился на Алексея и, замурлыкав, стал делать восьмерки вокруг его ног,
потерся боком о шпору и после этого изучающе понюхал ее, стараясь не
наколоть себе нос.
- Кто ты? Как зовут тебя? - спросил Алексей и потрепал кота. - Давай
познакомимся, что ли?
- Алеша, ты истомился? Я уже...
Дверь в другую комнату была полуоткрыта, и он услышал, как там ожили,
простучали каблуки, и вышла Валя, уже одетая, готовая; летнее солнце
оставило на ее волосах свои следы - они стали еще светлее; и эти волосы, и
не совсем пропавший загар на ее лице напомнили ему вдруг о том знойном дне
и о той июльской грозе за городом, когда от ее влажных волос пахло
дождевой свежестью, увядшей ромашкой и он обнимал ее за вздрагивающие
плечи, целуя ее холодные губы... Он все поглаживал тершегося о шпору кота,
не мог сразу избавиться от того ощущения ее мокрых волос, ее губ, а она,
оглядев себя, подтянуто прошлась перед ним.
- Хочу быть красивой ради тебя, цени это! Знаю, что ты плохо танцуешь,
но сегодня я командую, и ты полностью будешь мне подчиняться. Согласен?
В тот миг, когда над эстрадой с шипением, потрескиванием широкой стаей
всплыла серия ракет, озарила воду и деревья, рассыпалась мерцающим
фантастическим светом и длинные огни стали падать в пруд, как кометы,
Алексей проводил зеленые нити взглядом, обернулся к Вале, спросил:
- Ты, конечно, хочешь танцевать?
- Знаешь, - ответила Валя решительно, - я сейчас сниму туфлю и
подфутболю ее в пруд. Не до танцев...
- А что случилось?
- Ужасно жмет. Знаешь, иногда новые туфли могут испортить все
настроение. Что с ней делать? Досада какая!
- Подожди, - сказал Алексей. - Дай я посмотрю. Может быть, мы
что-нибудь придумаем...
- Ничего ты с ней не сделаешь.
- Я все-таки попробую.
- Ну попробуй! Можно, я обопрусь на тебя?
Она слегка оперлась рукой на его плечо, нагнулась, потом, балансируя на
одной ноге, посмотрела на снятую туфлю, проговорила со вздохом:
- Вот! - и, теперь уже крепко опершись на его плечо, вспрыгнула и села
на перила мостика, подобрала под себя ногу в чулке.
- Держись за меня и не упади в пруд, я сейчас, - сказал Алексей.
Ее глаза с улыбкой задержались на его лице, а он сосредоточенно вертел
туфлю в руках, сначала не зная, что с ней делать, туфля же еще хранила
живое тепло, была узенькой, лаковой, какой-то беспомощной от этого - и он,
ни разу в жизни не имея дела с этими хрупкими женскими вещами, наконец
решился и начал растягивать задник осторожно; что-то треснуло в ней, и
Валя ахнула даже.
- Ну конечно! Теперь я осталась совсем без ничего. Надо же приложить
свою силу. Это ведь туфля - не орудие! Дай, пожалуйста, иначе останусь
босиком... - Она спрыгнула с перил, потопала надетой туфлей, договорила с
опущенными ресницами: - Ну ладно уж. Спасибо, - и, прощая, подняла на него
глаза, словно чем-то синим осветив на миг, а он, мысленно ругая себя за
свою медвежью услугу, готовый сказать, что его фронтовых денег, полученных
за подбитые танки, хватит на десяток пар туфель, взял ее под руку, спросил
с озадаченностью:
- Все-таки тебе можно так ходить?
- Конечно. Пошли, - закивала она. - Но, знаешь, танцевать не будем.
Они брели по аллеям мимо толп танцующих, среди потока масок, среди
смеха и огней; им обоим было тревожно немного: Алексею - от
рассеянно-ласкового, затуманенного взгляда Вали, оттого, что покорная рука
ее доверительно лежала на его рукаве; ей - оттого, что казалось, будто она
снова плывет с ним по той теплой реке, как в ту звездную ночь, а под ними
жуткая, чернеющая глубина.
- Ты что-нибудь помнишь? - спросила она шепотом.
- Все.
Впереди над вершинами деревьев катился, мчась на одном месте, огненный
круг "чертова колеса", там разносился озорной визг, и Валя, сильно сжав
локоть Алексея, снова сказала шепотом:
- Нет, ты ничего не помнишь.
Здесь откуда-то из толпы неожиданно вынырнули Виктор Зимин и Ким
Карапетянц, оба потные, на погонах поблескивало конфетти, закричали
одновременно:
- Дмитриев! - Но, заметив Валю, тотчас же переглянулись, сделали
углубленно-серьезные лица, и Зимин покраснел. - А-а, ты не один! Извините,
пожалуйста!
- Это мои друзья, - представил Алексей. - Познакомьтесь!
Валя протянула руку, сказала:
- Я рада...
Зимин и Карапетянц, разом вытянувшись, откозыряли, поочередно пожали ее
руку и, чувствуя крепкое ответное пожатие, несколько смущенно назвали
фамилии, потом подумали и назвали свои имена.
- Где вы были? - спросил Алексей и чуть не засмеялся, уловив после
своего вопроса неловкое переминание товарищей.
- Мы? - спросил Карапетянц солидно.
- Мы? - спросил Зимин и скосился на "чертово колесо", однако
Карапетянц, предупреждая его, кашлянул дипломатично.
- Вы были на "чертовом колесе"? - сразу догадалась Валя. - Хорошо там?
- О, замечательно! - с искренним восторгом воскликнул Зимин. - Очень
хорошо! Знаете, оттуда весь парк виден, ракеты, огни!..
Карапетянц же, не разделяя этого восторга, договорил совершенно
серьезно:
- А когда кто-то завизжал в другой кабине, Витя хотел открыть дверцу и,
понимаешь, спасать!
- Вот уж не так... Зачем ты преувеличиваешь как-то... - сконфузился
Зимин. - Ну, до свидания, мы должны идти, Ким. Нам надо. - И необъяснимо
почему обратился к Вале по всей форме: - Разрешите идти?
- Конечно.
Они так же мгновенно исчезли в толпе, как и появились, и Валя сказала
улыбаясь:
- Какие славные ребята! Это самые младшие?
- Самые младшие.
Слева, на площадке аттракционов, колыхалась под фонарями толпа; возле
нее шныряющими стайками бегали мальчишки, лезли на деревья, на спины
людей, стараясь через их головы увидеть все, что делалось за барьером;
соединенный хохот и гул голосов волной проходил по сгрудившейся толпе и
замирал; иногда в короткой тишине слышались вопросы:
- Промазал? Промазал?
- Что здесь происходит? - спросил Алексей какого-то бедового вида
остроносого мальчишку в кепке с пуговкой.
- Соревнование снайперов, товарищ военный! Гляньте-ка!
- Давай посмотрим, - предложила Валя. - Это интересно.
Они протиснулись сквозь толпу к перилам, потом услышали один за другим
сухие и звонкие щелчки, увидели холодную глубину тира, освещенную
электрическими лампочками; сразу чуть-чуть запахло порохом и мокрыми
опилками. Оказывается, стреляли двое военных; один из них, судя по эмблеме
на погонах, курсант автомобильного училища, с неподвижным, равнодушным
лицом, белобровый, весь как бы непроницаемый, стоял перед барьером,
опершись на духовое ружье, в уголке тонкого рта зажата потухшая папироса;
новенькая фуражка была сдвинута на затылок; другой - лежа грудью на
барьере, со старанием целился, долго устраивая локоть, шинель неуклюже
коробилась на широкой его спине.
Раздался выстрел. Пулька щелкнула в глубине тира.
По толпе наблюдателей опять прокатился шум, хохоток, вокруг на разные
голоса неистово закричали мальчишки:
- Мазила! В белый свет как в копейку! Куда стреляет?
- Пушку ему дайте, он из пушки трахнет!
Довольно пожилой, усатый, кряжистый человек в солдатской шинели без
погон и без ремня слегка толкнул плечом Алексея, выговорил с азартом и
огорчением:
- Что ж это, а? Шестой раз мажет! Ишь новую моду взял! Из вашего
училища, должно?
- Да, артиллерист, Алеша, смотри, - сказала Валя. - Ты его знаешь?
Стрелявший положил ружье, потирая пальцем переносицу, полуобернулся к
зрителям, и Алексей, к своему удивлению, узнал Полукарова - тот, как будто
не видя толпы позади барьера, не слыша криков мальчишек, все потирал на
переносице след от очков, не выказывая никакой заботы. "Что его занесло
сюда?" - подумал Алексей сначала недовольно, но тут же при виде
заведующего тиром не мог сдержаться и рассмеялся. Заведующий тиром,
круглый, лысый, как бильярдный шар, театрально разведя руками перед
Полукаровым, подкатился на коротких ножках к автомобилисту, услужливо и с
особой ловкостью зарядил ружье и послал в глубину тира воздушный поцелуй.
- Прошу снайперский выстрелик!
В ответ автомобилист промычал невнятное, пожевывая папиросу, вроде бы
совсем неохотно уперся локтями в барьер - и мгновенно выстрелил. Дальняя
фигурка медведя кувыркнулась среди мишеней. Зрители загудели:
- Враз поддел, глаз вострый! Главную мишень колупнул!
- Вот этот... по-нашему! - одобрительно крякнув, заявил усатый человек.
- Эх, артиллерист! Бе-еда. Стрелок с тыловой кухни!
- Ты знаешь этого артиллериста? - повторила Валя. - Ты почему смеялся,
Алеша? Он кто?
- Очень хорошо знаю, - ответил Алексей, затем стиснул ей руку, и она
заметила: лицо его чуть-чуть изменилось. - Валюта, подожди минуту. Я
сейчас, - сказал он и с тем же выражением лица подлез под перила,
приблизился к самому барьеру, встреченный неудовольствием заведующего
тиром:
- Товарищ дорогой артиллерист, тут соблюдать порядок надобно, прошу вас
культурно!..
- Мы вместе, - сказал Алексей. - Все будет как надо.
Была очередь Полукарова, и он уже навалился грудью на барьер,
приготавливаясь стрелять, но, отвлеченный административным замечанием
заведующего тиром, повернул большую свою голову, близоруко щурясь,
проговорил:
- Дмитриев? Ты чего? Откуда ты?
- Дай, Женя, я достреляю твои патроны, устал ждать свою очередь, -
вполголоса сказал Алексей. - Это таким образом можно сделать? - обратился
он к заведующему тиром. - Надеюсь, это не нарушит культурного
обслуживания?
- Это ваше личное дело, за патроны заплачено...
Заведующий с приятностью в лице пожал округлыми плечами; автомобилист
же смерил Алексея заинтересованно-оценивающим взглядом, выплюнул
изжеванную папиросу, одним щелчком мизинца сдвинул фуражку на затылок,
теперь она держалась на его голове лишь чудом, но спросил довольно-таки
безразлично:
- Свежие артиллерийские силы? Или хочешь закрыть грудью амбразуру?
- Попробую. - Алексей отстранил Полукарова, взял ружье, оглядел мишени.
- В какие фигуры можно стрелять?
- На выбор хочешь? - по-прежнему без эмоций удивился автомобилист. -
Давай. В трубу крейсера. В бегущего волка... В крутящуюся мельницу. Даю
пять форы... Начинай!
- Форы не нужно, - ответил Алексей и, наслаждаясь этим моментом
предвкушения, сам зарядил два ружья. - Начнем, - быстро проговорил он и,
тщательно прицелясь, стоя выстрелил. - Раз, - сказал Алексей. - Считай,
автомобилист...
- Ай-яй-яй! - ответил вместо автомобилиста заведующий тиром.
Труба крейсера упала. Алексей тотчас поднял другое ружье - и после
второго звонкого щелчка в глубине тира вращающиеся крылья мельницы
скрипнули и остановились. За спиной было тихо - ни шепота, ни возгласа
одобрения. Автомобилист, по-гусиному вытянув шею в сторону мишеней, резким
жестом надвинул козырек фуражки на брови, но, сдержавшись, протянул с
ленцой в голосе:
- От сотрясений валятся. Хите-ер!
- Правильно, кто-то из артиллеристов тир качает, - согласился Алексей.
- Сколько еще осталось несбитых фигур? Две? Полукаров, дай мне два
патрона.
- Ай-яй-яй, два патрона?
Заведующий тиром с услужливой торопливостью высыпал перед ним кучку
патронов, и Алексей, испытывая прежнее удовольствие от своей веселой
уверенности, опять зарядил два ружья. Затем, поочередно поднимая их,
выстрелил по оставшимся мишеням. Дважды щелкнули пульки будто по возникшей
недоверчивой тишине, и тут первыми разом засвистели, заорали, как на
стадионе, мальчишки, задвигались в толпе, когда он, положив на барьер
ружье, спросил автомобилиста:
- Теперь все?
- Тама! Точно! Ни одной мишени! - подтвердило несколько голосов.
Уже полностью удовлетворенный, Алексей перепрыгнул через перила; и
Валя, поджидая его возле тира, с изумлением увидела, как мальчишки
закипевшим водоворотом закрутились перед ним, дружно крича: "Как фамилия?
Как фамилия? Вы снайпер?" - тогда он сказал им что-то; один из них,
бедового вида, в кепке с пуговкой, ответил "Есть!" - и водоворот этот
двинулся по аллее в сторону набережной.
- Ты хвастунишка! - улыбаясь, заговорила Валя. - Ты же испортил жизнь
автомобилисту, видишь, он куда-то исчез. Он умрет от огорчения... Придет в
училище, ляжет на кровать и умрет от горестных воспоминаний. Ой, не могу!
Она так засмеялась, что слезы выступили на ресницах.
- Как он надвинул козырек на глаза! Словно его кто-то по затылку
ударил!
В это время к ним подошел Полукаров; хмурый, взъерошенный, виновато
щурясь, он хотел что-то сказать Алексею, но не сказал и стал
раскланиваться с подчеркнутой воспитанностью, стесненный, видимо,
присутствием Вали.
- Ладно, Женя, прости, что я тебе помешал, но, кажется, все в порядке,
- проговорил Алексей.
- Он так плохо стреляет? - разочарованно спросила Валя, когда они пошли
по аллее, не выбирая заранее направления.
- Он близорук. Стеснялся надеть очки, наверно.
Валя сказала тихо, взяв его под руку:
- А каков ты, хвастун, а? Правда, ты сумел расположить сердца зрителей
к себе. Я все видела.
Он ответил полушутливо:
- Я этого и хотел. Пусть знают, как стреляют артиллеристы. Это все-таки
марка фирмы.
- На войне тоже была эта марка фирмы?
- Да. Только на войне далеко до хвастовства. Там было дело. Нет, не
дело, а страшная работа.
Над деревьями небо фиолетово вспыхнуло, раскололось фейерверком; они
оба посмотрели туда, и Алексей, проследив за дымными нитями впереди, после
короткого молчания заговорил снова:
- Странно самому - даже вот эти ракеты напоминают ночь на передовой,
хотя я совершенно ясно знаю, что войны нет, что я с тобой в парке и все
отлично... А насчет стрельбы ты не думай, что я стреляю особенно. Правда,
до артиллерии я случайно месяц пробыл в снайперской, но снайпера из меня
не получилось. Кстати, мой друг Толя Дроздов за тридцать шагов попадает из
пистолета в гривенник... Без всякой снайперской школы. Прекрасно стрелял
Борис из автомата. У него очень точный глаз.
Замедляя шаги, Валя прикусила губу, сбоку наблюдая за Алексеем,
спросила:
- А ты наконец можешь мне сказать, что у вас произошло с Борисом? Ведь
что-то произошло? Или это тайна?
- Нет, это не тайна, - ответил Алексей. - Но мне не хочется говорить об
этом. Просто, когда теряешь друга, становишься как-то беднее. Это я понял.
Тут из боковой аллеи с шумом, топотом подбежала к ним группа
запыхавшихся мальчишек, и, как показалось Вале, предводитель их, тот
самый, бедового вида, в клетчатой кепке с пуговкой, возбужденно шмыгнул
носом, выпятил по-военному грудь и, задыхаясь от усердия, выкрикнул:
- Товарищ снайпер, ваши товарищи на набережной. Там много курсантов из
артиллерийского училища! Ваше приказание выполнено!
Валя только повела удивленными смеющимися глазами на Алексея, а он даже
не улыбнулся, приложил руку к козырьку, ответил без тени шутки:
- Спасибо, друзья, можете идти.
- Есть идти! - И мальчишки эти, видимо весьма довольные выполненным
приказанием, гурьбой кинулись назад к боковой аллее в направлении
аттракционов.
А эта дальняя глухая аллея, по которой шли они без направления, была
темноватой, как шалаш, засыпанной кучами давно опавшей листвы, и было
непонятно, как мальчишки нашли здесь Алексея. По-осеннему тут шуршало,
похрустывало под ногами, горел одинокий фонарь в черных ветвях, над
безлюдными скамейками, и везде: в шорохе листьев, в запахе сырости, в
оголенном свете фонаря - был ноябрь.
- Вот видишь, - вдруг сказал Алексей весело, - мальчишки, оказывается,
все знают. Пойдем, познакомлю тебя с друзьями. Они должны тебе
понравиться, я уверен. Толя Дроздов, Саша Гребнин, Миша Луц, Степанов. Ты
их увидишь.
Справа был маленький пруд, в нем отраженно качался у берега искристый
круг фонаря, на середине загорались и гасли отдаленные звезды ракет, а под
обрывом, в густо-темной недвижной воде собрались целые плоты из кленовых и
каштановых листьев, и дуло пронизывающим холодком от этого уже нелетнего
пруда.
- Мальчишки, снайпер... черт знает что! - проговорила Валя и неожиданно
повернулась к нему, взялась за борта шинели, коснулась губами его щеки. -
Ты знаешь... я тебя сегодня особенно люблю.
В двенадцать часов дня капитан Мельниченко начал обход дивизиона и
только в половине второго спустился в офицерскую раздевалку, надел шинель,
вышел в главный вестибюль.
Стоял солнечный день в предвременье мороза.
Был час обеденного перерыва, затихший во время занятий училищный корпус
наполнялся жизнью: зазвучали голоса в кубриках батарей, застилались
папиросным дымом курилки, в комнату оружия несли буссоли, прицелы,
артиллерийские круги, планшеты, а на дворе, возле гаража, натруженно
ревели моторы; курсанты, вернувшиеся с полевых учений, отцепляли орудия от
машин, вкатывали их в автопарк. По этажам пронеслась команда дежурного по
дивизиону:
- Приготовиться к обеду!
Мельниченко стоял в главном вестибюле, пропуская мимо себя огневые
взводы, отвечая то и дело на пр
...Поділитися у соцмережах
