Жанр: Журнал
Три портрета: шемякин, довлатов, бродский
...ие здесь русские.
Еще одна русская судьба, только не специалист я по русским судьбам, а
история Ивана Константиновича - навязанная, ненужная, слушаю вполуха, хотя
что-то западает, коли я так легко могу восстановить сейчас его жизненную
историю. На мой вежливый вопрос, как ему удалось избежать насильственной
отправки в Россию, Иван Константинович отвечает:
- Два года в польском лагере прятался, польский выучил, фамилию с
"Комарова" на "Комаренко" сменил - будто я польский украинец с тех земель,
что в 39-м, по договору с Гитлером, к России отошли. Таких обычно не
трогали. Сколько я там пережил! На нас настоящая охота там шла - как диких
зверей отлавливали. Среди ночи, бывало, просыпаешься по тревоге, весь лагерь
прожекторами освещен, а мы в подштанниках по стойке смирно у своих кроватей
дрожим - это, значит, советские офицеры в сопровождении американцев приехали
смотр делать, не затесались ли среди поляков русские. А так стоять все равно
что перед расстрелом. Тем более без добычи они после таких прочисток редко
когда уходили. С пристрастием допрашивали чуть ли не каждого. И это все на
глазах у американцев! - восклицает Иван Константинович, ища у меня
сочувствия, которого у меня нет и быть не может, странно, что он об этом не
догадывается.
- Многие во сне по-русски проговаривались, - продолжает он свой
рассказ, до которого мне нет дела. - А я дал себе слово русский совсем
забыть - и забыл начисто. Одной только силой воли. Потом пришлось заново
учить. Я даже такую методу выдумал - польский так учить, чтобы русский
полностью из памяти вытеснить. Вот узнаешь как по-польски дерево или
женщина, а по-русски эти слова сразу и навсегда забываешь. Я понял, что так
же, как можно новый язык выучить, так и старый можно позабыть. А когда это в
параллель делаешь, путем вытеснения и замены - даже легче. А украинский я и
так неплохо знал, потому что с юга России, где всех навалом. Вы думаете,
настоящие украинцы с польских земель хорошо польский знают, особенно те, что
с отдаленных деревень? Дай Бог, слов пятьдесят, чтобы на ярмарке
объясниться, редко когда больше. Так что, много с меня и не требовалось.
Один раз, правда, попался. Еще хорошо, не советчикам, а американскому
офицеру, из польских евреев по происхождению. Он меня вызвал и стал
расспрашивать. По-польски. Ну, биографию я себе придумал - комар носу не
подточит. А вот акцент выдал. Он мне так прямо и сказал, что акцент у меня
не украинский, а русский. Я ему ничего не ответил, а он меня пожалел, видно.
Был бы чистокровный поляк, выдал бы - они нас, русских, люто ненавидели, а
тех, кто немцам служил, - вдвойне. Евреи сердобольнее, больше понимания
проявляют. Да и неудивительно! Тысячи лет среди чужих народов жопа об жопу,
пообтерлись, пообтесались, пообвыкли - инстинкт самосохранения выучил их
терпимости. Вот и выжили как нация. И потом это уже 47-й шел, холодная война
на наше счастье началась, советчики к нам реже наведываться стали.
"Знал бы тот польский еврей о твоих подвигах - он бы тебя самолично, на
собственных руках "советчикам" отнес", - думаю я, впрочем, беззлобно. Как
выученика формальной школы меня больше беспокоит в его речи слово
"советчик", ибо советчик для меня есть и остается советчиком, то есть тем,
кто дает советы, и никакого отношения к Советской власти не имеет. Я думаю о
том, что у иммигрантов здесь другой русский язык, чем тот, на котором
говорим мы в Советском Союзе, но тут вспоминаю, что я тоже иммигрант, хоть и
без стажа еще, и кто знает, не заговорю ли и я со временем на иммигрантском
воляпюке? Слух у меня никудышный, ухо деревянное...
К Ивану Константиновичу я не испытываю ни сочувствия, ни злобы, хотя
знаю о нем больше, чем тот польский еврей, который, распознав в нем
русского, не выдал "советчикам". Я знаю об Иване Константиновиче больше, чем
он предполагает, но как и тот польский еврей, ничего ему во вред не сделаю.
Мне уже предлагали, а я отказался, и не жалею об этом.
Дело в том, что за Иваном Константиновичем идет охота и один из
охотников предложил мне принять в ней участие, доказывая, что правое дело, и
обещая щедрое вознаграждение. Для пущей убедительности мне даже было
предъявлено досье на Ивана Константиновича, а там фотографии одна страшнее
другой. Прямых доказательств причастности Ивана Константиновича к
преступлениям против рода человеческого не было, он был винтиком в этом
слаженном механизме по уничтожению человека, но даже если бы проявил личное
рвение, я бы все равно отказался участвовать в охоте на человека, какой бы
сволочью этот человек в прошлом ни был. Я вовсе не уверен, что прав,
отказываясь, но согласившись, я бы точно знал, что не прав. Так что,
отказался я из чистого эгоизма - чтобы не казнить себя потом. На моей
совести и без того немало зла, я бы даже на Эйхмана донести не решился.
Один охотник выследил Ивана Константиновича сам, а другой - тот,
который склонял меня к сотрудничеству, - идя по следам предыдущего. Возможен
- и вероятен - еще и третий охотник, но он пока что, похоже, не напал на
след Ивана Константиновича, поотстав от своих более ретивых коллег. Рано или
поздно он бы присоединился к двум другим, но события обгонят его, дичь
ускользнет и истает на старой Аппалачской тропе, которую проложили предки
моего единственного грибного конкурента. Сам я туда редко хожу, почва там
каменистая, грибов мало.
Я знаю, что попутало Ивана Константиновича - жадность: иначе бы никто
никогда его не выследил. Он работал в Майами по найму - ремонтировал и
красил частные яхты, а зимой затаивался в Адирондакской глуши, где на
заработанные деньги скупал участки земли и строил дома, которые любовно
украшал морскими атрибутами с обслуженных им яхт, так что его дома вблизи
узкого, как щель, Тринадцатого озера по убранству походили на корабли,
готовые в любую минуту сняться с якоря и покинуть эти затаенные лесные
участки ради морских просторов.
Эта метафора получила неожиданное продолжение - или подтверждение -
благодаря квартирантам Ивана Константиновича, который очень выгодно сдавал
свои дома Пентагону: в общей сложности каждую зиму у него жили две-три
дюжины морских офицеров и техников с атомных подводных лодок, часто с
семьями. Зато в летние месяцы дома пустовали, и Иван Константинович не
придумал ничего лучше, как дать объявление в эмигрантской газете о пансионе.
На это объявление я и клюнул ввиду дешевизны, а вслед за мной и первый
охотник, о чем я не подозревал занятый собственной охотой - грибами. А места
были грибными - особенно если пойти от Тринадцатого озера вниз по
направлению к Восточной Протоке Сакандаги. Однажды, уже под вечер, я набрел
там на потрясающей красоты Ведьмин Круг с зачахшей травой внутри. Человек я
не суеверный и во все эти побасенки, будто черти сбивают в таких местах
масло, а ведьмы водят хоровод, не верю, но место мне и в самом деле
показалось заколдованным, и я не решился вступить внутрь круга, и грибы,
образующие кольцо, собирать не стал, о чем пожалел уже на следующий день и
попытался найти этот Ведьмин Круг, но не удалось, хоть я и неплохо
ориентируюсь в лесу.
Пока я охотился за грибами, первый охотник охотился за Иваном
Константиновичем, а второй следил за первым и благодаря ему тоже вышел на
Ивана Константиновича, а заодно и меня засек, решив поначалу, что грибы -
это только камуфляж. Как было ему объяснить, что грибы - это такая же
страсть, как и любая другая, когда в ответ мне говорилось, что грибы можно и
нужно покупать в магазине, а иных съедобных, кроме шампиньонов, не
существует. Вся беда в том, что второй охотник был американцем - даже
двое:они пожаловали ко мне в гости, как только я вернулся в Нью-Йорк с
грибной добычей.
Спросил документы - все оказались в порядке: действительно, агенты ФБР.
Дал им понюхать связку сушеных грибов. Один отказался, сославшись на
аллергию (из-за его аллергии и котов пришлось выгнать из комнаты), другой
отозвался о запахе с похвалой. На грибах мы долго не задержались, перейдя от
них на Ивана Константиновича, который был выслежен ФБР, следившим за КГБ, а
те уже с год с ним контачили, шантажируя депортацией, судом и расстрелом.
Вот я и говорю, что МОСАД оказался почему-то не у дел, хотя Иван
Константинович прямо проходил по их ведомству. Мне было предложено чаще
навещать Ивана Константиновича под видом собирания грибов, но следить не за
ним, а за другими "вичами", которые вступили с ним в контакт, чтобы он
следил за морскими офицерами и техниками. Дело осложнялось еще тем, что сын
Ивана Константиновича служил переводчиком в Госдепартаменте и был теперь
тоже, как я понял, на подозрении.
Здесь мне пришлось прочесть им небольшую лекцию о грибах и времени их
произрастания: конец лета - начало осени, грибной сезон этого года закончен.
Моя беда, что я человек вежливый, но упрямый, либо наоборот - упрямый, но
вежливый. Вот и на этот раз, мою вежливость приняли за податливость, и на
следующее лето опять ко мне пожаловали, взывая к моим еврейским чувствам,
которые пришли в Америке в норму и находятся на стабильном уровне. Мне
показали фотографии из этого первоклассного досье: зря Иван Константинович
ругал немецкую форму, она ему шла. Годы - точнее, десятилетия - почти не
изменили его лица, и по сравнению с бравым солдатом на фоне колючей
проволоки теперешний Иван Константинович казался слегка подгримированным,
как молодой актер, которому назначено играть старика.
- Не по своей же воле, - вступился я за Ивана Константиновича, который
тоже взывал к моим полуостывшим еврейским чувствам, сказав как-то, что новым
иммигрантам делает скидку - то ли с учетом их пока что скромного бюджета, то
ли замаливая свои грехи перед их мертвыми соплеменниками. Я рассказал о
скидке моим непрошенным гостям.
- Лучше бы он им скидку делал, когда работал в концлагере, - сказал
тот, у которого была аллергия на грибы и котов (кстати, негр).
- Не по своей воле? - повторил за мной его коллега (белый), но в
интонации вопроса. - А вы знаете, что немцы отбирали для работы в лагерях
только добровольцев? Да и тех далеко не всех брали, а только таких вот
типчиков, как ваш Иван Константинович!
- Ну уж - мой! - откликнулся я, обратив, естественно, внимание, как
смешно звучит в американских устах русские имена-отчества.
- Немцам нужны были не исполнители, а энтузиасты - вот почему так много
среди лагерной охраны было украинцев, с их заскорузлой злобой к русским, и
так мало русских. Наш с вами знакомый - редчайшее исключение.
Негр-аллергик подлил масла в затухающий огонь нашей дискуссии об Иване
Константиновиче:
- Есть свидетельства, что он заставлял женщин складывать их детей
штабелями в тачки из-под угля, потому что дети уже не могли по слабости
своим ходом идти в газовую камеру, а потом впрягал этих несчастных, и те
сами везли свои чада на смерть. И знаете, что он ответил одной из них, когда
та заплакала и запричитала, что тачка грязная и ее дитя выпачкается? "На том
свете отмоетесь, грязные жиды!"
- Могли спутать одного охранника с другим, - вяло возразил я, а сам
подумал, что даже если это и был Иван Константинович, то это был другой Иван
Константинович, ведь столько с тех пор лет прошло, человек внутри меняется
сильнее, чем внешне, он не равен самому себе.
Повиляв, я и на этот раз отказываюсь от благородной миссии, но к Ивану
Константиновичу, когда наступает грибная пора, еду - правда, теперь уже не
из-за одних только грибов.
Сам по себе Иван Константинович никого, кроме меня, не интересует. Идет
сложная игра двух шпионских ведомств, охотники охотятся за охотниками, кто
кого переиграет, дичь побоку. Да и кто здесь дичь? Менее всего Иван
Константинович, который, похоже, служит теперь своей бывшей родине не за
страх, а на совесть. Может быть, он и немцам так служил - те остались им
довольны, чему свидетельства поощрения и награды, мне также
продемонстрированные незванными гостями из ФБР. А если в нем проснулось то
русское, что напрасно пытались их коллеги из КГБ пробудить в сыне Ивана
Константиновича, которого американцы тем не менее услали на всякий случай
подальше от Вашингтона, а именно в Афганистан, где он служит переводчиком
плененных моджахедами шурави - советских солдат?
Сына Ивана Константиновича тоже зовут Ваней, но он полная
противоположность отцу. Я несколько раз видел этого красивого русского юношу
с длинными, до плеч, русыми волосами. Даже странно, что от таких подонков -
я не сомневаюсь, что Иван Константинович подонок, но в травле даже подонков
участвовать не хочу, да и не моя это игра - рождаются такие ангелические
существа. Впрочем, одна такая аномалия описана еще Достоевским в его паре
"ангелический Алеша Карамазов и его звероподобный папаша", что несколько
упрощает мою задачу - опускаю поэтому собственные размышления на эту тему.
Скорее всего Ваня пошел в мать, которая умерла, когда ему было одиннадцать
лет, от рака груди. Она родилась в Париже, из дворян, с детства ей привили
высокий идеализм и истовую любовь к русской литературе, которая по своей
сокровенной сути есть пропаганда этого идеализма - все это она успела
передать Ване. Одному Богу известно, что ее свело с Иваном Константиновичем
- разве что узость и малочисленность тогдашних русских землячеств за рубежом
(не в пример нынешним). В отличие от Карамазова-старшего, Иван
Константинович жену любил и не тиранил, хотя вряд ли они были счастливы.
Знала ли она о прошлом своего мужа? Знает ли Ваня о нем? Уж точно
догадывается, а скорее всего и знает - я так понимаю, что КГБ пытался
склонить Ваню к сотрудничеству, хотя, думаю, не раскрывая всех карт. Да и
почетную ссылку в Афганистан чем еще объяснить как не подозрением - это даже
до такого идеалиста, как Ваня, должно было в конце концов дойти...
В этот мой приезд оформленный под корабль дом Ивана Константиновича
смущает меня больше, чем обычно. Вместо окон круглые иллюминаторы,
перевернутый киль служит вешалкой, стол привинчен к полу, повсюду стоят
наполненные для устойчивости песком алюминиевые пепельницы, а прямо над моей
комнатой устроена смотровая площадка с подзорной трубой, и я просыпаюсь
обычно от шагов над моей головой - это Иван Константинович подолгу
вглядывается вдаль: полагаю, не только из любопытства. До меня не совсем
доходит смысл всех этих морских атрибутов, но благодаря им, дом, как
корабль, готов по первой тревоге сняться с якоря и умчаться за горизонт -
странное это ощущение не покидает меня в этот приезд. Морская стихия,
видимо, дает этому Летучему Голландцу ощущение покоя, которого Ивану
Константиновичу не дано уже испытать на земле. Но по-настоящему он
успокаивается зимой, когда их дом заносит снегом, связь с миром прерывается,
и Иван Константинович ни для кого больше не доступен: ни для мнимых
пансионеров, под видом которых сюда наведывались сначала агенты КГБ, а
теперь еще и агенты ФБР - поди разберись, кто есть кто? ни для выходцев с
того света - бывших клиентов Ивана Константиновича - а они кто: кровавые
мальчики? чудом выжившие узники концлагеря? либо подоспевшие наконец
представители третьей партии, легендарного Мосада? Я мало что знаю - мне
остается только гадать и строить гипотезы.
Он и место для дома выбрал убежищное - хоть и на крутом холме с
прекрасным видом на это Несчастливое озеро, но вдали от больших дорог и даже
с проселочной невидимый, заслоненный высокими деревьями и густым
кустарником. А зимой, во время заносов, дом и вовсе превращался в медвежью
берлогу. В один из таких заносов, расчищая дорогу по требовательному звонку
из советской миссии, Иван Константинович надорвался и свалился с сердечным
приступом, а как только полегчало, отправился лечиться во Франкфурт -
никому, кроме немцев, не верил, немцы казались ему не изменившимися.
Камуфлировал свою германофилию сравнением медицины и фармацевтики там и
здесь - естественно, не в пользу Америки.
Старость у Ивана Константиновича несчастливая - и по заслугам, но
худшего я ему не желаю: депортации и суда над ним в СССР или в Израиле.
Однако если бы таковой все же состоялся, я бы тоже не горевал - в конце
концов, в мире достаточно людей, которые заслуживают большего сочувствия. Я
сочувствую Ване и, как окажется, не без оснований.
Все равно, к какому шпионскому ведомству они принадлежат, мышление у
этих людей бюрократическое, а потому они пережимают, на человека им плевать.
Ну, ладно, Иван Константинович - своими прошлыми подвигами он заслужил такое
обращение, но вот Ваню жаль - его-то за что? Или грехи отцов и прочее? Дело
даже не в том, что Ване достанется шальная пуля в прямом и переносном смысле
слова, а в том, что в отличие от Ивана Константиновича, закаленного во всех
передрягах, выпавших на его долю, Ваня, с его литературными идеалами,
окажется совершенно неподготовленным к жизненным перипетиям. Вот как
вырисовывается общая картина на основании того немногого, что мне известно:
КГБ попытался завербовать Ваню, Ваня сообщил об этом ФБР, те, в свою
очередь, на него поднажали, Ваня, с его идеалистической мутью в голове и
соответственно линейным мышлением, помучившись, отказался, тогда его и
отправили из Вашингтона к моджахедам - не в наказание, а на всякий случай. А
там уже, в Афганистане, и разверзлась перед этим наивным даже для своих
двадцати двух лет мальчиком вся бездна, весь ужас происходящего. И
происшедшего - я имею в виду подробности работы его отца в Освенциме, о
которых у Вани теперь было достаточно досуга поразмыслить. Вот что значит
неразветвленное сознание - я бы на его месте наслаждался красотой интриги и
попытался ее распутать, что сейчас и делаю, ведя этот рассказ к его
неизбежному концу, о котором легко догадаться, хотя у него, как у Сакандаги,
два ответвления: одно для сына, другое для отца. Я так думаю, что Ваня вряд
ли любил играть в шахматы, которые прочно занимают третье место среди моих
увлечений. На первом - литература.
Внимательно и равнодушно выслушав полуискренние, с недомолвками,
воспоминания Ивана Константиновича, я отправляюсь в лес, но мне что-то не
везет сегодня. Кроме сыроег и червивых маслят, больше ничего не попадается.
Что-то я сегодня не сосредоточен, а это значит, что сосредоточен на чем-то
другом. Грибы, как и любая страсть, требуют полной самоотдачи.
Из далеких завалов моей памяти всплывает румынский фокусник, одно из
самых сильных впечатлений моего детства. Среди его фокусов был один с
газетой - он разрывал ее на мелкие куски, комкал в руке и из нее же доставал
потом целую. Это был, однако, не фокус, а только преамбула к нему. Дальше
шло объяснение - фокусник решил поделиться секретом со зрителями и научить
их делать фокусы. Он снова рвет газету, но одновременно показывает, как
прячет в ладони другую, целую, которую разворачивает перед зрителями, а
прячет теперь куски разорванной. "Вот видите, как все просто? Каждый из вас
сможет сделать этот фокус. Главное сейчас, чтобы за манипуляцией с целой
газетой никто не заметил, что вы прячете разорванную. Вот, смотрите, где у
вас остатки этой газеты", - он поворачивал к зрителям свою ладонь, и мы
благодарно ему аплодировали, запоминая движения его рук, чтобы повторить
фокус перед друзьями. Но и это был еще не весь фокус - развернув перед нами
целую газету и раскрыв ладонь с остатками разорванной, он неожиданно
извлекал эти ошметки, и они на наших глазах словно бы соединялись,
склеивались, обратно превращаясь в целую газету, и фокусник победно воздевал
руки, демонстрируя нам две целые и невредимые газеты. На несколько секунд
зал замирал, и только потом на фокусника обрушивался шквал аплодисментов. Я
не пропустил ни одного его выступления, каждый день сидел в первом ряду в
нашем цирке на Фонтанке, следя за жестикуляцией этого двурукого Шивы и
пытаясь разгадать его тайну. Вот тогда я и поклялся научиться делать на
бумаге то, что этот цыганистый румын вытворял на арене цирка.
Увы, клятвы своей я не сдержал.
Правда, в эмиграции я стал сочинять рассказы, героя-повествователя
которых читатели принимали за автора и посылали мне возмущенные либо
сочувственные письма. Естественно, что и других героев моей
сюрреалистической прозы прямо идентифицировали с реальными людьми,
подозревая, что все сюжеты я позаимствовал целиком и полностью из жизни,
иллюзионизм объявили натурализмом. Я бы счел это за комплимент - мне удалось
художественный вымысел сделать настолько убедительным, что его воспринимают
как картинку с натуры, однако такой буквализм восприятия, мне кажется,
связан больше с теснотой нашего иммигрантского общежития. Мне даже пришлось
во избежание недоразумений сделать к одному моему рассказу следующую
приписку:
"Со всей определенностью хочу заявить следующее: все, что я хотел
сказать о человеке, за которого принимают героя моего рассказа, я сказал в
статьях о нем - как литературный критик и мемуарист. Этот же рассказ,
несмотря на случайные и неизбежные совпадения, есть плод художественного
вымысла - вот-вот, того самого, о котором Пушкин гениально обронил: 'Над
вымыслом слезами обольюсь...'"
Почему меня потянуло в теорию и объяснения посреди сюжета? Да потому
что как раз в этом рассказе - как и в рассказе "Умирающий голос моей
мамы..." - я решил не лукавить и написать все как есть, точнее - как было,
пусть даже он покажется из-за этого незаконченным, с хвостами и гипотезами
вместо твердого знания. Никакого на этот раз домысла и вымысла, ни
малейшего! Место действия - Тринадцатое озеро - читатель легко найдет на
топографической карте N 4330-W740015 из серии V 721, выпускаемой
министерством внутренних дел США, а за подтверждением сюжета и упущенными
мною подробностями может обратиться в соответствующий отдел ФБР.
Или в КГБ.
А упустил я эти подробности, потому что был случайным, побочным
свидетелем всей этой истории, сам в ней не участвовал, следил за ней
вприглядку, от случая к случаю, о многом догадываясь, но о многом так и не
догадавшись, а выдумками решил на этот раз не пробавляться. К примеру, придя
из неудачного своего похода за грибами, я был приглашен чаевничать с Иваном
Константиновичем и еще одним его постояльцем из русских и, разглядывая и
слушая своего нового собеседника, заподозрил в нем агента КГБ,
перекупленного ФБР. Прокрутив этот сюжет в своем воображении, я бы мог,
конечно, будучи профессионалом, изложить его на бумаге в прозаической форме,
выдав выдумку за натуру, но так можно исчерпать кредит читательского доверия
и остаться ни с чем, почему я и выбираю для рассказа об Иване
Константиновиче иной жанровый путь и покорно следую за событиями, рискуя -
другая крайность - разочаровать искушенного и избалованного читателя.
За чаем Иван Константинович жаловался на отсутствие вестей от Вани, и я
неожиданно для себя пожалел старика - ничего-то, кроме сына, у него в жизни
больше не осталось. Я его утешил, сказав, что дело скорее в затрудненных
коммуникациях, а не в реальной опасности. На следующий день, вернувшись из
очередного похода за грибами (на этот раз более удачного - четыре белых,
семь красных, несколько добротных моховиков), я узнал, что Иван
Константинович получил телеграмму из Пешавара о гибели Вани в Афганистане.
Хорошо хоть Иван Константинович не успел узнать, как именно Ваня погиб - мне
рассказывали, что это было похоже на самоубийство. Весь путь с моджахедами
Ваня находился в глубокой депрессии, а когда завязалась перестрелка с
шурави, взял да и вышел из укрытия, где прятались американцы. Вот вам
иллюстрация на тему "грехи отцов" - худшего наказания для Ивана
Константиновича не придумали бы даже его жертвы, если бы встали из могилы,
которой у них нет: дым да зола. Но подробности гибели Вани я узнал много
позднее, а в тот день, когда возвратился на крыльях грибной удачи в этот
дом-корабль, в котором мне больше не бывать, мой бывший компатриот,
заподозренный мной накануне в том, что двойной агент, сообщил мне о
полученной Иваном Константиновичем телеграмме.
- Где он сейчас? - спросил я двойного агента, возможно мнимого.
- Ушел в лес.
Он действительно истаял на старой Аппалачской тропе, на которой
последним его видел потомок тех, кто ее проложил, мой единственный соперник
по "третьей охоте" в здешних местах. Индеец был сильно поддавши, но не
настолько, чтобы не узнать своего односельчанина (прошу прощения за
руссицизм). Во всяком случае, я верю его показаниям, которые он давал в
полицейском участке вслед за мной: с полицейскими я был откровеннее, чем с
агентами ФБР, и подробно рассказал, как накануне вечером мы с Иваном
Константиновичем и "двойным шпионом" чаевничали.
Больше я не бывал в этих местах, но где бы я ни выходил на Аппалачскую
тропу, которая тянется из Ка
Закладка в соц.сетях
