Жанр: Лирика
Сборник
...утно среди них
колыхались лица Лены, лейтенанта Овчинникова - обычный, непонятный
мгновенный сон.
Он проснулся от сильного гула, давящего на голову, вскочил, пьяный от
сна.
- Что? Позывные? - спросил отрывисто. - К телефону?..
- Дальнобойная высоту накрыла... - ответил кто-то.
Вся землянка была наполнена запахом тола, желтоватой мутью дыма. В нем
вздрагивающими тенями копошились, вскочившие солдаты - все глядели
отяжелевшими от сна глазами на крупно трясущийся потолок землянки. Сухо
трещали бревна накатов, шевелились, перемещались над головой. А там,
вверху, что-то гигантски огромное, душащее, тяжкое, с хрустом разламываясь
грохотом, рушилось на высоту, сотрясало ее. Не стало слышно стонущего шума
ветра, задавленного железной толщей разрывов.
- Дальнобойная... накрыла, - шепотом выдавил связист Гусев, бледнея. -
Воронки... с дом...
Старший сержант Ладья, командир орудия, неловко прыгая на одной ноге,
торопливо вталкивал другую ногу в штанину галифе, кричал Гусеву:
- Спишь, тютя? А ну, что там, на передовой? Узнай!.. - И, застегиваясь,
глянув на Новикова, добавил иным тоном: - Вроде началось, товарищ капитан.
Слышите? Непохоже на артналет. Ишь ты, заваруха!
И тут же повысил сочный, зазвеневший командными переливами голос:
- По места-ам! Вылетай к орудию!
- Отставить, - остановил Новиков, шагнув к Гусеву, надсадно кричавшему
позывные в трубку, и, медленно разделяя слова, спросил: - Команда была от
Резеды?
- Никак нет, - бормотал Гусев, обеими руками прижимая трубку к уху, и
тотчас пригнулся к аппарату. Куски земли оторвались от потолка, ударили по
аппарату, по плечам его. - Никак нет, - повторил он невнятным движением
губ, испуганно потирая круглую стриженую голову.
- Дайте трубку! Связист вы или нет! Вы должны все знать! - сказал
Новиков и не взял, а вырвал из рук Гусева мокрую от пота, нагретую трубку.
- Резеда! Резеда! Какого дьявола! Что там? Резеда! Питания, что ли, у вас
нет? - Покосился на связиста. - Проверяли связь?
- Я Резеда, я Резеда, - внезапно послышался в трубке слабый, как
комариный писк, голос и сейчас же зачастил: - Кто у телефона? Шестого к
аппарату, шестого к аппарату! Шестого немедленно к Резеде, немедленно к
Резеде!.. Немедленно!
- Я шестой, - объявил недовольно Новиков, глядя в стоявший на снарядном
ящике котелок, полный бурой жижи. - Что случилось? Иду! Сейчас иду.
Он положил трубку, надел отлично сшитую, но уже обтрепанную шинель,
застегнул ремень, оттянутый кобурой пистолета; потом, сдвинув брови над
тонкой переносицей, вынул из кобуры ТТ и легким щелчком выдвинул, проверил
кассету и вновь втолкнул в рукоятку пистолета. Он сделал все это молча,
без спешки, и солдаты, так же молча, смотрели то на капитана, то на
вибрирующий потолок землянки, прислушиваясь напряженно к нарастающему реву
снарядов. Новиков же ни разу не взглянул вверх, все хмурясь отчего-то, и
тем своим обычным грубоватым тоном, который так не шел к его мальчишески
юному, всегда бледному лицу, коротко приказал:
- Ремешков, пойдете со мной!
Подносчик снарядов Ремешков, парень лет двадцати шести, молчаливый,
замкнутый, солдат-счастливец, недавно побывавший после тяжелого ранения в
шестимесячном отпуске дома, на Рязани, обратил к Новикову, сидя на нарах,
свое крепкое белобровое лицо - в расширенных глазах толкалась мольба.
Проговорил еле слышным шепотом:
- Нога у меня... нога... - и, жалко кривя губы, потер колено, низко
опустив голову. - По горам ведь... нога у меня, товарищ капитан. Другого
бы кого, пока нога-то...
- Другого? - переспросил Новиков, заученным движением сунув пистолет в
кобуру. - Другого, говорите?
Он знал, куда надо идти сейчас, и выбрал Ремешкова, потому что тот
отлеживался шесть месяцев дома, в то время как солдаты его, Новикова,
батареи без отдыха находились в боях, дошли до Карпат. Выбрал, потому что
считал это суровой необходимостью, тем более что Ремешков был новым
человеком на батарее.
- Другого, говорите?
Ремешков молчал. Молчали и солдаты.
Блиндаж сотрясало мелкой дрожью, пол туго ходил под ногами, в короткие
промежутки между разрывами, как из-под воды, вливался отдаленный
пулеметный треск. Теперь уже всем было ясно, что это не обычный артналет,
не обычная перестрелка дежурных орудий и пулеметов после недавних жестоких
боев при взятии города Касно, на границе Чехословакии.
И то, что Ремешков робко отказывался идти на передовую, в то время как
за неделю от батареи осталось двадцать человек старых солдат, а Ремешков
прибыл в батарею днями, прибыл отъевшийся, раздобревший, со здоровым,
молочным цветом лица от домашнего хлеба и сала, особенно было неприятно
Новикову.
- У нас в батарее приказание два раза не повторяют! - проговорил он
жестко и, более не обращая внимания на Ремешкова, пошел к двери.
- Товарищ капитан!..
Ремешков просительно напряг голос, и, вдруг нагнувшись так, что стала
видна красная, гладкая шея, со стоном и страданием прошептал:
- Товарищ капитан, разве я... Жалости нет? А?
- Нет! - сказал Новиков и вышел.
Дверь открылась, впустив грохот разрывов, и захлопнулась. Ремешков все
ждал, искательно оглядываясь на солдат, и, потирая колено, повторил
умоляюще:
- Нога ведь... Жалости нет?!
- Жалости? Тютя пшенная! Он еще думает, калган рязанский! - звонким,
озорным голосом воскликнул старший сержант Ладья, надвигая пилотку на
выпуклый лоб. - Морду нажевал в тылу и думает, все в порядке! Еще ему
приказ повторять! Воевать приехал или сало жрать?
Было командиру орудия Ладье лет двадцать. Сильный, светловолосый, он
по-особому ладно носил пилотку, сдвигая ее на лоб и набок. Весь
подогнанный, в немецких, не по уставу, новых сапожках, с немецким тесаком
на всегда затянутом ремне, он казался мальчишкой, ради игры носившим
военную форму, трофейное оружие.
- Ну? - крикнул он. - Думать потом будешь!
- Озверели, прямо озверели... - жалко и затравленно бормотал Ремешков,
озираясь.
Командир второго орудия сержант Сапрыкин, неуклюже грузный, пожилой,
двигая непомерно широкими квадратными плечами, в тесной, облитой по
круглой спине гимнастерке, старательно кряхтя, наматывал портянку.
Подмигнул Ремешкову почти ласково затеплившимися глазами и сказал
доброжелательно:
- А ты лучше бери, землячок, автомат да и дуй во все лопатки. Так оно
вернее. Раньше-то ведь воевал? Понял или нет? Вот автомат возьми. - И,
обращаясь к Ладье, прибавил ворчливо: - Оно верно, после теплой печки да
жены под боком умирать неохота. Сам небось так бы, Ладья?
- А я бы и в отпуск не поехал! На кой леший он мне! - сказал Ладья
решительно и, взяв лежавший на нарах крепко набитый вещмешок Ремешкова,
взвесил его с насмешливой улыбкой, говоря: - Давай, давай катись колбасой,
тютя!
И подтолкнул Ремешкова в будто окаменевшую спину.
Оглушенные грохотом снарядов, рвущихся по всей высоте, они некоторое
время стояли в ходе сообщения. Взлеты огня беспорядочно выхватывали из
тьмы ощипанные стволы сосен. С острым звоном полосовали воздух осколки,
бритвенно срезали землю на брустверах. Она сыпалась на фуражку Новикова.
Отплевывая хрустевшую на зубах землю, он ощупью нашел холодный телефонный
провод, ведущий от орудий на передовую, и, не выпуская его, посмотрел в
сторону города Касно. Все пространство за высотой - километра на два -
было освещено как днем. Гроздья ракет торопливо повисали там, пышна
иллюминируя низкие облака. В них взвивалась, наискось красные трассы. Небо
за высотой все время меняло окраску, наливалось густой багровостью -
что-то горело в городе.
- Пойдете по проводу! Я за вами? - приказал Новиков Ремешкову. - Берите
провод, он в моей руке! Вот!
- Провод? - глухо переспросил Ремешков.
Но когда Новиков почувствовал прикосновение чужих потных пальцев к
своей руке, лопнул рев над головой - будто огненный шар, ослепив,
разорвался в небе. Сверху ударило жарким воздухом, бросило Новикова на
землю. Снаряд лопнул, задев о ствол сосны.
"Разобьет орудия", - беспокойно подумал Новиков и сейчас же услышал
стонущий голос Ремешкова:
- Ударило... по голове ударило... товарищ капитан. Всего ударило!
- Э, черт! - с досадой сказал Новиков, подымаясь. - Ранило, что ли? Где
вы тут... ползаете?
В бледном отблеске расцвеченного ракетами неба он увидел у стены
траншеи скорчившуюся фигуру Ремешкова. Охватив руками голову, он глядел на
Новикова опустошенными, рыскающими глазами, и это выражение успокоило
Новикова, - раненые смотрели иначе.
- Крови нет? - спросил он и добавил насмешливо: - Еще до передовой не
дошли, а вы... Как воевать будете? Ну, пошли, берите провод.
Ремешков поднес к глазам белые ладони и, странно всхлипнув, пробормотал
облегченно:
- Взрывной волной меня...
- Не взрывной волной, а страхом.
Новиков пошел вперед, продвигаясь по ходу сообщения к орудиям.
В трех шагах от землянки Овчинникова почти натолкнулся на высокую
человеческую фигуру, стоявшую в рост.
- Кто тут? Эй! - с угрозой рявкнул в лицо человек, и автомат тупо
уперся Новикову в грудь. По голосу узнал часового первого орудия
Порохонько; отведя рукой ствол автомата, сказал:
- Свои. Близко подпускаете! - И, сразу же заметив возле Порохонько
освещенную слабым заревом тонкую фигуру Лены (стояла неподвижно,
прислонясь спиной к траншее), спросил ненужно: - И вы тут? Вы же к
разведчикам хотели идти?
- Хотела... - неохотно ответила она и спросила с вызовом: - А вы откуда
знаете?
Новикову стало жарко, не рассчитал неожиданности вопроса и, увидев в
больших вопросительных глазах на близком ее лице горячие отблески ракет,
повернулся к Порохонько, хмурясь:
- Орудия целы?
Порохонько, как бы поняв все, лениво поскреб темнеющую щетину на узком
подбородке, непонятно хихикнул.
- Ось кладет, ось кладет снаряды, як пишет... И кидает и кидает,
сказывся чи що, фриц треклятый! А орудия дышат. Куда же вы, товарищ
капитан?
Не ответив, Новиков двинулся дальше по траншее, однако Ремешков,
поправляя на спине вещмешок, выкрикнул глуховато:
- Фрицам в зубы, куда еще!.. - И голос его покрыло разрывом; дым
застлал зарево.
Он нырнул головой в траншею, побежал, горбато согнувшись.
- Товарищ капитан! - безразличным голосом окликнула Лена. - Подождите.
Он приостановился.
- Я с вами на передовую, - сказала она, подойдя. - Мне нечего здесь
делать. Видите, что там? А я ведь в разведке привыкла к передовой.
- Привыкли?
И это напоминание о разведке, о той непонятной легкой жизни Лены в
полку вновь ревниво толкнуло Новикова на грубость.
- Что вы мешаетесь тут, товарищ санинструктор, со своими дамскими
штучками! - сказал он, хотя сам не мог вложить точного понятия в эти
"дамские штучки". - Что, спрашивается, я теряю тут с вами время?
А она будто вздрогнула, как-то некрасиво искривив рот, сказала страстно
и тихо:
- Может быть, солдаты вас любят, товарищ капитан, может быть. А я вас
терпеть не могу! Терпеть не могу! Другое бы сказала, да Ремешков здесь!..
- Спасибо, - произнес он, силясь говорить вежливо. - А я думал, что
сейчас можно не терпеть только немцев.
И по тому, что она говорила с ним грубо и он увидел ее ставшее
некрасивым лицо, Новиков понял, что никакие другие отношения, кроме
уставных, не могут связывать их, и почувствовал какое-то тоскливое
облегчение, похожее на медленно проходящую боль.
2
Весь центр этого польского города с тяжелой готической высотой костела,
прочно стоявшего среди каменной площади, на которой возле железной ограды
чернели мертво обуглившиеся немецкие танки, и пустынные улицы,
поблескивающие красными черепичными кровлями, наглухо опущенными
металлическими жалюзи, с тенями обнаженных осенних садов за заборами,
каменными мостовыми - все было залито недалеким заревом, встававшим над
западной окраиной.
Врезаясь в зарево, искрами рассыпались над крышами очереди пуль,
частый, взахлеб, треск пулеметов не заглушал тонкого шитья автоматов,
тявкающего звона мин. Тяжелые снаряды тугим громом раскалывались на
каменных мостовых, жаркий ветер вздымал ворохи сухих листьев, швырял в
лицо, корябая, как горячим наждаком.
Весь город, окрашенный зловещим огнем, грохотал, сотрясаемый эхом, с
крыш ссыпалась на тротуар черепица. И среди этих звуков возникали новые,
визжа, нарастая. Достигнув последней своей точки - пронзительного скрежета
трамвая на поворотах, - звуки обрывались.
Новиков и Ремешков упали рядом около какого-то подъезда, дважды резко,
сильно подкинуло их на земле взрывной волной, этой же силой Новикова
притиснуло к окаменевшему плечу Ремешкова, и жаркий, разбухший от ужаса
голос зашептал в лицо ему:
- Побрился я... Зачем я побрился, а?..
- Что? - не понял Новиков. - Что бормочете?
Ремешков, втянув голову в плечи, как бы не видя Новикова, шептал с
придыханием, будто из ледяной воды вынырнул:
- Побрился я, побрился... С Днепра примета... перед боем... Побреешься,
или чистое белье наденешь, или в баню... У меня дружка так... под Киевом.
- Молчите! - неприязненно оборвал его Новиков. - У меня в батарее
будете бриться. И в баню ходить. - И добавил тоном, не допускающим шуток:
- Умрете, так хоть выбритым. А борода растет и у мертвецов. Не видали? - И
злым движением встал. - Встать! Вперед!
Ремешков поднялся, разогнувшись, по-бабьи расставив полусогнутые ноги,
стоял возле каменной стены особняка, испуганно озирая небо, пронизанное
свистами мин; сдерживая дыхание, забормотал:
- Куда идти? Так и до передовой не дойдем, товарищ капитан! Со всех
сторон бьют... Окружают?
В мутной глубине улицы взлетали конусы разрывов.
Едкий дым несло вдоль оград, мимо сгоревших на мостовых немецких
танков. Город обстреливали дальнобойные батареи, снаряды прилетали с
запада и юга: было такое ощущение - Касно окружен. Новиков, однако, не
испытывал пока большого беспокойства, - вероятно, складывалась обычная
обстановка в условиях Карпат; немцы оставались в долинах, на высотах по
флангам, продолжая вести огонь по дорогам.
- Окружили, отрезали, обошли! Сорок первый год вспомнили? - сказал
Новиков. - Вперед! И не на полусогнутых, черт дери!
И побежал в глубину улицы.
Как только достигли западной окраины города, близкие пожары ослепили
их, и оба горлом ощутили неистовый, раскаленный ветер. Он, как в воронке,
крутил по всей окраине огромные метели огня, искр, пепла. Впереди жарко
горели дачные коттеджи на берегу длинного озера. Красный отблеск воды
висел в воздухе. Над озером, в дыму, сталкиваясь, перекрещиваясь, мелькали
огненные нити пулеметных очередей; и частые вспышки орудийных зарниц в
горах, мерцающие сполохи танковых выстрелов, малиново-круглые разрывы мин
на берегу, звуки непрекращающейся автоматной стрельбы - все это бросал и
рвал над окраиной опаляющий до сухости в горле ветер.
- За мной, бего-ом!
Новиков первый вбежал в туман, быстро движущийся над берегом, увидел
впереди темнеющий ход сообщения первых пехотных траншей, с разбегу
спрыгнул на мелкое дно. Сразу зазвенели под ногами стреляные автоматные
гильзы. Два солдата молча сидели здесь подле патронных ящиков, не
шевелясь, курили в рукава. Когда Новиков спрыгнул, солдаты не подняли
головы, только утомленно подобрали ноги в обмотках.
- Артиллеристов не видели из артполка? - крикнул им Новиков.
Один из солдат, седой уже, снизу посмотрел серьезными слезящимися
глазами, трескуче закашлялся, сотрясаясь, сделал какие-то жесты
оттопыренными локтями и ничего не объяснил, - видимо наглотался гари и
дыма, пока нес до траншеи патронные ящики. Другой, помоложе, будто
оправдываясь в том, что сидели здесь и курили, прокричал на ухо Новикову:
- Пехота мы, товарищ капитан! Вон какое дело-то! Патроны носили... из
боепитания... А артиллеристы там, во-он - на высотке...
До высоты - метров сто - шли по траншее, пригнувшись так, что свинцовой
усталостью налилась шея. Над головой звенели, взвизгивали косяки мертвенно
светящихся трасс, брустверы вздрагивали от рвущихся возле снарядов. С
хриплой руганью отряхивая землю с шинелей, солдаты вдруг выныривали
головами из траншей, ложась грудью на бруствер, стреляли за озеро. Кто-то
басил сорванным от команд голосом:
- По домику, по домику! Вон они у забора легли!..
Впереди, на самой высоте, лихорадочно дрожали вспышки очередей -
человек за пулеметом отшатнулся вбок, крикнул злобно: "Ленту!" - и,
вытирая рукавом пот, опустился на дно окопа, в розовую от зарева полутень.
Отстегнув флягу и запрокинув голову, стал пить жадными глотками. Когда
Новиков подошел, человек этот перевел на него узкие черные горячие глаза,
в Новиков увидел потное лицо, прилипшие ко лбу мокрые кругляшки волос -
это был командир отделения разведки Горбачев.
- Вы что это тут? Пулеметчиков не хватает? - удивился Новиков. - Где
командир дивизиона? Здесь?
Горбачев, бедово прищурясь, отбросил в сторону пустую флягу.
- Вовремя, товарищ капитан! Ждут вас. Начальство. И Алешин здесь. А
пулеметчиков тут угробило. Пока суд да дело, дай, думаю... шкуры фрицам
посчитаю! - И спросил усмешливо: - Разрешите, а? Пока суд да дело!..
В просторной землянке командира дивизиона, посреди роскошного
лакированного столика, принесенного из города, в полный огонь горела,
освещая низкий потолок, лица офицеров, вычищенная трехлинейная лампа. Двое
связистов, натянув на уши воротники шинелей, спали на соломе в углу.
Командир дивизиона майор Гулько сидел, сутулясь, в расстегнутой
гимнастерке, без ремня, курил сигарету и как бы нарочно ронял пепел на
карту, разложенную на столике. Худощавое лицо его с грустными, армянского
типа глазами, как обычно, едко, широкие брови, сросшиеся на переносице,
брезгливо подымались. С видом неудовольствия он слушал что-то быстро
говорившего младшего лейтенанта Алешина, молоденького, всегда веселого без
всякого повода, звонкоголосого, как синица. Алешин старательно сдувал
пепел с карты, смуглые пятна волнения шли по чистому лбу, по стройной шее
гимнаста. Говорил он и все оглядывался весело на спящих связистов, на
стены землянки, задерживал оживленный взгляд на огне лампы и только не
смотрел в сторону майора Гулько, будто опасаясь внезапно и некстати
рассмеяться. Позади Гулько стоял его ординарец Петин. Он был чрезвычайно
высок, огромен, белобрыс; рукава засучены до локтей. С мрачно серьезным
видом он лил себе на широкие ладони немецкую водку из фляги и, задрав
гимнастерку на майоре, растирал ему спину и поясницу: Гулько страдал
радикулитом. Он ерзал, сопя волосатым носом, пригибался под нажимами
ладоней ординарца, сидел, однако, с выражением независимым, был, казалось,
всецело занят Алешиным.
Когда вошел Новиков и следом за ним Ремешков, возбужденно раздувая
ноздри, майор Гулько выгнул спину, всматриваясь поверх огня лампы,
произнес желчно:
- А, Новиков! - и тускло улыбнулся. Но даже и эту ласковость, которую
при встречах иногда замечал Новиков, Гулько тотчас прикрыл ироническими
морщинами на лысеющем лбу, скосил глаза на ручные часы, потонувшие в
густых волосах запястья, выговорил:
- Не торопитесь на передовую, капитан. Тыловые настроения? Французское
шампанское распиваете? Трофеи? Или с прекрасными паненками романы крутите?
Под гитарку... Мм? Или санитарочка там у вас?
Был Гулько разведен еще задолго до войны, о женщинах не говорил
всерьез, считал себя прочным холостяком и, быть может, поэтому постоянно
подозревал своих офицеров в вольности и легкомыслии, что, по его
убеждению, свойственно лишь нерасчетливой молодости.
- Прибыл по вашему приказанию, - сухо доложил Новиков и подумал:
"Обычное радикулитное настроение".
- Веселенькое дело, - продолжал Гулько, обращаясь не к Новикову, а к
сигарете, которую с отвращением вертел в тонких прокуренных пальцах, и
вдруг, сапнув носом, спросил, отрезвляюще внятно, повернувшись к
ординарцу; - Расходился? Мозолями кожу снимаешь? Рашпиль. Хватит. Genug
[достаточно (нем.)]. Побереги водку.
Младший лейтенант Алешин, навалясь грудью на столик, прижав кулак ко
рту, смотрел на Новикова покрасневшими от напряжения, плещущими весельем
глазами, - он давился от смеха. Гулько почесал спину, кряхтя, потом,
застегивая гимнастерку, покосился на Алешина с брезгливым видом.
- Что у вас, Алешин? Смешинка в рот попала? Прошу набраться
серьезности. - И кивнул Новикову. - Садитесь как можете. К столу. Что
смотрите? На шнапс? Нет, вызвал вас не водку пить.
- Я не просил водки, товарищ майор, - сказал Новиков, садясь возле
Алешина.
- Совсем приятно, - скептически проворчал Гулько, застегивая ремень. -
Консервы, пожалуйста, поковыряйте вилкой. Хорошие датские консервы.
Свиные. Но, как ни странно, и нам годятся.
Новиков нетерпеливо свел брови, глядя на карту. Он знал странность
Гулько. Чем сложнее складывалась обстановка, тем скептически болтливее и
вроде бы равнодушнее ко всему становился он перед тем, как отдать приказ.
В самые опасные минуты боя Гулько можно было видеть на НП возле
стереотрубы - подавал команды, сморщив лицо застывшей гримасой
неудовольствия, зажав вечную сигарету в зубах, и без гимнастерки -
ординарец пуговицу пришивал! В период обороны шлепал по блиндажу в мягких
домашних тапочках, постоянно лежал на нарах, читал затрепанный томик Гете
с недоверчивым выражением и, словно подчеркивая эту недоверчивость,
шевелил пальцами в носках. Было похоже: хотел он жить по-холостяцки
удобно, вольно, скептически презирая строевую подтянутость, однако большой
вольности подчиненным офицерам не давал и все же слыл за домашнего,
штатского человека. Новиков же считал его чудаком, не живущим реальностью,
и был с ним подчеркнуто сух.
- Слушаю вас, товарищ майор, - сказал Новиков официальным тоном.
- Дело вот какого рода. - Гулько прикурил от сигареты сигарету,
выпустил струю дыма через рот и нос и ядовито покривился. - Фу, пакость!
Солома, а не табак! - И концом сигареты обвел круг на карте, заключая в
него Касно. - Смотрите сюда, капитан. Мы прижали немцев к границе
Чехословакии. Немцы вовсю жмут на город с запада. Основательно жмут. Хотят
вернуть город. А почему? Смотрите. По горам с танками не пройдешь,
естественно. А город этот - узел дорог. Обратите особое внимание, Новиков,
на вот это шоссе, на север. Вдоль озера... Вся петрушка здесь. Это дорога
в город Ривны. Вот он, километрах в двадцати от Касно. Знаете, что тут
происходит? Соседние дивизии замкнули в Ривнах немецкую группировку. Очень
сильную группировку. Много танков и прочая петрушка. Уразумели? Они рвутся
из котла на единственную годную для танков дорогу, которая проходит через
ущелье и Касно в Чехословакию. А там, надо вам сказать, события
развернулись грандиозные. Словаки начали восстание против правительства
Тисо. - Майор Гулько в раздумье поглядел на часы, положив волосатую руку
на карту. - Два дня город Марице блокирован словацкими партизанами. Надо
полагать, немецкая группировка под Ривнами стремится прорваться через
Касно на Марице, соединиться с немецким гарнизоном, на ходу подавить
восстание. Уразумели? Поэтому немцы и стали жать с запада - захватить
Касно, узел дорог, помочь прорваться северной группировке. Такова
обстановочка. Таковы делишки. - Гулько затянулся сигаретой. - Вообще не
кажется ли вам, Новиков, что великие дни начинаются? Освобождена Болгария,
Румыния, бои в Югославии, в Венгрии... Слышите музыку с запада? Мм?..
Майор Гулько, прижмурясь, посмотрел на трясущиеся от разрывов накаты.
От глухих ударов сыпалась со стуком земля на стол, звенело стекло лампы,
будто сильные токи проходили по земле. И Новикову почему-то хотелось рукой
придержать лампу - жалобное дребезжание раздражало его.
Младший лейтенант Алешин, напряженно и серьезно глядевший на карту,
вдруг снова заулыбался, встал и начал отряхивать фуражку, вытирать шею,
весело встряхнулся, притопывая сапогами.
- Ну вот, - сказал он, - за шиворот насыпалось! Просто баня.
Никто не ответил ему. Гулько, пососав сигарету, досадливо сплюнул
табак, по-прежнему ленивым голосом продолжал:
- Сегодня ночью вы, Новиков, снимаете свои орудия со старой позиции и
ставите их на прямую наводку вот здесь. На живописном берегу озера.
Направление стрельбы - ущелье, шоссе, Ривны. Соседи у вас: танки пятого
корпуса - справа. Плюс иптаповский полк и гаубичные батареи. Слева -
чехословаки генерала Свободы. Воюют вместе с нами. Младший лейтенант
Алешин уже видел позицию. Вот, собственно, и все. Младший лейтенант
Алешин! - чуть поднял голос Гулько. - Покажите своему комбату местостояние
батареи.
- Слушаюсь! - живо ответил Алешин.
- Пе-етин! Горячей воды, бриться! - крикнул Гулько, густо выпустив
через волосатые ноздри дым, ворчливо договорил: - Я буду на местности
через полтора часа. Кстати, наши саперы минируют подступы к высоте.
Соблюдайте осторожность!
"Черт совсем возьми со всей его чистоплотностью, - подумал Новиков,
подымаясь, оглядывая чистую эту землянку со слабым запахом одеколона и
водки, с круглым туалетным немецким зеркальцем на столике, на котором
сверкал никелем трофейный прибор, забитый ножичками и щеточками для чистки
ногтей и расчесывани
...Поділитися у соцмережах
