Жанр: Журнал
Три портрета: шемякин, довлатов, бродский
...и: в полете эти
геральдические птицы, нет слов, как хороши и, набрав высоту, недвижно, без
единого взмаха крылом, парят в воздухе, вертя белой головой и высматривая
острым глазом добычу за многие мили. Так, должно быть, издали орел и
высмотрел Питера Пена и камнем пал на него. Котенок был обречен, но
инфантильность его спасла. Заметив летящего на него орла и приняв за
птичку-невеличку, Питер Пен подпрыгнул высоко в воздух, чтобы ее схватить.
Промахнулись оба, и орел тяжело, вразвалку, заковылял по лужайке, ничего не
видя окрест. Питер Пен выгнул свою и без того кривую спину и зашипел, только
сейчас поняв, что птица несколько превышает воробья и даже голубя. Чем не
вариация на тему "Давид и Голиаф"?
Я наблюдал за орлом, пока он не истаял в воздухе, а Хеллен уже
прижимала своего вечного котенка к груди. С ней случилось что-то вроде
истерики, а давно проверено - ничто так не возбуждает, как женские слезы. О
эти пригласительные слезы... Женские слезы, женские чары. Помню, как удивила
меня своей неточностью, наоборотностью фраза в одном хорошем романе: "Его
захлестнула жалость, напрочь смывая и страсть, и желание." Жалость - это и
есть желание, утешать - значит любить. Как еще мужчина может утешить
женщину? Думаю, что и женщины как-то расслабляются от собственных слез - вот
и еще один путь от глаз до гениталий. Помню, однажды, в далекой молодости...
Столько лет прошло, а как вчера, о Господи!
- Здесь должны жить сплошь патриоты - ежедневно видеть живьем символ
Америки! - сказал я, чтобы разрядить обстановку.
Я прилетел в Ситку, когда его девятитысячное население живо обсуждало
местные новости. В православной церкви низложили попа за совращение
несовершеннолетних прихожан, а основателю города Александру Баранову
подвыпившие тлинкиты, которых русские называли колошами, спилили ночью нос,
хотя скорее всего это эвфемизм, как сбежавший нос коллежского асессора
Ковалева, отрубленный палец отца Сергия или срезанная Далилой коса Самсона -
понятно, не в длинных власах заключена была его нечеловечья сила, а в корне
жизни. Тем более, у здешних аборигенов обрезание гениталий - полузабытая,
ушедшая в подсознанку традиция, а поди обнаружь их под бронзовыми штанами у
главного правителя русских поселений в Америке.
- Русско-индейские делишки! - махнул рукой женатый на филиппинке
шотландец Камерон на том самом барбекью на берегу океана, где я впервые
увидел Хеллен. Как русского, меня коробило от такой уравниловки. Тем более я
сталкивался с этим не впервые. Даже у них в музее Шелдона Джексона, с его
первоклассной коллекцией индейских масок и тотемов, я почувствовал то же
странное отождествление колонистов с туземцами. А что если с
протестантско-англо-шотландской точки зрения мы с индейцами одинаково
дикари?
Присланный из Джуно, чтобы утешить прихожан православной церкви,
"индейский доктор" Ник - психиатр? гипнотизер? проповедник? знахарь? шаман?
- объяснил мне:
- Борьба у них шла с переменным успехом. Сначала русские потеснили
индейцев, потом индейцы вырезали всех русских вместе с завезенными из России
алеутами, пока русские не взяли реванш. Индейцы ушли в леса и уплыли на
другие острова, а возвратились только через двадцать лет и мирно зажили бок
о бок с пришельцами. Русских давно уже нет, вот тлинкиты и мстят статуям,
когда у них на почве алкоголизма пробуждается историческая память. Два
месяца назад несколько могил на русском кладбище своротили.
Я успел побывать и в русской церкви, где проповедь по-английски,
псалмопение по-русски, а среди прихожан ни одного русского, и в грязном
индейском гетто с ярко размалеванными домами, пьяным населением и бродячими
псами, и на этом кладбище, которое русским называется условно - не по
этносу, а по вере здешних обитателей. Как евреи - не этнос, а религия в
американском понимании. Одно только русское имя и обнаружил на треснувшей
плите. Остальные - англичане и индейцы, принявшие православие. Следит за
кладбищем (как и за двумя другими, неправославными) на добровольных началах
Джо, тоже индеец, но из племени хайда, местный сказитель, storyteller,
который до того нейтрален и спокоен, будто нет человека вовсе, пока не
заводится и не входит в транс во время выступлений - его предки
шаманствовали, а он сказительствует. Чем не пример для подражания? Беру за
образец.
Вот и на барбекью он сидел отрешенно, равнодушно внимая нашим
разговорам, и одному Богу известно, где витает его душа, пока ее хозяин (или
раб) не впадает в шаманский транс рассказчика. Не встрял даже, когда зашла
речь о его соплеменниках и неискоренимой традиции среди них: инцесте. Как в
стародавние времена, отец трахает малолетнюю дочку.
Зато веяние новых времен: жена заставляет мужа натянуть презерватив,
чтобы чадо не забеременело.
Здесь мнения разделились: одни осуждали нововведение, другие
приветствовали.
- И это несмотря на традиционное табу на внутриклановые женитьбы:
"орел" должен жениться только на "вороне".
Эту справку выдал владелец картинной галереи Майкл, молодой человек
родом из Нью-Йорка, с красивой, проглотившей язык женой-калифорнийкой и
ангелоподобным беби, которому он время от времени совал в рот палец,
предварительно обмакнув в вине, и дите чмокало от удовольствия. Так и не
понял - то ли его жена совсем уж неартикуляционна, то ли стеснялась. А может
прерогатива слова у них в семье, пока еще не заговорил полуторалетний Лео,
принадлежит Майклу? Среди прочего, он поделился с нами идеей соединительного
между Аляской и Россией туннеля по дну Берингова пролива, наподобие
Ламаншского, а в ответ на скептические улыбки присутствующих горячо
предсказал, что в следующем столетии туннель проведут даже через
Атлантический океан, соединив Америку с Европой. Наш век был на последнем
издыхании, а потому допускались любые домыслы насчет грядущего и неведомого.
Формальной смене четырех цифер в календаре придавали почему-то сакральное
значение.
- Орел и ворон - тотемы разных кланов, - пояснила для меня, как
cheechako, пришельца, самая молодая среди нас, не считая беби, которая и
оказалась полькой Хеллен.
- Обратная зависимость, - сказал Ник, который никогда не снимал с
головы капитанскую фуражку, прикрывая раннюю лысину и обозначая свое
греческое происхождение, хоть родом из Сицилии. - Потому и табу, чтобы
искоренить инцест. Не говоря о том, что ворон, родовой эпоним тлинкитов -
плут и трикстер, а уж в сексуальной жизни творит черт знает что. Время от
времени меняет собственный пол. Нашел как-то на морском берегу гребенчатую
раковину и женился на ней.
Сам Ник, который лечит индейцев от алкоголизма и самоубийств, за что и
прозван "индейским доктором", взял в жены девушку из почти уничтоженного
племени пронзенных носов, но в прошлом году, пока он странствовал вместе с
Хеллен и Брайеном по совсем диким местам Аляски, ее на улице Анкориджа
лягнул насмерть забредший в город сохатый, и теперь у Ника чувство вины,
хотя само это дикое путешествие было бегством от жены после того, как та ему
изменила. А чего ради отправились с ним вместе Хеллен и Брайен?
Предсвадебное путешествие? Они были едва знакомы.
- Запреты на то и существуют, чтобы их нарушать, - примирительно сказал
Камерон, у которого у самого четверо дочек, и все заглазно обсуждают,
предпримут ли они с женой еще одну попытку. Зато в бизнесе ему везет, он
самый богатый в Ситке человек - начал с рыбачьей лодки, а кончил (если
только это конец) мощной фирмой для туристов с дюжиной катеров и яхт, с
гостиницами и ресторанами. Он что-то мне говорил о пяти видах семги, называя
индейские имена и их английские аналоги, но, увы - в деревянное ухо: я - не
рыболов, а грибник, да к тому времени я уже увлекся разговором с Хеллен, а
скорее - ею самой. Запомнил я только оба названия королевской семги: чинук и
кинг.
На том барбекью нас вместе с беби было девять человек, я - старше
остальных лет на десять-двадцать, а Хеллен, за которой сразу же приударил,
сочиняя в уме рассказ под названием "Тебе ничего здесь не светит, дружок" и
полагая, что дальше названия и легкого флирта на фоне природы дело в обоих
случаях не пойдет, - на целых двадцать восемь. Не знаю как кого, меня эта
разница не колышет. Наоборот. Все больше и больше тянет к молодым. Как
вурдалака - к живым. С каждым годом, все сильнее чувствую себя чужим среди
своих и тайно мечтаю быть своим среди чужих. Говорю не о сверстниках в
розницу, но в целом, оптом - о поколениях. Мне мое - во где! И дело тут не в
возрасте. Как себя помню, мне всегда было чуждо мое поколение. Главная
неудача моей жизни - не в то время родился, разминулся во времени со
следующими поколениями. Любым из них. Нынешними двадцатилетними,
тридцатилетними, сорокалетними. С такими вот, как на этом барбекью. С моим
поколением мне давно не по пути, тем более конечный пункт этого пути все
более ясен. Вот я и задумал дезертировать. Точнее катапультировать в другое
поколение.
Понятно, я сознаю физические пределы, которые ставит мне возраст. К
примеру, не смог бы, наверно, составить компанию Нику, Хеллен и ее будущему
жениху Брайену в их 250-мильном странствии по незаселенному, дикому
побережью Аляски - на обтянутом кожей каике вокруг Адмиралтейского острова,
а потом через горы Брук Ранже до арктических деревень, где они жили в
ледяных иглу и ели сырьем китовье мясо, включая muktuk, кожу и ворвань,
которые эскимосы почитают за деликатес. Такие вот бездорожные, малодоступные
места называются на аляскинском жаргоне bush. Я видел возбуждающий снимок,
где они втроем - на фоне глетчера с тяжелыми рюкзаками за плечами и
абсолютно голые: в центре прекрасная Хеллен, по бокам обладатели обрезанных
пипирок. С особым интересом рассматривал Брайена - не только эффектные
гениталии, но весь его нордический облик. Высокий, красивый, напоминает
викинга, хотя мое представление о последних не из первых, понятно, рук. Как
они ее, интересно, распределяли между собой? Групповуха? По очереди? Только
с будущим женихом? Или им за дорожными тяготами было не до того? Еще не
поздно поинтересоваться у нее самой.
Что говорить, Хеллен ужасно привлекательна, но вычленил ее из компании
я по иному признаку - славянскому. Признаюсь в моей слабости. Хоть в этих
делах я - космополит, и в небольшой моей женской коллекции - представители
разных племен, но славянки обладают для меня каким-то особым магнетизмом. Не
уверен что сексуальным, хотя в конце концов сводится к сексу. Особенно
здесь, в Америке, где славянок - днем с огнем. А не переехать ли мне в
Чикаго? Нашлись общие темы, нам обоим более близкие, чем алкоголизм и инцест
среди аборигенов - Пушкин и Мицкевич, генерал Ярузельский и маршал
Пилсудский, Окуджава, Достоевский, Папа Римский, запрещать или не запрещать
аборт. Вплоть до либерума вето, национального вклада Польши в развитие
мировой демократии, хотя так далеко за ней никто и не последовал. Разве что
Совет безопасности ООН - там каждый член обладает правом вето. Хеллен мне
нравилась все больше, я не нашел иного способа это выразить, как поднять
тост "Еще Польска не сгинела!", хотя имел в виду лично ее. По-видимому, мы
были в одинаковой степени подпития и возбуждения - Хеллен тост-эвфемизм
нисколько не смутил, нас это как-то даже сблизило.
Взяв по банке пива, спустились с ней к воде, от которой подванивало
рыбной мертвечиной. Не помню кто первым пожаловался на одиночество среди
американцев, а другой с ходу поддержал. Зато знаю точно, кто процитировал
Анну Камиенскую: "бред невозможных возможностей" - я об этом поэте и слыхом
не слыхивал. И относились эти слова не к политике и не к литературе, а
каким-то образом нас лично касались. В самом деле, почему нет? Если
обнаруживаешь вдруг такое редкое в нынешние времена крутого одиночества
родство душ, то почему не тел? Пусть даже род инцеста - как между братом и
сестрой? Кто еще может оценить юные прелести, как не старик, а я еще не
старик.
К тому времени я уже поехал, мозги набекрень. От вечернего холода, от
обильных возлияний или от нервного возбуждения, меня стало трясти, Хеллен
взяла меня под руку, она тоже дрожала. Или мне показалось? Мы продолжали,
перебивая друг друга, говорить на чужом нам обоим языке и не сразу
расслышали, что нас зовут - барбекью закончился.
Сговорились встретиться завтра в галерее Майкла на Линколн-стрит и
отправиться вдвоем к Медвежьему озеру: стояла такая шикарная осень, грех не
воспользоваться. Потому что в сентябре здесь положено идти сплошным дождям,
на эту тему много шуток, типа "Зато над тучами и туманами всегда солнце"
либо "За один солнечный день мы платим месяцем непогоды", а резиновую обувь
так и зовут - Sitka slippers, ситкинскими шлепанцами, и раздражение от
невозможности выйти наружу поздней осенью и зимой называют не
клаустрофобией, а cabin fever, комнатной лихорадкой.
А зима уже катит в глаза. На память об этой поездке, помимо индейской
маски с зубным оскалом и вытекшим глазом, сувенирного тотема и юлу,
эскимосского ножа, я увезу в Нью-Йорк приобретенную в галерее Майкла большую
гуашь "Зима на Аляске", на которой, хоть и декоративно, но с натуральными
подробностями изображена ебля - а что еще делать долгой, бесконечной, в
полгода, зимней ночью на Аляске? Впасть в зимнюю спячку подобно медведю?
Взвыть белугой? Есть анекдот про местного индейца, который обвиняется в
убийстве, и судья его спрашивает: "Что вы делали в ночь с 1 октября на 31
марта?"
Проснулся ни свет ни заря и все никак не мог вспомнить - какого цвета у
нее глаза, какой формы нос, какая прическа. Бред какой-то! Помню только
груди под свитером - маленькие, округлые, девичьи. Да еще общий невзрослый,
мальчишеский какой-то вид. И ни одной конкретности, кроме груди, до которой
так хотелось дотронуться - все время ловил себя на этом естественном и
беззаконном желании. Эмоция заслонила объект, на который направлена. Шел на
свидание с незнакомкой с девичьей грудью и мальчиковой внешностью.
Явился немного раньше, покупателей ни одного, туристский сезон на
исходе. Круизные пароходы, на которые вся надежда, возвращались на юг, минуя
Ситку, а туристы с паромов как потенциальные покупатели - полная безнадега.
От нечего делать Майкл развлекал меня, демонстрируя статуэтки из oosik,
моржового хуя, которыми его снабжал искусник-эскимос. Моржово-хуевые (или
хуево-моржовые, как ни двусмысленно прозвучит) скульптуры шли нарасхват,
особенно у женщин - стоило только намекнуть, из чего сделаны. По тысяче
долларов и больше. Единственное животное, член которого держится на кости,
да еще таких солидных размеров - больше 25-ти инчей. Сами по себе либо с
вставленной внутрь лампочкой, ооsiks тоже продаются, но это уже как sex toy.
Что ни говори, экстраваганза.
За этим занятием нас и застала Хеллен: глаза серо-зеленые, нос
короткий, волосы светлые, среднего роста, грудь, как я уже говорил,
небольшая, девичья. Какое это имеет отношение к нашему с ней сюжету! Не
описываю же я самого себя, и читателю все равно, какого я роста и какого
цвета у меня глаза.
- Сколько же надо убить моржей ради туристских капризов, - поморщилась
Хеллен.
- Думаете, не говорил ему? - стал оправдываться за автора Майкл. - А он
в ответ, что моржей его родня на берегу Берингова пролива все равно
традиционно истребляет, несмотря на запреты - ради мяса, кожи, бивней,
ворвани. Моржовые хуи - побочный продукт этой древней, как мир, охоты. И
заверил меня, что ни один морж не был убит ради его пениса.
Со вчерашнего барбекью воздух Ситки был пропитан тонким ароматом
эротики, но чувствовал ли это еще кто? Это мне и предстояло выяснить в
походе к Медвежьему озеру, но мои скорее смутные, чем блудливые планы были
неожиданно нарушены: воспользовавшись отсутствием покупателей, Майкл
перепоручил лавку своему работнику и увязался с нами. Прогулка вдвоем была
превращена в экскурсию. И может мне показалось, но Хеллен тоже предпочла бы
остаться со мной вдвоем, хотя и дружила с Майклом. Кто ничего не
почувствовал, так это Майкл.
Я один был безоружный - Хеллен и Майкл взяли с собой по ружью на случай
встречи с хозяином здешних лесов. "Стрелять лучше в землю, чем в воздух -
звук громче", сказал Майкл. Попутно сообщил также, что бить по оленю надо,
когда он тебя не видит - иначе тот напрягает мускулы, и мясо становится
жестким.
Повезло или не повезло, но ни один зверь нам на пути не попался.
Единственный привет от Торопыгина мы нашли на тропе в виде большой кучи
смолистого говна, от него еще шел пар. Меня всегда поражает, сколько лесного
зверья нас видит, оставаясь невидимым, как только что просравшийся медведь.
- Была бы у тебя менструация, мигом бы притопал, - сказал Майкл Хеллен,
а смутил меня.
Оказывается, медведь, с его великолепным обонянием, чует менструальную
женщину за много миль и возбуждается, а потому не рекомендуется отправляться
в лес в период течки. То есть когда месячные.
Всю дорогу Майкл говорил непрерывно. Настоящий рог изобилия - от
индейских мифов до местных сплетен. Было бы неблагодарностью с моей стороны
пенять ему за эту информационную атаку, гид и рассказчик он отменный, но я
бы предпочел услышать все это в иной обстановке. Скажем, за вечерним столом.
Помимо того, что это меня отвлекло от Хеллен, я не успевал оглядеться, а
было на что и помимо подглядывающего за нами невидимого медведя. Огромный, в
пять обхватов, hemlock (по-русски, тсуга) и свисающие с него лохмы мха,
исполинский лопух, который зовется "копытом дьявола", серебристые ленты
горных водопадов, косяки плывущей против течения себе на погибель семги,
наконец сами тропы, проложенные тлинкитами и заботливо укрепленные лесниками
и экологами. К последним принадлежала по профессии Хеллен, почему и
оказалась в такой дали от родины. Иногда ей удавалось вставить
словечко-другое про здешний лес. Я тоже разок пробился сквозь Майкла и,
сославшись на Важу Пшавелу, назвал лежащие на вершинах тучи "мыслями гор"
- В таком случае аляскинские горы - сплошь философы, - мгновенно
отреагировал Майкл. - Думают непрерывно, тучи с них не слазят.
Тропа иногда круто забирала в гору, и мои спутники вынуждены были
приноравливаться к моему замедленному на подъемах шагу - не хватало дыхания.
В конце концов, счел за благо под разными предлогами поотстать и окруженный
первозданной, как в мифе, природой предался возвышенным и горестным
размышлениям.
Не пора ли признать, что не только молодость, но жизнь прошла, потому
что какая же это жизнь - старость, которая катит в глаза, хоть и нет иного
способа жить долго, но зачем, спрашивается, жить долго? И почему ей надо к
мысли обо мне, как любовном партнере, привыкнуть, когда нам ладно во всех
других отношениях? Почему не в этом? Почему не попробовать? Разве это
справедливо, что меня волнует ее юная плоть, а ей даже не представить этот
тип отношений со мной? Почему я у нее только для души, а для тела ей нужен
ебур-викинг, к которому она, изголодавшись, отправляется завтра в Джуно и
зовет меня с собой? В качестве кого? Соглядатая их любовных игр? "В Джуно
есть что поглядеть." Еще бы! Все, что мне остается - это подглядывать. Свое
я оттрубил. Черт, мы разминулись с ней во времени.
Вернувшись с этой четырехчасовой прогулки, Майкл отправился в галерею,
а мы с Хеллен заглянули в тотемный парк, где она, с ссылкой на Фрейда, Юнга
и Леви-Строса, объясняла мне магическую символику звериных образов на этих
кедровых истуканах. В иное время внимал бы ей с бульшим интересом, особенно
когда дело касалось либидоносного шельмы Ворона, а тот глядел на меня чуть
ли не с каждого фаллического столба, но я так ухайдакался по дороге к
Медвежьему озеру и обратно, что слушал вполслуха, и, придя домой, вырубился
на целый час. К вечеру, отдохнув, пошел к Хеллен (хохотунья-ирландка Айрис
как специально была на ночном дежурстве в больнице), где и наблюдал
несостоявшееся орлиное покушение на ее инфантильного кота, а потом утешал
его плачущую хозяйку и с трудом сдерживал желание. А почему, черт побери, я
должен сдерживаться?
Рано утром на следующий день мы сели на паром с золотым колокольчиком
на носу и отправились по внутреннему пассажу в Джуно, наблюдая на 10-часовом
пути дикую природу. Мы вклинивались внутрь ландшафта, он расступался перед
нами, как половинки театрального занавеса. Хвойные острова с медведями на
песчанистом берегу, резвящиеся киты, трогательные выдры, лежащие в воде на
спине сложив на груди лапки, плывущая лосиха с лосенком. Диковинный, ни на
что не похожий мир, я воспринимал его глазом, ухом, носом, но в моем мозгу
не оказалось для него соответствующей полочки. Я мучился, не зная, к чему
его отнести и с чем сопоставить. В конце концов притомился от наплыва новых
впечатлений и - последняя попытка, до Джуно осталось часа три - предложил
Хеллен спуститься вниз в каюту. Хеллен ничего не ответила и осталась на
палубе.
Послеполуденный отдых - вовсе не возрастное, а вечное мое свойство:
натуральный позыв организма с юных лет. Как себя помню: есть возможность,
сосну часок днем. Вместо одного, два дня получается. А тем более здесь, на
Аляске, где я умаялся физически и душевно. И вот, стоило только голове
коснуться подушки, я как провалился, и те диковины, которые видел и слышал
наяву, явились теперь во сне. Мне снилась реальность, невозможная как сон.
Виденное проносилось в спящем мозгу как причудливые, фантастические,
небывалые видения. Вот многотонная туша кита повисла в воздухе, как
Магометов гроб, между небом и землей, точнее - между небом и водой. Метрах в
двухстах от нас стоял на песчаном берегу на задних лапах гризли и, задрав
голову и широко раскрыв пасть, беседовал со своим медвежьим богом, но потом
оказалось, что это никакой не медведь, а голый викинг с торчащей пипкой.
Скривив морду от боли, морж вырезал из собственного члена oosik. Из воды
высовывались хуеподобные тотемы, на каждом сидел ворон-трикстер и, широко
расставив крылья, сушил их. Вдали плыла к берегу лосиха с лосенком, а позади
качался на волне труп забитой ее копытами девушки-индианки. Совсем рядом с
пароходом лежала на спине, с трогательно сложенными на груди лапками выдра,
но я вгляделся и узнал в ней Хеллен, которая прижимала к груди беби с
бутылочкой, а в ней вместо молока было красное вино - беби был кошачий, и
над ним делал хищные круги орел. Присмотрелся внимательней - в кошачьей
морде стали проступать человечьи черты, и я опознал ангеличного Лео,
повидать которого приехал в Ситку.
Появились первые айсберги, как предвестники того ледяного массива, от
которого они откололись, а потом словно персонаж из алеутского мифа -
голубой глетчер по имени Менденхолл, природный бульдозер. И тут к моей
реальности примешалась чужая: прямо на меня плыл "Титаник", и я был среди
его пассажиров и с верхней палубы наблюдал все то, что видел с парома.
Мы проплывали покрытые мощной теугой гористые острова, самоубийцами
стремглав летели вниз водопады, над нами кружили лысые орлы, закормленные
природой чайки выклевывали из живой семги самое лакомое - глаза. Мир был как
в первый день творения. Весь этот сюр отражал как-то реальность.
Преображенная, она проносилась повторно на задней стенке глазной сетчатки, и
я бы так и не понял, во сне или наяву, если бы вместо парома по имени
"Титаник" не оказался вдруг в своей старенькой "тойоте камри", которая мчала
меня в Россию через Берингов пролив по подземному туннелю, сработанному-таки
стараниями аляскинских прожектеров и сибирских умельцев.
Тут вдруг раздался грохот раскалываемого глетчера, хотя это был, как я
догадался, всего лишь стук в дверь, каюта осветилась синим пламенем, и в мой
дикий сон плавно, как лебедь, вплыла Хеллен.
Через два часа мы стояли с рюкзаками на верхней палубе и глядели вниз
на приближающийся берег. Я первым обнаружил на пристани, к которой
пришвартовывался наш многоэтажный паром, фигуру викинга, узнал его по
фотографии и глазам не поверил:
- Вон смотри! - схватил я Хеллен за руку. - Твой жених. Голый!
Хеллен глянула вниз, а потом обернулась ко мне.
- С чего ты взял? Это такой юмор?
- Разве это не твой жених?
- Да, это Брайен. Но только он не голый.
Аберрация зрения? Мозговое смещение? Так странно было видеть его
одетым, а бежевый цвет куртки я сослепу или со сна принял за цвет его тела.
Неожиданно для себя принял решение не сходить на берег, а двинуться по
водному хайвею дальше на север. Что мне Джуно? Торопливое прощание, неловкий
поцелуй - Хеллен как-то неудачно повернула голову, вот я и чмокнул воздух.
Через пару минут я увидел, как она встретилась с женихом. Их объятие не
показалось мне таким уж страстным, и стыдно сказать - меня это обрадовало.
Они направились к стоянке, Хеллен обернулась, ища меня глазами, но рукой на
прощание так и не махнула. Скорей всего не отыскала меня среди других
пассажиров, которые стоял
...Закладка в соц.сетях
