Жанр: Журнал
Три портрета: шемякин, довлатов, бродский
...дыдущие?
Тем временем я уже достаточно поднаторел и стилистически различаю
артифакты аляскинских тлинкитов и здешних навахо, пришедших на землю со дна
Большого Каньона, а теперь туда спускаются духи их мертвецов. Само слово
"индейцы" теряет для меня всякую живую конкретность - как этимологически
возникшее из-за колумбовой ошибки и как слишком общее, нейтрализующее
различия между трибами. Как и слово "евреи" - что у меня общего с эфиопским
или йеменским евреем?
После Долины монументов - она напоминает мне только голливудский макет,
так часто я ее видел в вестернах - невестка ведет нас с Лео на концерт под
названием "Spirit", где покупает кассеты с туземной музыкой. И вот мы катим
среди всех этих природных диковин под жалостную мелодию, в которую
вмешивается вдруг барабан - колыбельная для Лео: мгновенно отключается и
засыпает. Меня тоже клонит ко сну, но я держусь, помня ее угрозу последовать
моему примеру.
У меня тоже есть индейское приобретение: терракотовая черепашка из Перу
с геометрическим узором и дырочками на спине. Давным-давно узнал о ней из
Ахматовой, и вот, оказывается, окарина - также национальный инструмент
индейцев. Как, впрочем, и других доисторических народов, пусть своим вторым
именем она закреплена только за одним: "итальянская флейта". Что еврейская
скрипка, окарина, которую я теперь различаю в индейском ансамбле, цепляет
своим кручинным голоском, достает меня своей тоскливой мелодией. Я и думать
не мог, покупая инструмент-игрушку, что через пару дней услышу эту жалостную
дудочку при исполнении прямых, то есть ритуальных обязанностей. А музыка
индейцев насквозь функциональна, шаманская, обрядовая, магическая, вызывает
ли она гром, интерпретирует сны или имитирует танец богов. Музыка как
священнодействие.
Чтобы были понятны дальнейшие виражи моего виртуального сюжета, уточню,
что сын и невестка фанаты не только туземной мифологии, философии, музыки и
петроглифов, но и медицины, а та все болезни объясняет едино: побег души из
тела. Вылечить больного можно только возвратив ее с помощью магической
музыки, ритуальных танцев и шаманских заклинаний.
Не под влиянием ли аборигенов решено было на этот раз рожать дома? Или
в результате отрицательного предыдущего опыта, когда мою невестку в больнице
накачали обезболивающими средствами, заглушили схватки, а спустя три дня
сделали кесарево сечение?
Мысленно слышу возражение моего сына: слово "абориген" применимо только
к индейцам Австралии, и мысленно же ссылаюсь на словари, которые толкуют его
расширительно.
Сын спорит со мной так же горячо, как и моя жена - по любому поводу и
без. Из чего я делаю вывод, что пусть мой еврейский ген в нем чисто внешне и
перетянул ее славянский, но внутренне он, то есть ген, а значит и я - в
нокауте. Скажем, моя жена, остро реагируя на любые лакуны в моей эрудиции,
на месте невестки непременно бы переспросила: "Ты не знаешь, кто такой
трикстер!" На что я бы непременно ответил: "Это, что, преступление - не
знать, кто такой трикстер?" И пошло-поехало. Что если норов Лео вовсе не
ирландский, а русский?
Среди прочего мой сын пытается доказать мне, что философия индейцев
близка индийской, то есть буддизму, особенно в отношении природы. Я говорю,
что он совершает ту же ошибку, что Колумб, но отец моего внука (тьфу!) на
юмор не реагирует.
Это еще до того, как сын отвалил - мы катим по пустыням Юты, он за
рулем.
- Как насчет космологии племени Pawnee, которое обитает где-то
поблизости?
- Ты о триумфе Утренней Звезды над Вечерней?
- Вот именно.
- Когда это было!
- Последней девушке, одетой Вечерней Звездой, прострелили из лука
сердце в 1878 году. А тайные человеческие жертвоприношения в ХХ веке? До сих
пор они свято хранят скальпы и используют как самый могучий талисман.
- Англичане, которые извели многие племена под корень, по-твоему,
лучше?
Сына, слава Богу, отзывают в Ситку, и я остаюсь, с одной стороны,
наедине с сыном моего сына, а с другой - наедине с его женой. И видит Бог,
не знаю что легче.
- Чем же знаменит твой трикстер?
- Он такой же мой, как и твой, - спокойно парирует невестка. - Твой
даже скорее, чем мой.
- Это еще почему? Об индейцах я знаю по вестернам да по Куперу с Майн
Ридом и Лонгфелло. Последний из могикан - Оцеола, вождь семинолов. Он же
Гайавата.
Так я ее поддразниваю. Еще недавно насчет индейцев у меня в голове была
каша, но постепено я набираюсь знаний. Про Трикстера мне кое-что уже
известно - нечто среднее между Хаджой Насреддином и Рейнеке-Лисом. Но я не
прочь расширить и закрепить свое знание с помощью невестки. Тем более, так и
не подыскав фрейдистскую подоплеку вопросу о пенисе, решаю, что скорее это
под влиянием скабрезных индейских историй о Трикстере и его пенисе, которыми
увлекается мой сын и рассказывает Лео заместо детских сказок.
- Похож на Гермеса и Приапа, если поместить на шкалу греческой
мифологии, - слушаю я невестку. - Существо неконченное, промежуточное -
недочеловек-сверхчеловек, немного черт немного бог, немного человек немного
зверь. Чаще всего ворон или койот - как связь между жизнью и смертью: оба
питаются мертвечиной. Возмутитель спокойствия, нарушитель табу, надругатель
святынь, естество, восставшее против установленного миропорядка.
- Причина?
- Голод и похоть. В том и в другом - ненасытен. Гиперсексуален.
Совокупляется с людьми независимо от пола, а также с животными и растениями.
Кого на Олимпе звали "бог с торчащим членом"? У индейцев это Трикстер. Они
идут еще дальше греков. Фалл у Трикстера на посылках, он носит его в коробе
за спиной и зовет "младшим братишкой". Что не может или на что не решается
он сам, исполняет его пенис, а тот и вовсе без тормозов.
Я вступаюсь за греков и напоминаю, как Зевс превращался в быка, в
лебедя, в золотой дождь ради земного соития. Отсюда: что можно Зевсу, нельзя
быку.
- У индейцев наоборот: пенису Трикстера можно больше, чем его хозяину.
- Неизвестно еще, кто чей хозяин, - говорю я, вспоминая скандальный
роман Альберто Моравиа "Я и он", а по памяти цитирую Платона:
- Природа срамных частей мужа строптива и своевольна - словно зверь,
неподвластный рассудку; под стрекалом непереносимого вожделения человек
способен на все.
- Не то! Трикстер и его пенис взаимосвязаны и взаимозаменяемы. Есть
деревянные персоны, где на месте гениталий у него человеческое лицо. Игра
эквивалентами. Пенис - его двойник и альтер эго.
- Трикстеру нравится девушка, и он посылает к ней вместо себя свой
пенис, - раздается сзади сонный голос сына моего сына. - А сам подсматривает
что между ними происходит.
- Это в мифе у виннебаго, - поясняет невестка.
- Как нос коллежского асессора Ковалева! - радуюсь я и рассказываю
невестке и внуку про Гоголя, про Ковалева и про Нос, что гуляет сам по себе,
собственной персоной.
С обидой за нашего классика думаю, что индейское племя виннебаго
решилось на то, на что не хватило писательской смелости у Николая
Васильевича.
- Хитрый, но перехитряет самого себя, попадает в собственные ловушки, -
продолжает невестка, переходя от любовных штук Трикстера к общей его
характеристике. Лео позади то ли спит, то ли подслушивает. - Правая рука у
него дерется с левой, а он следит со стороны как зритель. Шут гороховый.
Озорник. Надоеда. Трюкач. Плут, но божественный. Божество, но с чертинкой.
Пародия бога на самого себя. Simia dei.
- Чего, чего?
- Обезьяна Бога. Так средневековые схоласты называли дьявола.
Созидатель и разрушитель, бог и черт в одном лице. Бог-игрок, бог-весельчак,
бог-затейник. Бог, преодолевающий самого себя. Бог-экспериментатор,
бог-убийца. Каким в архаические времена был твой бог.
- Мой бог?
- Ну да. Гневливый, вспыльчивый еврейский бог, уничтожающий собственное
творение, сочтя его несовершенным: потоп, Содом и Гоморра, постоянные угрозы
им же избранному народу. Бог-самоубийца. А динозавры, его фавориты, так
долго жившие на земле - и тех стер с ее лица. А ведь это было детище еще
молодого бога. Нынешняя флора-фауна, включая человека - создание бога
ветхого, больного и уставшего от собственных опытов.
- Последний день творения - человека сотворил утомленный бог. Рильке бы
сказал, изношенный бог.
- Кто такой Рильке?
Мы квиты. Я шапочно знаком с Трикстером, она слыхом не слыхала про
Рильке. Мы с ней живем в разных мирах, но общий язык с грехом пополам
все-таки находим. Может, этот общий язык и есть форма любви к ней безлюбого
человека?
Дав справку о Рильке, спрашиваю:
- Так почему Лео зовут Трикстером?
- Я - трикстер! Я - трикстер! - орет с заднего сиденья окончательно
проснувшийся Лео.
До меня, наконец, доходит, о чем мне долбит невестка. Лео - это я. Это
я - трикстер: шут, паяц, буффон, ерник, возмутитель спокойствия,
получеловек-полуживотное. Двойник самого себя. Левая рука не ведает, что
творит правая. Отличаясь от меня внешне, Лео схож со мной в сути.
Вглядываюсь в него и узнаю себя, каким себя, естественно, не помню, как не
запомнит себя Лео в этом возрасте. Узнавание на подсознательном уровне, но я
выманиваю его из своих глубин наружу. Вот почему я побаиваюсь этого
продвинутого и невыносимого ребенка - он и в самом деле похож на меня. Себя
же я боюсь больше всего на свете. Есть чего бояться.
- До тебя дошло, почему я хочу девочку? - говорит мне невестка. - С
меня довольно двух трикстеров.
- Двух?
- Не считая тебя. Твой сын и твой внук.
- Они тебе не нравятся?
- Обожаю обоих, но хочу девочку.
- А девочка не может быть трикстером?
- Трикстер без своего дружка? Это уже не трикстер.
Рано, конечно, судить, пусть сначала наше с невесткой и Лео путешествие
закончится, с неделю буду ходить оглушенный, пока не приду в себя, все
путевые эффекты, очистившись от физических тягот, выпадут в осадок памяти,
откуда будут всплывать, если возникнут аналогии. Но уже сейчас мне как-то
странно, что эту поездку, для меня самую изнурительную, на измор - и
одновременно восхитительную, Лео скорее всего никогда не вспомнит. Не
вспомнит и кота Вову, если больше меня не увидит. Или где-нибудь в подвале
либо, наоборот, на чердаке подсознанки, не доходя до его английской речи,
сохранится образ отца его отца? Известно: память, не контролируемая
сознанием, куда сильней осознанной.
А, собственно, зачем мне это? Зачем мне остаться в его памяти,
осознанной или бессознательной? Генетическое бессмертие, благодаря Лео и его
брату (пусть даже, с оговорками, сестре), мне, надеюсь, обеспечено, а
фамильным тщеславием, слава Богу, не страдаю.
- Учти, это последний. Отдам долг природе - и баста, - говорит
невестка, догадываясь, похоже, что для меня она только гарант вечной жизни в
беспамятных генах.
- Испугала! - держу, как всегда, язык за зубами.
Само понятие природа теряет здесь прежнее значение. Под этим словом я
разумел Подмосковье и Карельский перешеек, Тоскану и Умбрию, Новую Англию и
Квебек, изъездив их вдоль и поперек. Пусть даже Кавказ, Сицилию, Крит,
Турцию - южнее не забирался. Там природа соразмерна человеку, здесь
постоянно чувствуешь равнодушие Бога к тем, кого он сам же создал в свой
последний рабочий день, мелкоту человеческого времени - перед грандиозностью
времени геологического, главного архитектора природных чудес света. А
солнце, вода, ветер, коррозия - его подмастерья, прорабы вечности. Аeternis
temporalia, как выразился средневековый богослов Ириней Лионский. Вот я и
говорю, что путешествую во времени вечности при полном отпаде от
цивилизации.
Одни каньоны чего стоят - провал в земной коре глубиной в
километр-полтора. При виде любого каньона - а здесь их больше, чем фьордов в
Норвегии - Лео кричит: "Grand Canyon!" Для него это одно слово, по сути он
прав: каждый каньон - великий.
Ястребы, вороны и орлы подчеркивают глубину: они кружат на огромной
высоте, а ты глядишь на них сверху. В Большом Каньоне река провалилась, по
собственной инициативе, почти на два километра. Глаз устает пока с края
каньона схватит где-то у самого центра земли дымно-зеленую полоску реки
Колорадо. Я так и не дошел до нее, узнав, что подъем займет в три раза
больше времени, чем спуск, а сил понадобится сколько у меня уже, боюсь, нет.
Даже если есть, приберегу для иных свершений. В отличие от Тиры, здесь нет
фуникулера. Нашелся и внешний повод для моего возврата с полпути. Шедший
передо мной парень поскользнулся, ища ракурс для фотоснимка, и я тут же
вспомнил, как сто лет назад на моих глазах сорвался с километровой Ай-Петри
в Крыму такой же вот незадачливый фотограф - я до сих пор отсчитываю
мгновения, пока он летит вниз, а восход солнца, ради которого мы забрались
туда такую рань, выпал из моей памяти начисто. Навидался я этих
восходов-заходов до и после! А прыжок в собственную смерть - еще только раз:
на крышке саркофага в Пестуме. Там голый человек, вытянув руку, ныряет вниз
головой в пустоту - более сильного образа смерти в искусстве не знаю. Так и
называется: саркофаг ныряльщика, 4-ый век до нашей эры.
Не с тех ли самых крымских пор моя фотофобия? Тем более в эпоху цветных
фотографий, окрас на которых лет через двадцать потускнеет, сойдет на нет.
Предпочитаю сетчатку глаза. Точность гарантирована, никакой ретуши. А
каньоны, те вообще не фотогеничны. Особенно мой любимый - Сион. С час я
карабкаюсь там на скалу по имени "Вершина для приземления ангелов", но
вместо обещанных ангелов застаю группу дымящих туристов:
- Единственное место в Америке, где не запрещено курить, - говорит
один, затягиваясь.
Как оказалось, австриец.
- Только не спрашивайте про кенгуру, - смеется он. - Стоит сказать, что
из Австрии, американы обязательно спрашивают про кенгуру.
- Здесь меня хвалят за неплохой английский, - говорит парень,
действительно, из Австралии. - Однажды попросили сказать несколько фраз на
родном языке, чтобы узнать, как звучит.
- А меня, когда сказала, что из Рима, спросили, какой это штат.
Парню в Большом Каньоне еще повезло. В отличие от айпетринского,
который все еще летит в свою смерть - жив остался. Только ногу сломал. Вот я
и тащусь назад - за подмогой. По пути читаю наскальное объявление: вызов
вертолета в случае несчастного случая обойдется пострадавшему в $2000.
Природа здесь - мир без параллелий и аналогий. Разве что молоко слегка
горчит от той же полыни, которая кругом, напоминая коктебельское. А так
будто в ботаническом саду или зоопарке. Слово beautiful я бы выбросил из
лексикона природных эпитетов - ничего не выражает, не отражает, не обнажает.
Ширма перед живым природным чудом.
Вот они - коралловые и снежнобелые пески с гремучими змеями,
скорпионами и кактусами ростом в шестиэтажный дом, в котором живу в
Нью-Йорке. Кактус для меня в глиняном горшке на подоконнике, а тут он -
высоченное дерево, совы вьют в нем гнезда.
Или мачтовая сосна пондероза с темнозелеными иглами длиной в полметра!
Под теми же именами фигурируют иные существа. Рябая, как форель, белка
так и скачет голодной среди туристов из-за грозной надписи: штраф $5000 за
кормежку. Черный заяц по имени Джек. И еще один заяц, точнее кролик -
джекалоп. Тот и вовсе невидаль, игра природы: кролик с оленьими рожками.
Помесь дикого кролика и вымершей карликовой антилопы. Место ему в
"Бестиарии" Борхеса - среди гарпий, химер, сфинксов, кентавров, драконов,
единорогов, минотавров, валькирий и прочих вымышленных существ. А он живьем
таится в здешних пустынях, умудряясь почти не попадаться на глаза человеку.
Даже road-kill, убитое зверье на дорогах, здесь иных пород - не скунсы
и еноты, как у нас в Новой Англии, и не дикобразы, как в Квебеке и Новой
Шотландии, а рыже-грязные собаки, как я подумал, увидев первый труп.
Оказалось - койот, луговой волк.
И, наконец, часть здешней природы, плоть от плоти - индейцы, с их
дикарскими песнями и плясками, которые достают тебя, как и их хохмы-мифы.
Земля для них живое существо: праженщина. Небо - прамужчина. От их соития -
все остальное. Горы - средоточие духовной мощи. Индейцы забираются в горы
общаться с духами, коснуться Универсума. Как Моисей на Синай к Богу. "Земля
не принадлежит нам, мы принадлежим земле", - цитирует мой сын здешнего
вождя, доказывая сходство индейской философии с буддистской.
Самые свои дивы дивные природа хранит глубоко под землей и приберегает
под конец пути. Переваливаем через горный массив. В индейской деревушке пьем
сидр с примесью меда и удивляемся снегу на моховых кочках и еловых ветках.
Считай задаром приобретаю в лавке, обвешанной по стенам коровьими черепами,
деревянного Кокопелли - вертлявый горбун с дудочкой, индейский Казанова,
один из вариантов трикстера. Вот, наконец, и Каньон Гремучей Змеи на границе
Нью-Мехико и Техаса. Невестка с внуком остаются на земной поверхности, хоть
он и обожает туннели, зато у нее, слава Богу, клаустрофобия.
Увы, не мастак живописать декорации, тем более подземные, будучи
адептом лысой прозы и предпочитая прилагательному глагол, но пару-другую
описательных фраз все-таки выдам.
Спускаюсь в преисподнюю, но мой вожатый - не Вергилий, а
профессионал-спелеолог. Головою вниз свисают с пещерных сводов самые
оклеветанные человеком животные - летучие мыши. Но вот и они исчезают по
мере нашего спуска в глубь земли. Перевожу футы в метры - все равно как если
пирамиду Хеопса опрокинуть на острую вершину и проткнуть ею землю. Тьму
прорезывают лучи шахтерских фонарей у нас на лбу - мы в царстве Аида,
владыки подземного мира и царства мертвых. А вот и подземная река - Стикс?
Лета? Ахеронт? имена остальных не помню, всего, кажется, девять. Зато
вспоминаю тех немногих смертных, кому боги дозволили спуститься в
преисподнюю: Орфею - увести любимую Эвридику, Гераклу - вынести связанного
Цербера, Одиссею и Энею - повидаться с близкими. По пещерным стенам мечутся
тени умерших, я узнаю их. А как бы поступил я на месте античных героев?
Вывести отсюда не хотел бы никого - какой смысл? продлить их земную жизнь?
чтобы умерли дважды? Их жизненный цикл завершен - даже у тех, кто ушел из
жизни преждевременно, как Эфрос, Бродский или моя сестра: ей было 15, мне 5,
когда она умерла. Тем более, мои родители - что беспокоить их вечный сон.
Вглядываюсь в громадные тени и не нахожу в ней одной, хвостатой - вот кому,
будь моя воля, единственному подарил бы вторую жизнь: коту Вилли. Пусть кой
для кого прозвучит кощунственно.
Наваждение проходит - не тени близких, а наши собственные.
Тысячи лет проходят, пока (и если) сталактиты встретятся со
сталагмитами. Кратковременный человек именует их по наземным аналогиям:
крест, тотем, айсберг. Туннели, гротто, подземные дворцы, пагоды и храмы. У
одного имя-парадокс: храм солнца. Вспоминаю черное солнце подземного царства
в русском фольклоре.
Провал времени, но не исторического, как на Тире или на Крите, а
геологического, то есть настоящего. Десятки миль глубоко под землей -
репетиция смерти. Разделяю клаустрофобию невестки. Страх глубины то же что
страх высоты. Чувствую себя заживо погребенным.
Какое все-таки облегчение на скоростном лифте вынырнуть на поверхность
земли. На невестку и внука впервые гляжу как на родных. Оба, вижу, удивлены
моей радостью, а моего английского не хватает объяснить им. Да я бы и
по-русски не смог.
Над Каньоном Гремучей Змеи, прямо в пески, садится раскаленный шар,
вылазят из нор змеи, скорпионы и монструозная ящерица Гила, готовятся к
ночным полетам летучие мыши. Невестка меня торопит, обратно в кемпграунд
ехать три часа. Врубаем окарину, флейту и барабан. Лео мгновенно затихает.
Я, наоборот, возбужден.
Фары то и дело высвечивают зверя на ночной гулянке. По узкому
серпантину забираемся все выше в гору. Вместо песчаных пустынь - хвойные
леса: в другое время остановился бы поискать белые. В машине тишина, Лео
спит, невестка помалкивает - тоже, наверное, дремлет. Ловлю себя на симпатии
и жалости к ней - ей предстоит то, что ни один мужик не испытал на своей
шкуре. А если я несправедлив не только к ней, но и к себе и вовсе не безлюб?
Или нас поездка сблизила? Или окарина травит душу?
Торможу в самый последний момент, непрерывно гудя и резко руля в
сторону. Чудом удается избежать столкновения и при этом не рухнуть с горы.
Слава богу, и мы живы, и лань с ланенком спасены, а шли прямиком под колеса,
в свою смерть.
Лео спит как ни в чем ни бывало.
- Зверь тебе дороже человека, - говорит невестка с укором и вдруг
негромко охает.
- С тобой все о'кей?
- Все о'кей. Но кажется началось. Да ты не беспокойся. Я знаю как. Не
первый раз. В любом случае, в больницу не пойду. Буду руководить, и ты
примешь внучку.
- Внука, - застревает у меня горле.
Ночь, тьма, горы, зверье, ни души. Я в панике.
- Помнишь по пути резервацию, где ты Кокопелли купил?
- Кокопелли?
- Да не волнуйся так. Звери, те без никакой помощи рожают. Ой...
Я торможу.
- Не на ту педаль нажал. Жми на газ. Надеюсь, успеем.
- Но там ни врача, ни акушерки.
- А рожают как ни в чем не бывало.
- И вырождаются, - молчу я.
- Ой...
Жму на газ, плюнув на здешнее зверье и давлю кукую-то мелкоту. Чертов
серпантин! Особенно не разгонишься.
- Да выключи ты эту проклятую музыку! - не выдерживаю я жалоб окарины и
барабанных призывов к духам, чтобы те явились к нам незнамо зачем.
- С музыкой легче, - защищает невестка окарину с барабаном. - Ой...
Приехали. Как ни странно, деревушка не спит. С дюжину адобных домов,
которые расступаются, образуя нечто вроде площади. Посередке - шатрового
типа сооружение, которое охраняет медведь. Не медведь, а огромная медведица
изображена на фасаде, а входом служит медвежья вулва, скрытая двухстворчатой
дверью.
Самое удивительное: нас ждут. Бьют барабаны, попискивает окарина.
Вокруг нашей машины, высоко вскидывая ноги, пляшут дикари. Такие пляски,
вспоминаю, могут длиться неделями. Вглядываюсь - не дикари, а дикарки. По
пояс обнаженные, с татуировкой, в масках и с кукурузными початками в руках.
Протираю глаза - не снится ли? Успеваю отметить девичьи груди. Меня с Лео
уводят в сторону - по туземным обычаям, мужам присутствовать не полагается.
Последнее что вижу - моя невестка исчезает в медвежьем влагалище. Окарина
изнывает от тоски, барабаны бьют все громче. И вдруг музыка разом
обрывается.
Тишина.
Пробуждаюсь как от гипноза. Машина стоит на месте. Невестка сидит за
рулем и вздыхает.
- Что случилось? - спрашиваю я.
- Переехала кого-то, - плаксиво говорит невестка.
Извлекает из-под руля свой громадный живот, которому расти больше
некуда, и вылазит из машины.
На обочине лежит, распластав лапки, мой любимец - полосатый бурундучок.
Целый и невредимый. Не переехала, а сбила, откинув в сторону. Достаточно,
чтобы душа рассталась с телом. Бурундучок мертв.
У страхов есть одно ужасное свойство - они сбываются.
- Вроде бы началось, - спокойно говорит невестка и слабо охает.
Уже не во сне, а наяву.
ТРИНАДЦАТОЕ ОЗЕРО
- Да я и к форме советской привыкнуть не успел - просто сменили одну
шинель на другую. Наша потеплее будет, жалко было отдавать. И потом молодые
были, мало что смыслили, а немцы говорят, что не против России, а против
жидов и коммунистов. Зато как нас потом травили! Миллионами Сталину на
заклание выдали, когда война кончилась! Иногда целыми семьями. Самоубийством
кончали, но сначала жен и детей приканчивали. Никаких иллюзий, все знали,
что нас там ждет. Родина!.. Из Америки- и то назад отправляли. Помню, около
Сиэттла, когда пароход с нашими военнопленными в море вышел, русские
взбунтовались и всю команду вместе с капитаном арестовали. Только не помогло
- обещаниями да посулами взяли . В порт вернулись, а там уж всех разоружили
и под усиленной охраной опять домой отправили. Домой! - Комаров усмехнулся и
патетически воскликнул:
- На верную погибель!
- А вам-то как удалось спастись, Иван Константинович?
Мы сидим на веранде деревенского дома, и я постепенно прихожу в себя от
моих нью-йоркских треволнений, поглядывая на ближний лес и черничного цвета
озеро за спиной Ивана Константиновича. И слушаю, и спрашиваю я равнодушно,
предвкушая все удовольствия, связанные с намеченным на сегодня грибным
походом. По русской привычке, мне бы пришлось встать ни свет, нАи заря, но
здесь в этом нет никакой нужды, мне некого обгонять, в охоте за грибами у
меня нет соперников, я единственный окрест грибник, если не считать
алкоголика-индейца, который просыхать уходит в лес, а спустя несколько дней
возвращается со связкой уже высушенных белых. К нему здесь относятся как к
чудику, а теперь и ко мне, потому что признают только парниковые шампиньоны,
все лесные грибы почитают за отраву. Я хотел было сойтись с индейцем
поближе, но во-первых, он редко бывает трезв, а во-вторых, кроме грибов, нам
говорить не о чем. Да и о грибах непросто - зачем мне их индейские названия,
когда я еще как следует не усвоил английские и латинские? По грибному
невежеству судя, американцы мало что позаимствовали у индейцев.
Вообще, я приехал сюда отдыхать, а не сопереживать, и редкие здешние
индейцы волнуют меня еще меньше, чем еще более редк
...Закладка в соц.сетях
