Жанр: Лирика
Сборник
...без слез плачущими глазами. -
Жив, сынок?..
И Кондратьев внезапно почувствовал мучительно-сладкую судорогу в горле
оттого, что на этом свете его жизнь так нужна была кому-то.
- В медсанбат. Всех. Немедленно... - отрывисто сказал полковник.
- Товарищ полковник, - шепотом произнес Кондратьев. - Прицелы с нами.
- Что мне прицелы, сынок! - перебил полковник с горечью. - Что мне
прицелы, дорогой ты мой парень... Орудия будут, а вот люди...
С мягким хрустом колес подъехали санитарные повозки, следом за ними
подкатил грязный и юркий, как маленькое лесное животное, "виллис"; подошли
озабоченная Шура, недовольный чем-то Бобков, и медсанбатские неторопливые
санитары при виде суроволицего пехотного полковника мгновенно забегали и
закричали на лошадей.
- Какая дурья башка придумала прислать за тяжелоранеными колымаги? -
спросил он таким недобрым голосом, что у старшего санитара подобрался
испуганно рот. - Вы старший из медсанбата? Головотяпы! Грузить в "виллис".
Мигом!
Через несколько минут погрузка была закончена; один Деревянко, который
мог только лежать, устроен был в санитарной повозке. Полковник Гуляев сел
впереди с шофером, нахмуренно взглянул на водянистую полосу зари,
проступавшую над лесом; настала минута прощаться.
- Выздоравливай, Сережа, - сказала Шура и поцеловала холодными губами
Кондратьева в подбородок.
- Прощай, Шурочка, - сказал Кондратьев. - Я тебя никогда не забуду.
- Счастливо, товарищ старший лейтенант, - угрюмо выговорил Бобков,
отворачивая задергавшееся лицо.
Когда же повозки и "виллис" тронулись, старшина Цыгичко, до этого скромно
стоявший в стороне, порывисто схватил шинель, сумасшедше бросился за
машиной, загребая по песку кривыми ногами.
- Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! Шинелька!..
Но "виллис" набирал скорость, стремительно взбирался в гору, и никто в
машине не услышал его, а ездовые на повозках оглянулись с недоумением.
Глава шестнадцатая
Часовой наконец узнал его и, не отрываясь, наблюдал, как он, в изодранной
шинели, весь в грязи, обвешанный двумя полевыми сумками, шел по двору к
хате.
Он так рванул дверь - в сенях задребезжало пустое ведро.
В первой половине, полутемной и жаркой, сидел за рацией молоденький
сержант. Ветер шевельнул хохолок на его голове, он увидел вошедшего и,
растерянный, отодвинулся от рации вместе с табуреткой, рывком сдернул
наушники. Это был полковой радист.
- Товарищ капитан?.. Неужели? Вы... здесь?
Не слушая его, Ермаков распахнул дверь в другую комнату - осенние
закатные блики косо лежали на глиняном полу, на пустых лавках под окнами. Не
было тут ни связистов, ни связных штаба.
Полковник Гуляев в плаще, придавив кулаки клицу, дремал за столом. Седина
светилась в волосах. Рядом, на табуретке, виден был солдатский котелок с
остатками застывшего борща, подернутого жирными блестками, лежал нетронутый
ломоть хлеба.
Ермаков, зло морщась, ударом сшиб котелок на пол, он загремел, покатился
в угол. Полковник во сне втянул носом воздух, потерся лбом о кулаки,
спросил:
- Кто здесь? Кто вошел?
- Я здесь.
Полковник отнял кулаки ото лба, брови его, веки и морщины у переносья
вдруг мелко затряслись, и в отяжелевших, непроспанных глазах вспыхнуло
выражение беспомощного неверия.
- Борис?! - хрипло выдавил полковник. - Батальон... Где... батальон?..
Он медленно, с одышкой, приподнимался, глядел на потемневший от крови
погон, на расстегнутую кобуру пистолета, на знакомый поцарапанный планшет,
на эти чужие полевые сумки.
- Батальон - там, - ответил Ермаков почти беззвучно. - Посмотрите в окно.
Там все.
Полковник Гуляев подошел к окну, маленькому, мутному, согнулся
нерешительно и жалко, точно заглядывая в колыбель больного ребенка, и не
сразу выпрямился.
- Это... все?..
Четверо солдат в измазанных землей, захлюстанных шинелях, грубо, буйно
заросшие щетиной, с автоматами на коленях, расположились под плетнем на
дворе, жадно затягивались; напротив, держа кисет, присел на корточки
часовой.
- Бульбанюк... и офицеры... - начал полковник, но голос осекся, и он
замолчал, перхая горлом.
Ермаков заговорил устало и жестко:
- Я прошу, вопросы мне не задавайте. Я не отвечу на них. Пока вы не
ответите. Где наступление дивизии? Где поддержка огнем?
- Что я могу тебе ответить? - вполголоса сказал полковник. - Приказ был
отменен...
С неприязнью к этому тихому голосу Ермаков смотрел на полковника в упор
неверящими глазами, болезненно горевшими на его темном, исхудалом лице.
- Отменен? Как отменен?..
Черная тоска была в этой низенькой комнате, забитой лиловым сумраком; и
прежняя, острая, ноющая боль подступила, вонзилась в грудь, сжала его горло,
как тогда в лесу, когда он готов был на все. Голос полковника звучал как
через ватную стену, и он неясно слышал его: вся дивизия переброшена севернее
Днепрова; два орудия Кондратьева лишь поддерживали батальон; не было связи,
посланные к Бульбанюку разведчики, вероятно, напоролись на немцев; ни один
не вернулся, они шли с приказом держаться до последнего, чего бы это ни
стоило; от батальона Максимова осталось тридцать человек, два офицера.
Максимов погиб... Ермаков выслушал, не прерывая, враждебный, непримиримо
чужой, губы стиснуты, воспаленные глаза прищурены, а правая рука механически
гладила под шинелью левую сторону груди, где была боль, и боль эта, что
появилась в лесу, не утихала, обливала его ледяной тоской. Он спросил через
силу:
- Значит, Иверзев... знал положение в батальоне?..
Полковник, насупясь, ответил:
- Так сложилась обстановка...
Ермаков проговорил:
- Я был в батальоне в момент его гибели, и я хотел бы видеть полковника
Иверзева. Где сейчас... дивизия?
- Дивизия на плацдарме под Днепровом, штаб в Новополье. Но без меня ты не
сделаешь ни шагу Теперь и мне нечего делать в этой хате. Нечего... - И
спросил некстати: - Водки хочешь?
- Нет. Вот возьми сумку и документы Бульбанюка. И ордена Жорки. Документы
Прошина я сам передам в артполк...
Были поздние сумерки, когда они въехали в Новополье - прибрежное село,
расположенное в сосновом бору. Несло запахом дождя из-под дымных туч,
клубившихся над бором, от шумящих в этих тучах верхушек сосен, от песчаной
дороги среди темных хат с фиолетовым блеском в стеклах, отражавших ненастное
осеннее небо. Безлюдно было на улицах, и только озябшие часовые несколько
раз требовательно останавливали "виллис" на перекрестках. Полковник Гуляев
молчал, молчал и Ермаков, усилием воли пытаясь обрести душевное равновесие,
которое так необходимо было ему в предстоящем разговоре с полковником
Иверзевым. Но этого равновесия не было: после вчерашней ночи все сместилось
в его душе, и он ничего не мог забыть.
- Здесь останови, - раздался голос полковника Гуляева, и потом: -
Часовой! Штаб дивизии? В этой хате разместился комдив?
Ермаков увидел синеющую под луной пустынную улицу; "виллис" нырнул в
придорожной канаве, вплотную притерся к палисаднику, за которым протяжно
пели на ветру сосны, под ними черно отблескивали стекла хаты с крыльцом, и
фигура часового приближалась по песчаной дорожке к "виллису". Полковник
Гуляев покряхтел, вылез из машины, в раздумье оглядел погашенные окна,
спросил неопределенно:
- Спят в такую рань?
- Недавно с передовой вернулись. Цельный день там были. Должно, отдыхают,
товарищ полковник, - ломким баском ответил часовой. - Вроде жена к командиру
дивизии приехала. Да вон адъютант, на сеновале спал, кажись. Товарищ
лейтенант, к вам! - крикнул часовой, отходя за машину.
Из глубины двора, из клуни, шел, покачиваясь спросонок, адъютант
Иверзева, - шинель внакидку, красивое лицо помято, - видимо, не поняв в чем
дело, он пробормотал, передергиваясь в судороге зевоты:
- Пакет, да? Давайте.
Гуляев с неудовольствием пожевал губами.
- Лейтенант Катков, доложите полковнику: командир полка Гуляев и капитан
Ермаков.
- А! Это вы! Полковника? - И адъютант, уже осмысленно вглядываясь в
Ермакова, заговорил торопливо:- Полковник только с передовой. К нему
приехала жена. Приказал тревожить только в случае пакета. Но я сейчас,
минуточку...
Адъютант взбежал на крыльцо.
Ермаков, чувствуя знобящую боль в груди, по-прежнему молчал. Полковник
Гуляев упреждающе проговорил:
- Что ж, ты доложить обязан. Но без горячки. Спокойно. Только спокойно.
- Я вас не подведу, товарищ полковник, - ответил Ермаков, усмехнувшись. -
Не волнуйтесь.
Тягуче гудели сосны в палисаднике, со скрипом, с деревянным стуком
задевая ветвями крышу, а над нею и двориком то набухало темнотой, то лунно
светлело, разорванным дымом неслось ноябрьское небо.
Затем в доме произошло оживление, вспыхнул свет в двух окнах, за стеклом
скользнула тень адъютанта, и вскоре послышался приближающийся к двери
полнозвучный, сильный голос Иверзева: "Почему не узнали?" Дверь открылась, и
на крыльцо шагнул полковник Иверзев, высокий, возбужденный, в длинном
стального цвета плаще; волосы его занесло ветром набок.
- Капитан?.. Ермаков? - воскликнул он изумленно. - Откуда вы? И полковник
здесь? Слушаю, слушаю вас!..
Возбуждением, непоколебимым здоровьем веяло от молодого, полного лица, от
сочного голоса, от прочной, большой фигуры уверенного в себе человека; и
глаза его, которые, очевидно, так нравились своей холодной синевой женщинам,
блестели сейчас настороженно-вопросительно. "Да, это тот Иверзев, - подумал
Ермаков. - Тот, который отдавал приказ!"
- Я вывел батальон из окружения, товарищ полковник, - сказал Ермаков,
взойдя по ступеням на крыльцо. - Я вывел батальон... в составе пяти человек,
в числе которых один офицер. Но меня не удивляет эта цифра, товарищ
полковник! И вас, наверно, тоже. Батальон дрался до последнего патрона, хотя
вы, товарищ полковник, мало чем помогли нам...
- Что за тон, капитан Ермаков? - перебил Иверзев, сдвинув брови. -
Полковник Гуляев! Объясните, в чем дело!
Полковник Гуляев поспешил к крыльцу, заколыхал полами потертого плаща и,
подбирая живот, привычно вытянулся, поднял умный, как бы убеждающий взгляд
на Иверзева.
- Капитан Ермаков командовал батальоном после гибели Бульбанюка и Орлова,
- сказал он преувеличенно спокойно.
Наступило короткое молчание. Иверзев мгновенно потух, потускнело
возбуждение на лице, но, помедлив немного, он бросил на перила крыльца свою
маленькую властную руку, переспросил с некоторой заминкой:
- Вы говорите, пять... человек и один офицер? - И вдруг, пристально и
твердо глядя мимо Ермакова, заговорил ровным металлическим голосом: -
Завтра, товарищи офицеры, будет взят Днепров. Полковнику Гуляеву, вероятно,
известно, что в Городинск прибыло пополнение? Майор Денисов уже без вас
заканчивает формировку новых батальонов. Вам немедленно отправиться туда. С
капитаном Ермаковым. Сегодня ночью. Денисов знает приказ. Вы же, капитан
Ермаков, напишите подробную докладную об обстоятельствах гибели батальона...
Я вас больше не задерживаю! - Иверзев решительно оттолкнулся от перил
крыльца, и, ни слова не ответив, хмуро поднес руку к козырьку полковник
Гуляев.
"Что он сказал - пополнение? Да, да, конечно, разбитый полк будет
сформирован. Да, да, дадут технику, дадут людей. Что ему до того, что
застрелился раненый Бульбанюк, погибли Прошин, Жорка, братья Березкины...
Докладную о них?.."
- Простите, товарищ полковник, - сказал Ермаков, не в силах сдержать
себя. - Вы надеетесь, что моя докладная воскресит батальон?..
Ермаков выговорил это и будто оглох от собственного голоса, доносившегося
до него как из душного тумана, и, в ту секунду отчетливо понимая и чувствуя,
что правда, которую он скажет сейчас, будет стоить ему очень дорого, он с
неприязненной резкостью договорил, разделяя слова:
- А мы там... под Ново-Михайловкой думали не о пополнении и докладных...
О дивизии, о вашей поддержке думали, товарищ полковник. А вы сухарь, и я не
могу считать вас человеком и офицером!
- Что-о?.. - Иверзев сделал шаг к Ермакову, в его раскосившихся глазах,
горячо блеснувших на белом лице, выразился несдержанный гнев, а пальцы
правой руки нервно сжались в кулак, ударили по перилам. - Замолчать! Под суд
отдам! Щенок!.. Под суд!.. - И, внезапно, вмиг остановленный самим собою,
хрипло выговорил надломленным голосом: - Попросите извинения, капитан
Ермаков. Сейчас же, немедленно!
Растворилась дверь, в проеме света метнулась неясная тень адъютанта; на
крик бежал часовой по дорожке, придерживая на груди автомат, и полковник
Гуляев, кинувшись на крыльцо, схватил Ермакова за рукав шинели, затряс его,
весь налитый тревогой, задыхаясь тяжелой одышкой: "Что ты делаешь?" Но в тот
момент Ермаков соображал удивительно спокойно и сначала несколько поразился
тому, что и адъютант, и полковник Гуляев вроде бы чувствовали вину именно
его, Ермакова, а не Иверзева, и, тут же трезво поняв причины этого, поняв,
что случившееся между ними виделось со стороны предельно страшным,
усмехнулся, сказал:
- Я не чувствую за собой вины, товарищ полковник... И, сбежав по
ступенькам крыльца, прошел мимо часового, машинально отступившего с
тропинки, мимо испуганно притихшего шофера к "виллису".
- Что ты наделал, капитан Ермаков? Понимаешь, что ты натворил? -
повторял, задыхаясь, полковник Гуляев. - Соображаешь? Нет?..
- Если он прав - отвечу перед трибуналом, - неприязненно проговорил
Ермаков и влез в машину. - Я готов, товарищ полковник...
Полковник Иверзев, взволнованный, сразу обрюзгший, ходил из угла в угол
по комнате, сцепив за спиной пальцы. Безмолвие затаилось в штабе, шелестел
дождь по стеклам, скатывался струями, изредка что-то шуршало в соседней
комнате - не то вкрадчивые шаги адъютанта, не то капли постукивали в стены
дома.
Лидия Андреевна сидела на кровати, в полусумраке проступало нежное,
молодое лицо, светились изумленные глаза. Она молча клонила круглую шею,
обтянутую воротом суконной гимнастерки, не моргая, следила за Иверзевым и
выглядела подавленной. И эта затаенность в штабе, смешанное чувство
собственной вины и собственной правоты, воспоминание о своем диком крике на
крыльце (она слышала, конечно, этот крик) гнетуще действовали на Иверзева, и
успокоение не наступало.
- Что случилось? - недоуменным голосом спросила Лидия Андреевна. - Ты
можешь мне объяснить? Он насильственно улыбнулся:
- Ничего особенного.
- Что случилось?
- Какой смысл вникать тебе в то, что происходит здесь?
- Да... Но что произошло?.. Он не дал ей договорить:
- Лида, я вызову сейчас машину, и тебя отвезут. Не обижайся, дела. Да,
очень срочные дела... - Он обнял ее за плечи, поцеловал в губы, раздумчиво
спросил: - Ты понимаешь меня, конечно?
Она сказала:
- Я так давно тебя не видела.
-Лида, извини, пожалуйста. Лейтенант Катков, машину Лидии Андреевне! -
крикнул он через стену адъютанту.
- Ты очень торопишься, - сказала она обиженно. - Я же только приехала.
- Извини, пожалуйста. Я виноват... извини меня. Сейчас я не могу тебе все
объяснить...
Потом он опять ходил по комнате и теперь жалел, что напрасно отправил
жену, которую он не часто видел и которая полтора месяца назад перевелась в
медсанбат дивизии с Белорусского фронта. Но все, что произошло, мучительно
давило, угнетало его тем, что именно в этот вечер она была здесь и,
вероятно, слышала все.
Шел дождь, было сыро в комнате, за окном сумеречно; уныло отсвечивали
поникшие кусты в палисаднике, и на крышу, шумя по-осеннему, наваливались
ветви сосен.
Пытаясь неопровержимой логикой рассуждений успокоить себя, он думал, что
этому артиллерийскому офицеру, видевшему гибель батальона, еще трудно было
понять, какое значение в общей операции армии под Днепровом приобретали бои
в Ново-Михайловке и Белохатке. Что ж, за этим офицером стояла своя правда
ответственности за гибель батальона; за ним же, Иверзевым, стояла еще
большая правда ответственности за всю дивизию. И эта стойкость батальонов
Бульбанюка и Максимова была для него, и не только для него, лишь шагом к
Днепрову, маневром, который должен был в определенной степени обеспечить
успех операции. Он знал, что завтра решится все...
Но эта, казалось, последовательная логика доводов не сумела успокоить
Иверзева. Ему было хорошо известно, что офицеры не любили его, однако, даже
сейчас, это его не задевало. Он считал, что не обязан внушать любовь к себе,
а был обязан заставлять подчиненных выполнять свою волю. И поэтому он не мог
простить капитана Ермакова; Иверзев знал также, что в случае неудачи, в
которую не верил, будут искать виновных, а они должны быть, как бы он ни не
хотел этого.
Шагая в раздумье по комнате, Иверзев позвал повелительно:
- Лейтенант Катков!
Всем видом выказывая почтительное участие, вошел адъютант, смиренно
наклонил гладко причесанную голову Иверзев сказал:
- Лейтенант Катков, вызовите ко мне майора Семынина и двух автоматчиков.
- Так точно, товарищ полковник, прекрасно понял. Смотрите, как он, а?
Наглец...
- Не вам судить, лейтенант Катков! - властно оборвал Иверзев. - Вы
свободны. Еще раз предупредить Алексеева и Савельева: на наблюдательный
пункт выезжаем в два часа ночи.
- Слушаюсь.
Адъютант закрыл за собой дверь.
Всю дорогу до Городинска они не проронили ни слова; по разъезженному
проселку, по вспыхивающим в свете фар лужам, в колеях, не переставая, сек
дождь, летел навстречу косыми трассами.
На окраине села полковник Гуляев приказал остановить машину и тут на
околице нашел свободную, без солдат, хату, затем скомандовал коротко:
- Идем!
Ермаков, ничего не ответив, пошел за ним. Полковник потоптался на пороге
чистенькой, подметенной комнаты с бумажными занавесками на окнах, мрачно
насупил широкие брови, заговорил:
- За такие штуки полагается тебя под суд, понял? Заварил кашу, ведром не
расхлебаешь! Ну а дальше что?
- Уж если заварил, так буду расхлебывать до конца, - сказал Ермаков,
бросая фуражку на стол. - Пока вот здесь, в горле, не встанет.
- Ты головой думаешь?
- Думаю, что есть такие, которые надеются: Россия большая, людей много.
Что там, важно ли, погибла сотня или тысяча людей!
Полковник Гуляев промолчал - с козырька капало - и, заметив, как снимал
Ермаков свою покорябанную планшетку и чью-то тяжелую полевую сумку,
отвернулся.
- Мы с тобой как родные, от Сталинграда шли, - проговорил он. - Ты как
сын мне... Но позволь сказать, хотя я тебя и люблю: ты глупец! Держать
всегда надо себя, в руках держать. - И, опустив глаза, сдавленно договорил:
- Ты офицер и должен правильно меня понять. Иначе, голубушка, дышать нельзя!
- Давайте помолчим, полковник.
- Так вот, мальчишка! - грубовато сказал Гуляев. - Сейчас я в полк к
Денисову Узнаю, что с формировкой. К ночи заеду. А ты, зяблик стоеросовый,
считай себя под домашним арестом! Все понял?
Дождь порывистым набегом шумел по кровле, звенел по мутному, в потеках
оконцу, за которым косо рябило под ветром лужи, где, плавая, мокли тополиные
листья. Ермаков на секунду увидел сквозь мелькавшую водянистую сеть, как
неуклюже втиснулся полковник в "виллис", как машина тронулась, выдавливая
колеи на мокрой траве за окном, и горькая нежность к Гуляеву шевельнулась в
душе его.
- Хозяйка, можно ли горячей воды? А впрочем, и холодная сойдет.
Хозяйка, темноволосая женщина, статная для своих уже немолодых лет,
аккуратная, крепконогая, мягко излучая из глубины прозрачных глаз ласковый
свет, пропела звучно:
- Холодной? Обдеретесь весь. Вон яка щетина у вас. Мой чоловик холодной
не брився... Разве жалко воды?
- А муж где же? Воюет?
- Где же ему быть? С сорок первого року. Може, и неживой уже. - Хозяйка
всхлипнула, ноздри дрогнули; из-под ситцевой косынки трогательно белела
по-девичьи ровная ниточка пробора.
- Ну, не стоит, не надо это, слезы никогда не облегчают, - заговорил
Ермаков, и ему захотелось успокоить ее, погладить по волосам возле этого
жалко-аккуратного пробора. - Ну что же плакать? Война кончится, все станет
ясным. - И тронул ее горячее круглое плечо. - Ведь всему бывает конец...
Она не отстранилась, только прерывистым вздохом высоко подняла грудь,
сказала:
- Когда ж она кончится? Закрутила она весь свет, як цыган солнце!
- Да, закрутила, - задумчиво согласился Ермаков. - Всех...
Она как-то влажно смотрела сквозь смокшиеся ресницы, и он спросил почти
родственно:
- Трудно одной?
- Ой, как лихо, - прошептала она и, закрыв глаза, покачала головой.
Бреясь, он глядел в потускневшее зеркало на свое исхудавшее лицо, от
которого за эти дни отвык, и не узнавал, иногда видел, как входила и
выходила хозяйка, ловил внимательные взгляды украдкой и с нежной жалостью к
ней, к неизвестной, одинокой жизни ее думал: "Если бы месяц назад...".
Тот знакомый и незнакомый человек в зеркале, задержав помазок на
намыленной щеке, смотрел грустно, непрощающе.
Он чувствовал, что остыл, что выжглось что-то в нем, опустело и не
хватало той прежней энергии, той силы, что не сдерживала его прежде. Он
подумал о Шуре, о ее стыдливых и исступленных губах в первую ночь в землянке
и вспомнил о том, как она обнимала его и будто не хотела этой близости.
"Нет, ты не любишь меня, не жалеешь совсем. Тебе нехорошо со мной. Ну скажи
честно!" И тот незнакомый ему, усталый человек в зеркале болезненно
прижмурился, точно вспомнил, что был когда-то непоправимо виноват.
"О чем это я? Размотались нервы. Такое чувство, словно заплакать готов!..
Совсем никуда! - подумал он, испытывая знобкую боль в сердце. - Огрубел,
огрубел за три года... Все казалось простым, как выбриться вот".
- С кем это вы говорите? - распевно спросил голос хозяйки за его спиной.
- Сумно вам, чи шо? Кого ж вы в зеркале бачите?
Неслышно подошла сзади, наклонилась, чуть задев полной грудью его плечо,
и, заглядывая в зеркало с медленной улыбкой, нежно касаясь мягким, как вода,
взглядом его лица, шепотом повторила, тепло обдав дыханьем его волосы:
- Что же вы бачите? Веселый были и нахмурились... Сумно?
И он, внезапно тронутый этим, погладил ее руку, шершавую, несмелую,
сказал откровенно, будто давней знакомой:
- Устал я. Вот отдохну, все пройдет. Устал очень... Она поняла его и
тотчас кинулась к постели, начала взбивать чистые высокие подушки, а он
тогда проговорил просто:
- Не надо. Мне на лавке. Спасибо. Мне только подушку.
Двигаясь легко, молодо, она накинула телогрейку, тихонько, не загремев,
взяла ведро, взглянула своими прозрачными лучистыми глазами и вышла из хаты.
Ермаков облегченно бросил шинель на лавку. Дремотно стучал по крыше
дождь, и жарко светила керосиновая лампа.
Он давно потерял ощущение времени, и этот дождливый вечер казался ему
вчерашним осенним вечером, даже те ощущения, что были вчера, не покидали его
и сегодня. Но был он смертельно утомлен всем, что случилось в эти ночи и
дни; с желанием хотя бы короткого сна лег на расстеленную на лавке шинель,
голова непривычно утонула в блаженном пуху подушки. Он долго не засыпал под
тихое бормотание дождя. Затем сон мгновенно окунул его в теплую летнюю реку,
прикоснулся к пяткам, накаленным песком желтого пляжа, залитого жарким
солнцем, а по песку, в трусиках, с веслом на плече, шел кто-то знакомый,
улыбающийся, но кто - он никак не мог узнать. "Кто это? - тенью толкалась во
сне мысль. - Не может быть! Ведь Прошин убит...".
Он вскочил на лавке, увидел струи дождя, сбегающие по стеклу, и подумал:
"Нервы вконец расходились... Контузия, черт бы ее взял!" Он зажмурил глаза,
и лицо его дернулось, выражая страдание.
"Прошин? Тот двадцатилетний лейтенант. Вот его сумка, после выпуска
полученная вместе с пистолетом, с ремнем, с обмундированием".
Он расстегнул сумку. В ней были выданные в училище золотые погоны,
суконная пилотка, завернутые в бумажку новые звездочки, бритвенный прибор,
пара чистого белья, карандаш и школьная в линейку тетрадь; последние листы
были вырваны, - очевидно, для писем. Он нашел одно, недописанное,
неотправленное. Стояла дата - 15 июня 1943 года.
"Прощай, Таня!
Ты меня простишь, конечно, что я не подошел к тебе на вокзале, когда ты
разговаривала с лейтенантом Михаилом Дариновским. Я не хотел вернуть тебе
твою фотокарточку, которая тебе не нравилась. Пусть она будет со мной, как
воспоминание. Я ведь тебя любил!
Я вернусь к тебе другим, ты не узнаешь меня. Я уеду на фронт, чтобы
совершить... (зачеркнуто). Родина! Я люблю солнце, лес, воду, траву, маму,
тебя... да, я очень люблю тебя...
Я тоскую по паркам, садам,
Где следов не найдешь уж моих,
И по серым любимым глазам...
Как мне грустно без них!
Это напевает Мишка Дариновский.
Едем в эшелоне. Я лежу на нарах, вспоминаю тебя и все вижу... Вижу, как
будто все было сейчас. Уверен, меня не убьют. Мишка Дариновский сидит внизу,
насвистывает, чистит ТТ. Значит, он тоже любил тебя? Но почему не сказал
прямо? Честность офицерская - без нее нельзя жить".
"Эх, Прошин... милый Прошин", - думал Ермаков, до ясной отчетливости
вспоминая его веселое, возбужденное лицо, его просящий мальчишеский голос:
"Товарищ капитан, я не могу бросить взвод!" - и ту первую бомбежку в
окруженной деревне, где он погиб.
Ему хотелось увидеть фотокарточку Тани, о которой так сдержанно, так
непонятно писал лейтенант
...Поділитися у соцмережах
