Жанр: Журнал
Три портрета: шемякин, довлатов, бродский
...кий комментарий к этому стихотворению в письме Кушнеру: "Все это - только
буквы, и если в них есть доля правды, то не обижаться на это следует, а 1)
посетовать, что дела обстоят именно так, а не иначе и 2) что буквы способны
на подобие правды".
Уж коли прибегать к зоологическим аналогиям, то Кушнер скорее цыпленок
русской поэзии. Цыплячьи стишки, цыплячья душа. Даже как он, не решаясь
ответить самолично на "Роман с эпиграфами", приписывает другим: сам не
читал, но друзья сказали, что неправда; Бродский не смог одолеть "Роман с
эпиграфами" и сказал, что Соловьев выступал в Америке с лекцией против
Сахарова явно по заданию органов, с которыми был тесно связан. То есть вот
каков автор - обругал не только меня, но и Сахарова. Дискредитация автора и
совет читателям не читать роман с ссылкой на авторитет И.Б. А почему он не
ссылался на И.Б., пока тот был жив?
С головой выдает Кушнера невежество провинциала, незнание американской
фактуры - приписывает И.Б. в своих лжемемуарах то, что тот, будучи
ньюйоркцем и регулярным читателем "Нью-Йорк Таймс", говорить не мог. Ни с
какой антисахаровской лекцией я не выступал, а спустя две недели после
приезда в США напечатал, в соавторстве с Леной Клепиковой, сочувственную,
хоть и критическую статью о Сахарове в "Нью-Йорк Таймс", где назвал его Дон
Кихотом и полководцем без войска. (Я и теперь полагаю, что западные идеи в
буквальном приложении к России не срабатывают, чему доказательство
перманентный кризис в конце 90-х).
С тех пор я опубликовал сотни антисоветских и антикагебешных статей,
которые таможенники в Шереметьево, по инструкции КГБ, отбирали у
иностранцев, вырезая из провозимых им газет и журналов: "Соловьев нас не
любит", - объясняли они. Еще при жизни Андропова мы с Леной выпустили на
разных языках книгу о нем, которую рецензенты, в том числе американские,
считали самой антикагебешной книгой последнего времени. Понятно, И.Б. был в
курсе этих публикаций. Что касается "Романа с эпиграфами", то И.Б. читал его
дважды - в рукописи, а спустя 13 лет в американском издании.
Мне также смешно, как человеку, который имел достаточно мужества, чтобы
вступить в рискованную и опасную конфронтацию с властями, выслушивать
слабоумные инсинуации от амбарного кота, который нежился в тени осевшей
пирамиды, пока она не рухнула окончательно. Думаю: схожее чувство испытывал
И.Б., когда не выдержал и выдал свой стих-оплеуху.
Ощущение нобелевского триумфа над советскими печатными пиитами
сменилось вскоре у него завистью к таким как Кушнер. Схожее чувство
испытывал Фишер к советским шахматистам, Артур Миллер - к советским
писателям: с зарплатами, пенсиями, государственным вэлфером и проч. Сладкая
жизнь на халяву. А здесь всего приходится добиваться самому, доказывать себя
снова и снова. И.Б. буквально выгрызал свою мировую славу. Если по Монтеню,
нельзя судить о человеке, пока он не умер, то теперь, после смерти И.Б.,
определенно можно сказать, что смертельный этот поединок выиграл Кушнер.
Победа в вечности, безусловно, закреплена за И.Б., зато здесь, на земле
- за Кушнером. Самой своей смертью И.Б. признал свое поражение, и Кушнер
закрепил свою победу с помощью лжемемуара, который сочинил и опубликовал,
несмотря на предсмертное заклинание И.Б.: "Не надо обо мне..."
Поэт-воришка, мемуарист-врунишка.
Из иждивенцев-шестидесятников Кушнер - самый непотопляемый.
Тем не менее, мстительная злоба этого цыпленка русской поэзии на меня
понятна. Как сказал мне Битов на банкете в советском консульстве в
Нью-Йорке: кому охота оказаться при жизни отрицательным персонажем чужих
воспоминаний. Так что, когда в следующий раз Кушнер назовет меня вором,
убийцей и проч. - понять и простить.
*
Миша Ф. сказал, прочтя "Роман с эпиграфами", что у чукчи 100 слов для
обозначения белого цвета. Я не чукча, а для Кушнера достаточно одного слова,
от которого я воздержусь по изложенной несколькими строчками выше причине.
*
Кушнер - психопатологический феномен. Но такой ли уж феномен?
Литература сплошных гениев, если судить по их триумфальным заявлениям.
Прежде такого рода самореклама была достоянием эпатеров, типа Бальмонта и
Северянина, тогда как великие, наоборот, скромничали и помалкивали. К
сожалению, даже у И.Б. под конец появился этот склеротический оттенок в
стихах, когда он написал о мраморе, застрявшем у него в аорте. Но И.Б. был -
по крайней мере в российский период и первые годы эмиграции - самым
талантливым среди них, а они-то чего засуетились?
Найман назвал свой завистливо-реваншистский мемуар "Славный конец
бесславных поколений". В самом деле, дорвались. А Женя Рейн озаглавил
новомировскую подборку "Мы правим бал..." - кажется, даже не заметив
сатанинского прообраза: "Сатана там правит бал..." Вот именно: что-то
сатанинское на их балу, конечно, есть. Только помельче. Дорвались чертенята
до славы.
*
Напористые, нахрапистые питерцы-шестидесятники - поведенческая школа
И.Б. На их фоне скромность Пастернака, Мандельштама, Зощенко кажется
патологией. Литература как групповуха и одиночество настоящего писателя.
Того же И.Б. "Ты царь: живи один..." Не люблю групповуху ни в любви, ни в
туризме и меньше всего в литературе.
*
Если честно, прозаиком я стал поздно, в 48 лет, осенью 1990 года, как
следствие двойной потери - мамы и Довлатова. Некрофильский импульс. Смерть
как вдохновение, Танатос как Пегас. За несколько месяцев написал девять
рассказов, которые вошли в московский сб. "Призрак, кусающий себе локти" -
включая два рассказа, прямо посвященные обеим смертям: "Умирающий голос моей
мамы..." и "Призрак, кусающий себе локти". Смерть И.Б. укрепила меня в моих
планах - в январе 1996 года я начал, а спустя полгода кончил "Похищение
Данаи", в 1997 завершил окончательно "Семейные тайны", а сейчас, весной
1998, кончаю "Матрешку". Я здесь один, а потому обязан работать в том числе
за мертвых. В меру отпущенных мне сил. Таков стимул, если его из подсознанки
вывести наружу.
Что касается "Романа с эпиграфами", моей несомненной и одинокой удачи,
то он родился на таком скрещении обстоятельств, что следует счесть
случайностью. Как превращение обезьяны в человека. Продолжения, увы, не
последовало, хоть я и сочинил на его инерции роман-эпизод "Не плачь обо
мне..." И.Б. был прав, признав "Роман с эпиграфами" и ругнув "Не плачь обо
мне...", хоть автору было обидно.
*
Умирает Гриша Поляк: рак прямой кишки обнаружен на стадии метастаз в
печени. Бомбардируют печень химиотерапией, изначальный рак неоперабелен. Как
он подзалетел, бедный, а ведь так пекся о своем здоровье и, чтобы не
работать, измышлял мнимые болезни, а его тем временем подстерегала
настоящая. Как у Бергмана в "Седьмой печати". Актер притворяется умершим,
убегает от чумы в лес, лезет на дерево, а смерть его подпиливает: "Почему
меня!"
Как странно, зная что он вот-вот умрет, слушать его по телефону. Со
смертного одра он спрашивает, не сохранилось ли у меня чего из И.Б., но
кроме посвященного нам с Леной Клепиковой поздравительного стихотворения,
которое я опубликовал в "Романе с эпиграфами", ничего что-то не
припоминалось. Зато Гриша вдруг вспомнил - внутреннюю рецензию на роман
летчика-графомана, которую И.Б. сочинил по просьбе Лены, тогда редактора
питерского журнала "Аврора". "Надо порыться", говорю я, понимая, что уже не
успею. А потом будет не для кого. Нет больше рядом такого ненасытного
архивиста как Гриша Поляк.
Гришу жалко. Как и всех нас. Кажется, он на год меня моложе. 43-го
года, как Миша Шемякин: держись, Миша, не умирай. Довлатов был на год
старше, Бродский - на два.
Что их объединяет, помимо преждевременной смерти? Все трое ньюйоркцы,
одного поколения, рожденного в начале сороковых, абсолютно преданы
литературе, хотя один писал прекрасную прозу, другой гениальные стихи, а
третий ничего не писал, кроме небольших заметочек, предварявших его архивные
публикации.
Я уговаривал Поляка сочинить мемуар о Довлатове, которого он знал как
никто - был соседом, близким другом, ежедневно, точнее ежевечерне с ним
встречался, чему я свидетель, так как с некоторых пор мы гуляли втроем (не
считая Яши, Сережиной собаки), был первопечатником Довлатова, издавая его
книжки в своем издательстве "Серебряный век", и выполнял все его поручения -
от крупных до бытовых. А главное - единственным в мире человеком, которого
застенчивый Сережа не стеснялся, а ведь стеснялся даже своей жены. Это как в
стихотворении Слуцкого: "Надо, чтоб было с кем не стесняться..." Редкая в
человеческом общежитии удача - Довлатову повезло на человека, которого не
надо было стесняться. Однажды, спьяну, он разбил Грише очки, но именно
ослепший без очков Поляк привел Сережу той ночью домой. Фактически он был
членом семьи Довлатовых и сохранил ей верность после смерти Сережи. Вот я и
думал, что такому человеку просто грех не поделиться воспоминаниями о самом
популярном ныне в России прозаике. А он успел только дать этим
воспоминаниям, которые уже никогда не напишет, название: "Заметки Фимы
Друкера". Под этим именем Довлатов вывел его в повести "Иностранка". Образ
иронический и доброжелательный. В жизни Сережа тоже подшучивал над ним, но
беззлобно:
- Гриша - книголюб, а не книгочей. Книг не читает, а только собирает и
издает. Не верите, Володя? Спросите у него, чем кончается "Анна Каренина"?
Уходят те, кого ты знал и кто знал тебя, и уносят по частице тебя
самого. И хоть ты пока еще жив, но ты как бы уменьшаешься в размере,
улетучиваешься, испаряешься, пока не сойдешь на нет, даже если будешь все
еще жив.
Как долго я живу, думаю я, провожая мертвецов. Боюсь, в нашем и без
того немногочисленном военном поколении не будет долгожителей. Вспоминаю
точный стих Слуцкого про нас: "Выходит на сцену последнее из поколений войны
- зачатые второпях и доношенные в отчаяньи..."
А сейчас - сходит со сцены.
*
ПОСТСКРИПТУМ
Пародия сопровождает нас до могилы - и за ее пределы. Посмертный юмор
судьбы следует учитывать тем, кто печется о посмертной славе.
Приключения с телом начались сразу же кончины. Утром его вдова
отправилась с ближайшими друзьями в соседнее кафе, а на дверях повесила
записку с координатами этого кафе и с просьбой в дом не входить. Однако
поэтесса Т., бывшая когда-то его секретаршей, но давно отставленная и к
демиургу доступа последние годы не имевшая, из-за чего была великая обида
(помню ее день рождения, когда обещан был "генерал", но не явился, Т. в
расстроенных чувствах, день рождения насмарку), взяла реванш и, несмотря на
записку и полицейского, проникла в дом и провела у трупа полтора часа, пока
не была выдворена разгневанной вдовой. Как беззащитен покойник! Если
мертвому дано видеть, что творится с его телом, легко представить ужас И.Б.,
когда он беспомощно взирал на недопустимого соглядатая.
Что произошло за эти полтора часа между живой поэтессой и мертвым
поэтом вряд ли когда станет известно. Вариант "Нравится не нравится, спи,
моя красавица", с подменой на мужской род, отпадает именно ввиду этой
подмены, хотя Миша Шемякин изобразил в серии казановских рисунков мертвого
сердцееда в гробу со стоящим болтом и скачащую на нем фанатку-некрофилку.
Думаю, впрочем, что и треп на высокие темы, которого Марина великая
мастерица, пришиб бы покойника ничуть не меньше. Как профанация.
Хождения по мукам тела великого поэта на этом не закончились. Спор, где
ему быть захороненным - в Нью-Йорке или в Питере ("На Васильевский остров я
приду умирать...") был решен в пользу Венеции, тем более сам возжелал, чтобы
его бренные останки покоились на Сан-Микеле:
Хотя бесчувственному телу
равно повсюду истлевать,
лишенное родимой глины,
оно в аллювии долины
ломбардской гнить не прочь. Понеже
свой континент и черви те же.
Стравинский спит на Сан-Микеле...
Венеции ему пришлось дожидаться 17 месяцев. В конце концов, виза была
выдана, пропуск в вечность получен, И.Б.отправился в Италию. Первая
неприятность произошла в самолете: гроб раскрылся. А когда, уже в Венеции,
его грузили на катафалк, гроб переломился пополам. Переложенный в другой
гроб, И.Б. прибыл на гондоле на Сан-Микеле. Пытались было положить его в
русской части кладбища, между могилами Дягилева и Стравинского, но Русская
Православная Церковь разрешения не дала, потому что И.Б. не православный.
Несколько часов длились переговоры, в конце концов решено было хоронить в
евангелистской части - в ногах у Эзры Паунда: два поэта, еврей и антисемит.
Поверх барьеров, так сказать. Вдова, близкие, друзья, роскошный венок из
желтых роз от Ельцина и проч. Тут, однако, обнаруживается, что в могиле уже
кто-то есть. То есть чьи-то останки. Венецианские могильщики в срочном
порядке роют новую, куда и опускают на веревках гроб. Стихи над могилой,
комаровские ландыши, кремлевские розы. Все расходятся. Один из провожавших
(не Харон) возвращается и обнаруживает, точнее не обнаруживает гигантского
венка от российского президента. Некто уже успел перетащить его на могилу
Эзры Паунда. Если только не сам Эзра. Венок от Бориса Ельцина на могиле Эзры
Паунда! Кощунство? Фарс? Игры покойничков? Чтобы сам Эзра спер ельцинский
венок? С него станет.
Знал бы И.Б., что ждет его за гробом!
Мораль см. выше: бесчувственному телу равно повсюду истлевать.
Без всяких "хотя".
Владимир Соловьев.
Три рассказа
© Copyright Владимир Соловьев, 2001
From: yarmolinets@nrs.com
Date: 08 Sep 2001
Впервые опубликованы в "Новом русском слове" и вошли в книги Владимира
Соловьева "Призрак, кусающий себе локти" ("Культура", Москва) и "Роман с
эпиграфами. Варианты любви. Довлатов на автоответчике" ("Алетейя",
С.-Петербург)
АЛЯСКА
Лео Кендаллу Соловьеву
А вот другой случай, прямо противоположный: представим на месте
пассеиста футуриста. Человека, который отвергнув прошлое, живет
исключительно будущим. Несмотря на возраст - пусть еще не преклонный, но
далеко не юношеский. Надежда же, как известно, хороша на завтрак, а не на
ужин. Или если перевести высокоумный афоризм Фрэнсиса Бэкона в нижний,
упрощенный, поговорочный регистр: кто живет надеясь, умирает обосравшись.
Что мне еще предстоит в недалеком будущем. А пока что о человеке,
заблудившемся во времени. Мой поезд ушел, один на полустанке, ни живой души
окрэг.
Дело происходит в Ситке, на Аляске, куда меня невесть какими ветрами
занесло. То есть "весть", но причина моего пребывания на краю света не имеет
к сказу никакого касательства. И без того растекаюсь по древу и путаюсь в
отступлениях, которые потом вынужден вычеркивать, хотя в них, быть может, и
заключен некий тайный смысл. Сын моего приятеля, очаровательный семилетний
мальчуган, с рождения неизлечимо болен ADD: attention deficit disorder. Как
по-русски? дефицит внимания? рассеянность? несосредоточенность? По Моэму,
"отвлекающийся мозг". Его таскают по психитрам и пичкают таблетками, после
которых он становится пай-мальчиком и учится лучше всех в классе. Мне бы
такую таблетку сейчас! Не то чтобы не сосредоточиться на сюжете, но сюжет -
последнее, что люблю в литературе, хоть и сознаю, что без него могут
обойтись только гении, типа Пруста и Джойса, а негения ждет жестокое
поражение: Роберт Музиль, "Человек без свойств".
Так вот, важно, что Аляска, а не Нью-Йорк, где проживаю уже двадцать
лет, то есть отрыв от бытовой и социальной среды, выход за пределы строго
очерченного круга обязанностей, включая супружеские. Супруга осталась в
Нью-Йорке, а я поселился на две недели в Ситке, б. Новоархангельске, с
единственным светофором, который ненавидят все жители. Сам по себе,
одинокий, скучающий и свободный. Живи я в Нью-Йорке, ничего подобного со
мной бы не случилось. Не той я породы, что тянет на блядки. Да и не любовная
это интрижка вовсе, если задуматься.
Коротко о себе.
Меня травили хиной, надеясь избавиться: случайный продукт старческой
похоти, хотя отцу не было и сорока, когда он меня зачал, а мать - на восемь
лет моложе. Не исключено, впрочем, что был зачат сознательно - в надежде на
мальчика, девочка уже была. Через два месяца после моего зачатия немец
вероломно напал на мою будущую родину - нежеланный ребенок, будь хоть семи
пядей во лбу, а аборты в ту пору запрещены. Такой вот расклад. Я оказался на
редкость живучим фетусом - хина на меня не подействовала, зато мою мать
оглушила. В буквальном смысле: оглохла еще до моего рождения. С тех пор папа
не разговаривал с мамой, а кричал. "Что ты кричишь на меня!" - обижалась
мама, хотя вся вина папы была в том, что он не нашел золотой середины между
голосом и криком.
Я рос доверчивым младенцем, пока однажды, в годовалом, наверно,
возрасте, не дотронулся до цветка и заревел от боли и обиды - оса вонзила в
мою ладонь жало. Характер с тех пор испортился, стал врединой и даже
говорить упрямо отказывался лет до трех - водили к врачу, подозревая, что
глухонем. Зато писать начал рано - до того, как стал читать. "Мальчик хотел
быть, как все" - первая фраза моей мемуарной повести, сочиненной в
восьмилетнем возрасте, а в пятидесятилетнем переданная герою рассказа "Кумир
нации". В целом родителям на меня все-таки повезло: когда умерла моя старшая
сестра, которую я доводил своей зловредностью, остался единственный ребенок.
Минуло еще полвека - давным давно ушла молодость, куда - неизвестно, а
сейчас уже и старость подваливает. Хоть и преотвратнейшая штуковина, но
иного способа жить долго, увы, нет. Мне возразят, что пятьдесят пять, да еще
при современной медицине - не старость, лет через двадцать я буду
ностальгировать по этим своим пятидесяти пяти. Позвольте остаться при своем
мнении. Да и сомневаюсь, что доживу до семидесяти пяти: волю к жизни всю
израсходовал в эмбриональном состоянии. Малочисленное мое поколение сходит
со сцены, едва успеваю вычеркивать знакомых из телефонной книжки. Как долго
я живу, все чаще думаю я, провожая дорогих покойников. Боюсь, долгожителей
среди нас не будет.
Вот мой приятель, годом младше, кончается от метастаз. Смотреть на него
страшно: натянутая на скелет кожа и громадный живот. А ведь как пекся о
своем здоровье, с ничтожной болячкой мчался к врачу, мы посмеивались над его
идефикс. Уж он, казалось, точно обхитрит смерть и переживет всех нас. И вот
как-то, во время проверки легких уж не знаю по какому поводу, рентгеновский
луч осветил случайно кусок печени, которая вся была в метастазах от рака
прямой кишки, понятно, уже неоперабельного. Как в том анекдоте про человека,
который узнав, что Смерть придет за ним в полночь в бар, переодевается и
бреет голову, чтобы не узнала. Без пяти двенадцать является Смерть в бар,
осматривается и говорит:
- Ну, если этот тип не придет, заберу вон того лысого, у стойки.
Хваленая американская медицина бессильна помочь моему приятелю. Мы
живем в стране, где крапива не жжется, черника не пачкает, комары все почти
повыведены, кофе без крепости и аромата, помидоры без вкуса, клубника без
запаха. И без вкуса тоже. Мнимое благополучие этой страны - включая медицину
- за счет отпадения от природы.
Взять секс, который не приносит больше прежнего забвения. Помню,
вырубаешься, забытье, малая смерть и все такое. А теперь никакой отключки,
даже как снотворное не действует - мучаешься после всю ночь бессонницей,
ходишь в гальюн, листаешь книгу или предаешься горестным раздумьям на
понятно какую тему. Хуй вроде бы стоит как прежде и извергается, как
Везувий, зато сама природа ебли и оргазма изменилась катастрофически. Раньше
весь выкладывался, а теперь хуй функционирует отдельно от меня. Да и на
женщин гляжу хоть и вожделенно, даже похотливо, но как-то безжеланно.
Точнее: желание есть, а эрекция - когда есть, когда нет. Вот я и гадаю: в
чем дело? В возрасте? Но выгляжу и чувствую себя лет на пятнадцать моложе, а
проигрывая в своем писательском воображении разные возрасты, никогда - свой
собственный, безнадежный, когда, по Казанове, Бог отворачивается от
человека. Даже полуторагодовалого внука, чтобы не старить себя, называю
сыном моего сына, но скорее в шутку. А дедом мог стать одиннадцать лет
назад, если бы мой сын родил в том возрасте, в котором родил его я.
Или дело в стране, где клубника без запаха, черника без краски,
помидоры без вкуса, кофе без крепости, крапива без жжения, а любовь отменена
за ненадобностью, сведена к сексу либо размножению? Да и секс здесь скорее
по учебнику, чем по вдохновению: помешанные на гигиене американы ежедневным
мытьем отбивают у себя секс-запах, а из пяти чувств именно обоняние самое
либидоносное. В зверином мире самец чует носом самку за многие мили, а в
человечьем - в упор не замечает. Вот и получается: Эрос без Венеры.
Расставим теперь декорации.
Вовсе не потому, что следую классическому уставу. Скорее наоборот:
проза у меня лысая, что здешние орлы. Но Аляска, где я оказался впервые,
поражает даже бывалого путешественника, коим являюсь, хотя путешествую
преимущественно на восток, а не на запад, а такую даль - впервые. Европу
знаю лучше, чем Америку, натурализованным гражданином которой числюсь. Вот
именно: числюсь. Это обо мне написал Генри Джеймс: "он усердно занимался
географией Европы, но географией своей родины полностью пренебрегал." Тихий
океан увидел впервые, Аляска - только шестнадцатый штат, в котором я
побывал. Человек тут живет внутри природы, озера и горы по сю пору не все
поименованы, а иные, наоборот, поименованы многократно: индейцами, русскими,
испанцами, англичанами. Тропы забираются высоко в горы, теряются в болотах,
лесах или на альпийских лугах, да и люди не всегда возвращаются из этой
первородной природы, и на месте их гибели или исчезновения стоят кресты.
Даже самолет - рухнул в прошлом году да так и лежит, застряв в деревьях на
склоне горы, с незахороненным летчиком.
Декорации ради декораций? Отчасти. Обычный мой трюк в путевуй прозе -
если сюжет не достанет, позабавит дорожный маршрут, место действия окажется
важнее самого действия. Ведь я и сам, нацелься на любовное приключение и
потерпи крах, не знал бы, что и делать. А так - киты, медведи, тотемы,
индейцы племени тлинкитов, первородные леса, остывшие и действующие вулканы,
голубеющие глетчеры, плывущая, летящая над водой, а то и посуху из мощного
инстинкта жизни навстречу смерти семга и прочие диковины если и не утешили
меня, то утишили мою печаль. Кто знает, может природа и возбудила меня,
послужила изначальным импульсом к тому, что случилось.
Стоял сентябрь, а с некоторых пор осень волнует меня как-то
по-весеннему. По совпадению с собственным увяданием? Когда я поцеловал
Хеллен впервые, она сделала большие глаза, не отвечала и не противилась,
только как-то странно смотрела на меня. Я отлип от нее, и Хеллен очень мягко
сказала:
- Мне надо привыкнуть.
- К чему привыкнуть? - крикнул я, но молча.
Проклятый возраст!
То есть никак от меня не ожидала, а я-то был уверен, что к тому все
идет, и поцелуй был естественным продолжением наших разговоров и прогулок в
парке тотемов и по дороге к озеру Medvejie, а для нее - вот черт! -
неожиданным. Как же так? Выходит, с ее точки зрения я так же безнадежно
стар, как с моей - мои ровесники? Ничем от них не отличаюсь, в этом качестве
больше не котируюсь, и мое дело - труба?
Даже не отказ, хотя лучше бы отказ, которому я из инстинкта приискал бы
уважительную и не обидную для себя причину. Ну, например, она предпочитает
однополую любовь, и разбитная толстушка медсестра Айрис, с которой они на
пару снимают крохотный домик на Монастырской улице, где время от времени
дают приют изгнанным из дома, одичавшим индейским ребятишкам, не просто
подружка, но также сожительница. Или не хочет изменять Брайену, жениху в
Джуно, пусть даже это формальный брак - контракт на разведку аляскинской
тайги у Хеллен кончался, а возвращаться на родину ей не хотелось. Что если
ее предстоящий брак вовсе не по расчету? Или не только по расчету?
Мы сидели у нее на балконе, я испытывал некоторую неловкость, не зная,
что делать дальше - предпринять еще одну попытку или отложить до лучших
времен, а пока вернуться к прежним отношениям? Над морем кружил орел, а на
лужайке перед домом резвился Питер Пен, вечное дите, которого она всюду с
собой таскает и которому не суждено повзрослеть: пяти месяцев от роду кот
неосторожно поел отравленного моллюска, чудом спасли, но теперь у него
искривленный позвоночник, он остановился в развитии - и в умственном, и в
физическом. К примеру, стучит зубами на пролетающие самолеты, принимая за
птиц.
И тут на наших глазах произошло нечто из ряда вон, хоть я уже успел
привыкнуть к здешним орлам. Да и ходят они по земле довольно неуклюже,
напоминая индюшек, особенно молодые, сплошь серые орлы, потому что свое
национально-символические оперение приобретают только на четвертом году
жизни. Кстати, Бенджамин Франклин предлагал в качестве национальной эмблемы
именно индюшку, но победил орел. По справедливост
...Закладка в соц.сетях
