Жанр: Журнал
Три портрета: шемякин, довлатов, бродский
...и на палубе. Забыл сказать: ростом я невелик.
Я отправился в бар и в полном одиночестве отменно надрался. Сидя за
стойкой, водил пьяным пальцем по карте. Что там впереди? Хунах? Густавус?
Скагвей? Где бросить якорь? Как дикарь, не отличаю сон от яви, витаю в
эмпиреях, грежу наяву. Что у нас с ней произошло во сне и что - наяву?
Родство душ, сплетение тел, одиночество вдвоем. И как отучить моего
великовозрастного сына, который вовсе не Майкл, от этой опасной привычки -
совать в рот милому, смышленому Лео обмакнутый в вино палец? Что ни говори,
а в родовой амальгаме моего внука две крепко пьющие нации - русские и
ирландцы.
Дурная наследственность.
ОКАРИНА
Потускнел на небе синий лак,
И слышнее песня окарины.
Это только дудочка из глины,
Не на что ей жаловаться так.
Ахматова
- Кот Вова, у тебя есть пенис? - спрашивает меня двухлетний сын моей
невестки, как я предпочитаю конспиративно называть Лео, а еще чаще - "сыном
моего сына". Соответственно, и он меня зовет не дедом, а "котом Вовой".
- Что он сказал? - переспрашиваю я невестку, делая вид, что не понял
детский воляпюк, да и в самом деле не очень веря в то, что услышал. Хотя в
нашем совместном путешествии по юго-западу Америки я уже попривык к выходкам
этого продвинутого беби, с которого, как загар, сошел прошлогодний, когда я
его увидел впервые в Ситке, Аляска, ангельский шарм и наступил самый трудный
период - от двух до трех, когда от мамки рвутся в тьму мелодий и не признают
ничьих авторитетов. Плюс, конечно, ирландский гонор, хотя в его кровяной
амальгаме ирландских пара капель всего, а вот дают о себе знать. "Leo is
bigger", показывает он на пацана вдвое его выше и толще. Когда чем-то
недоволен, пускает в ход кулаки либо кричит своим попутчикам "Go away",
включая того, кто за рулем. "Ты - плохой шофер", - добавляет он лично для
него. То есть для меня. А потом как ни в чем не бывало расплывается в
райской улыбке.
Кабы только с людьми! Вот дневное светило слепит ему глаза, и
рассерженный Лео орет: "Sun, go away!" Тоже мне Иисус Навин, хотя тот вроде
бы, наоборот, заставил солнце светить ночью. Зато обожает луну и всегда
первым проницает ее на еще дневной тверди. Когда солнце заходит, а луна
прячется в тучи, может и зареветь. Среди русских слов, которые я вбиваю ему
в голову - луна. Он объединяет луна с moon и нежно шепчет, едва завидев ее
бледный серп:
- Муна...
Все же "пенис" мне, видно, послышался.
- Он спросил, есть ли у тебя пенис, - подтверждает невестка, чей
восьмимесячный живот неизвестно с какого пола фетусом держит меня в
постоянном напряге: как бы не разродилась по пути. На всякий случай
высматриваю дорожные знаки с буквой "H", но мы мчим часами по безлюдной
местности, пока не попадается какая-нибудь забытая Богом индейская
резервация. Как-то не рассчитали, кончился бензин - с час ждали другую
машину, чтобы отсосать.
Живот ей здорово мешает, не знает куда деть. Не вмещается в спальник, и
она использует тот как одеяло, а спит на самонадувном матраце, который я
подарил ей пару дней назад на годовщину свадьбы с моим сыном - празднуем без
него. Попеременно садимся за руль, то и дело меняем положение водительского
сиденья - я придвигаюсь вплотную к рулю, она отодвигается чуть ли не за
пределы машины, и все равно руль впивается в моего следующего внука (-чку).
Лично я бы не выдержал и узнал, но они ждут сюрприза. Как и в первый раз.
Как и в первый раз, они хотят дочку: "Если мальчик, отошлем в Китай". Даже
Лео орет "Нет - брату!"
Я, с присущим мне гендерным шовинизмом, надеюсь на очередного мальца.
Кстати, предсказать со стопроцентной уверенностью можно только мальчика. В
девочке врачи иногда ошибаются - пенис, который занимает воображение сына
моего сына, так мал у эмбриона, что рентгеновский луч не всегда нащупает.
- Так есть у тебя пенис или нет? - хихикает невестка.
Моя невестка для меня загадка. Поначалу думал, что дело в разноязычии:
мой английский мертв, как латынь, ее английский - калифорнийского разлива,
тогда как я привык к ньюйоркскому. По-русски она - ни гу-гу. По-английски -
тоже не могу сказать, что очень уж артикуляционна. Или это мой сын такой
говорун, что забивает ее? Застенчива? А может и вовсе телка? Красивая телка.
С хорошим бытовым вкусом и несильной тягой к декоративному искусству - любит
Матисса, увлекается индейскими петроглифами, не пропускаем ни одного по
пути. Оставаться с ней наедине боюсь, и когда моя жена в последний момент
отказывается лететь в Феникс, Аризона, откуда начинается наш маршрут, а мой
сын сбегает от нас через неделю, из Большого Каньона, сославшись на срочный
вызов с работы (кто знает, может и так, и у меня просто разгулялось
воображение), начинается мука этого путешествия, уравновешенная, правда,
природными феноменами с индейскими вкраплениями. О тех и других знаю
понаслышке. Был уверен, что ничто на этом свете меня уже не удивит,
отпутешествовал, отудивлялся, nil admirari. И вот надо же - дивлюсь на все
эти каньоны, пустыни и пещеры с их обитателями: летучими мышами, гремучими
змеями, скорпионами, тарантулами и индейцами навахо, хопи, пуэбло и прочих
колен индейских. С одним из этих обитателей мне случилось столкнуться нос к
носу - встреча не из приятных.
В Коралловых песках, что на юге Юты, в моей палатке сломалась молния -
боялся, что заползут лютые здешние термиты или налетят свирепые москиты и
искусают меня всласть. Если бы! Проснулся глубокой ночью и никак не мог
вспомнить, где я - дома? в палатке? в мотеле? в могиле? Что меня разбудило?
И вдруг почувствовал, что не один. Высунул голову из спальника - ночи здесь
стоят лютые при девяностоградусной по Фаренгейту жаре днем, когда некуда
деться от палящего солнца, пальцы в цыпках, губы в кровавых трещинах - и
учуял легкий шорох слева от головы. Змея!
О них здесь предупреждают надписи на каждом шагу. С тропы не
сворачивать, по тропе ходить, громко хлопая в ладоши. Змеи тоже
предупреждают о себе - погремушкой на хвосте: потому, собственно, и
гремучие. Все - опасны, а опаснее всех, смертельно опасен - коралловый
аспид, которому сам Бог велел водиться в этой коралловой пустыне, названной
по окраске песков и по их генезису: когда-то здесь было дно моря.
От страха залез с головой обратно в спальник. Любопытство взяло верх:
нащупал фонариком угол палатки, откуда доносился слабый шелест. То, что
увидел, привело меня в еще больший ужас, чем змея. Передернуло от страха и
отвращения. Огромный мохнатый мясистый коричневый паук. Тарантул! Паук-волк.
Вспомнил его поэтическое прозвище - мизгирь (фонетически нечто среднее между
снегирем и миннезингером) и эпиграф к "Золотому жуку":
Глядите! Хо! Он пляшет, как безумный.
Тарантул укусил его...
Сам не помню, как оказался вдруг снаружи, наедине со студеным, в
крупных ярких звездах, небом.
Невестка говорила, чтобы не оставлял на ночь обувь вне палатки - туда
залазят скорпионы: сунешь ногу, а он тебя - цап. Живьем скорпиона не видел,
а только его бегущий след в других песках, на юге Аризоны, где растут
10-метровые кактусы saguaro, птицы вьют в них гнезда, как в деревьях, да они
и есть деревья. В качестве сувенира купил засушенного скорпиона под
стеклянным колпаком, бегло сочувствуя несчастным, пусть и смертельно
ядовитым насекомым: гибнут на потеху туристам. Если не знать о его
смертельной славе, выглядит безобидно.
Тарантул страховидней.
Спросонок - плюс Эдгар По - увидел в нем смертельного врага и не сразу
вспомнил, что хоть укус ядовит и болезнен, человеку не опасен. А застенчив
тарантул, как девушка. В чем лично убедился, когда полез обратно в палатку
прогнать и никак не мог найти. Обнаружил в рюкзаке, забился в самый угол.
Что если он меня боялся больше, чем я его? Выгнал непрошенного татарина и
забаррикадировал дыру тряпками.
- Знаешь, с кем я спал эту ночь? - говорю наутро невестке.
- Я - не твоя жена. Меня не колышет.
- Мою жену тоже вряд ли бы всколыхнуло. Я спал с тарантулом.
- Хорошее название для рассказа.
- По-английски, где tarantula женского рода. А не по-русски, где
наоборот.
- Странный этот твой русский - тарантулу превращает в тарантула. Не
говоря уж об алфавите. У всех буквы как буквы, у вас - черт ногу сломит.
- Это надо спросить с Кирилла и Мефодия, - устало говорю я, заранее
догадываясь, что моей невестке понадобится подробная сноска. В самом деле,
почему в святых у нас ходят эти братишки, зашифровавшие славянские языки от
других народов? Алфавитный раскол полагаю более серьезным, чем церковная
схизма.
Привет Чаадаеву и Пушкину.
Взамен тарантула меня в тот день ужалила оса. И где! В картинной
галерее. Устроилась на медной ручке, приняв за цветок. Как античные воробьи,
слетевшиеся на картину иллюзиониста Зевксиса склевывать изображенный на ней
виноград.
В чем дополнительная сложность моего общения с невесткой - разность
ассоциативных рядов, в которых мы существуем. Мой, понятно, богаче, ибо
принадлежу к книжному племени, которое постепенно вымирает. Как и мое
поколение. Увы, обречен жить - точнее доживать - вместе с этим исчезающим
кланом. К ее образным координатам - с калифорнийского детства, со школы и
колледжа, из голливудских и телевизионных клипов - абсолютно глух, они мне
невнятны. Вдобавок возраст - мы росли, теряли девство, прощались с детством,
взрослели, набирались знаний и опыта в несходные эпохи. Вот и живем теперь в
разных временах, мнимые современники.
Эмигрировав, я утратил - почти утратил - мир ассоциаций и аналогий, а
что не сравнивается - не существует. Из мира, где мне было тесно, попал в
мир, где меня нет. Выпал из родного гнезда. Падение довольно болезненное,
чтобы не сказать роковое, учитывая мою старомодную профессию. Знал бы
наперед, соломки подложил.
Или случись моя англо-ирландско-уэльская невестка более, что ли,
литературной, удар был бы самортизирован? С ее матерью легче найти общий
язык, чем с нею. Познакомились в Большом Каньоне (она путешествует с мужем и
великовозрастным сыном в трейлере) - большая любительница американской
классики, начиная с Хоторна, Ирвинга, Мелвилла и По. Привить моей невестке
любовь к слову, судя по всему, не удалось. Одна надежда на Лео, который уже
сейчас знает весь алфавит и чутко внимает, заглядывая тебе в глаза, когда
читаешь ему. Еще больше любит, когда ему поют, но мне медведь на ухо
наступил, не могу запомнить ни одной мелодии. Что не мешает мне страстно
любить музыку. Жена завидует: даже "Волшебную флейту" я слушаю каждый раз
как в первый раз. А я мечтал бы таким вот образом забыть любимые книги и
прочесть их наново.
Честно говоря, я бы вообще предпочел другую невестку. О которой мечтал,
пока мой сын не женился. Не только более внятную, но и более сексапильную. А
то мой эрос никак почему-то не реагирует на ее красоту. Когда она не
беременна - то же самое. Беременна - тем более. Табу здесь ни при чем - его
можно наложить на действие, но не на хотение, а запрет, наоборот,
возбуждает. Желание есть самая адекватная форма связи с женщиной, пусть даже
обречено остаться желанием навсегда. Не секс в прямом смысле, а попытка
вступить с женщиной в более тесный контакт. Что может быть теснее? Новая
связь - это память о всех прежних, не обязательно твоих. Начиная с
первородного греха.
А в чем, собственно, грех?
Совесть моя чиста поневоле: мое либидо дремлет в присутствии моей
невестки.
Воспринимаю ее не самолично, а как жену моего сына и мать моих внуков.
Но и на внука смотрю отчужденно, со стороны - год назад я подпал под его
ангельские чары, а теперь с любопытством и опаской гляжу на эту вполне
цельную личность с нелегким характером и поражаюсь, что он все еще ходит под
себя и сосет соску. Но это вина его родителей - им все некогда приучить его
к горшку: летом у них по горло работы в Ситке, зимой они путешествуют с Лео
в рюкзаке за спиной. Наша нынешняя поездка - пустяк по сравнению с их
прошлогодней в Австралию и Новую Зеландию, от которой всячески их
отговаривал.
А соску, без которой и пяти минут не может прожить, он сам швырнул,
когда мы со скалы глядели в проем природной арки. Слов нет, зрелище
захватывающее. И Лео единственный нашел соответствующий жест и слова:
"Бай-бай, соска!" - выкрикнул он и метнул ее в пропасть. А потом канючил
новую, выводя нас из себя.
Самое трудное - удержаться на высоте собственного поступка.
Все родственные функции по отношению к невестке и внуку я выполняю
отменно, учитывая расстояние между Аляской и Нью-Йорком: от регулярных
писем-звонков и слишком, может быть, страстных поцелуев при встрече до
объемных посылок дважды в год, что избавляет семью моего сына от затрат на
детские шмотки, да и им с невесткой тоже перепадает. В Нью-Йорке на
распродажах можно купить все вдвое-втрое дешевле, чем в Ситке, где на весь
город один светофор и ни одного универмага. Вот почему моя невестка делает
стойку у каждого торгового молла, а я терпеть их не могу: безликая
американа, задержка на час-два. Пока она рыщет по магазинам, я наедине с
умным, трудным, невозможным Лео.
- Каждый из вас несет по человечку, - шутит встречный парень, имея в
виду Лео у меня в рюкзаке за спиной и неизвестно кого в животе моей
невестки.
- Что делать, когда он проснется? - кричу ей вдогонку.
- Дай ему грудь.
Едва продрав глаза, Лео начинает качать права, чувствуя мою слабину.
Формально я восполняю отсутствие горячей родственной любви к невестке и даже
внуку. А если я вообще безлюбый?
Когда-то, в начале жизни, я обвально влюбился, и хоть были, понятно, у
меня потом увлечения, но все какие-то однобокие, без особых волнений. Именно
поэтому, наверно, жена ни к кому из моих пассий, зная об их существовании (с
моих же слов), не ревнует. Впрочем, им самим нужно от меня только то, что
мне нужно от них, ни о какой любви и речи нет. "Какая там любовь, когда есть
секс!" - циничная, но точная формула. Было, правда, одно исключение -
переживаю до сих пор. Так мне тогда и сказала: "Ты - урод. Твоя любовь к
жене выела все чувства, оставив остальным одно только любопытство. И даже
твоя похоть на самом деле - любопытство".
Мой сын перед тем, как смотался от нас обратно в Ситку, успел поведать,
что у индейцев уж не помню какого племени есть понятие vagina dentata,
зубастой вагины: секс как истощение мужской силы. В моем случае верно
вдвойне. На единственную любовь я истощил весь мой эмоциональный потенциал.
Каждому человеку положена квота любви, свою я истратил до конца, а
писательство и есть любопытство.
Куда меня занесло!
Легче было бы путешествовать, доверь мне невестка руль на всю поездку,
но после аварии в Квебеке, о которой я имел глупость рассказать моему сыну,
а он - ей, моя невестка допускает меня до руля только когда мы едем по
пустыне и столкнуться я могу разве что с кактусом saguaro, если бы тому
вздумалось выбежать на дорогу. Не говоря уже о городках типа Таоса или
Санта-Фе в Нью-Мехико, куда она въезжает сама. Мои ссылки на Нью-Йорк,
который не чета Санта-Фе и где я гоняю по всем пяти боро, на нее не
действуют. Вот почему она так устает. К тому же, беременность дает какие-то
перебои в организме, о чем узнаю впервые. Так, скажем, каждые два-три часа
нам требуется остановка с комфортным сортиром.
- Твоя будущая внучка давит на мочевой пузырь, - объясняет моя
застенчивая невестка.
Решаю не вступать в спор по поводу пола моего желательно внука и,
подстраиваясь под нее и выравнивая наше положение, наговариваю на себя:
- То же самое делает моя возрастная простата.
- Я бы не сравнивала внучку с простатой, - отвергает невестка мою
галантную ложь.
С сыном было бы проще. Взял да и соснул бы спокойненько полчаса, когда
тянет в сон. Как себя помню, всегда устраивал себе послеполуденный отдых
Фавна.
- Пожалуй, я ненадолго закрою глаза,- говорю я невестке, когда она за
рулем, а Лео дрыхнет сзади.
- О чем речь! - кивает она и добавляет: - И я последую твоему примеру.
Сна как не бывало.
- Что же ты не спишь? - удивляется невестка.
Всерьез или шутя - черт знает.
Юмор у нее еще тот - не знаю смеяться или обижаться. С детства самым
лакомым в курице считаю попку, а моя жена уверена, что та несъедобна.
Понятно, на эту тему у нас в семье шутки-прибаутки, к которым мой сын
подключает свою жену.
- Ты любишь куриный зад? - дивится она. - А ты знаешь, что человек есть
то, что он ест.
Уж коли мотануло в гастрономию, то едовые вкусы у нас с ней тоже
разные. Она любит стэйки, бюргеры, сэндвичи, пепси и прочую американу плюс
обжигающе острые мексиканские блюда. Я же, за неимением в этой пустыне
европейской кухни, выискиваю китайские рестораны. Да и с курицей разнобой:
она конечно, предпочитает сухое белое мясо сочной ножке и нежному крылышку.
Не говоря уже про упомянутую попку. А Лео - тот и вовсе признает курицу
только в виде "наггет", как в придорожных забегаловках типа Макдоналдс или
Бюргер Кинг. Правда, пришлись по душе два шедевра русского кондитерского
искусства: ему - польская "коровка", ей - "птичье молоко" с Брайтона. И на
том спасибо.
Мы ночуем в кемпграундах, но в Санта-Фе, где моя невестка родилась
двадцать семь лет назад и где теперь настоящий художественный ренессанс,
галерей и художников больше и разновидней, чем у нас в Сохо, гостим у ее
детсадовской подружки, а та как раз справляет день рождения. Приятно
удивлен: компания состоит из двух дюжин девиц той возрастной категории,
которая мне подходит - от двадцати до бесконечности. Конкурентов - один Лео.
Других мужчин на парти нет. Происходит это через пару дней после дикого
разговора о пенисе. Вот теперь я и смогу ответить - скорее моей въедливой
невестке, чем внуку.
Произвожу строгий отбор и задерживаюсь на вдумчивой такой девушке
возраста моей невестки, но иного, похоже, душевного замеса. Да и внешность
не взрослой женщины, а нечто девичье, такое ломко подростковое. Вот бы такую
невестку вместо моей! Фамилия, правда, странная - Вайагра. Уже одно это
должно было насторожить, но я как-то расслабился, выпив пару рюмок и усыпив
инстинкт. Называю свое имя и, дабы облегчить усвоение, упоминаю знаменитых
тезок: Ленин, Набоков. Не внемлет, зато выдает мне еще одного соименника:
Владимир Горовиц.
Работает в галерее и сама что-то лепит из глины. Сюда перебралась из
Бостона: почти соседи. Я рассказываю о впечатлениях от здешних музеев, где
Лео, едва завидев рождественское креше или Nuestra Seсora, нежно шепчет:
"Baby Jesus", а я побалдел от индейско-испанской картины, где Христос
говорит Смерти:
- Смерть, я твоя смерть.
Болтаем будто век знакомы, есть шанс на успех, хоть меня и смущают
насмешливые взгляды невестки. Клею незнакомку ей назло. Если бы сказала
заранее!
К нам подваливает мужеподобная девица, которой я по плечо, и
вклинивается в разговор, прерывая его сексуальный подтекст. Я пытаюсь
избавиться от третьего лишнего, пока до меня не доходит, что третий лишний
здесь я, и обоеполая гигантша - трахаль приглянувшейся мне красотки. Разом
протрезвев, оглядываюсь: вечеринка лесбочек, хоть бы одну универсалочку!
Злюсь на невестку, что не предупредила, а она дивится, как же я сам не
разобрался в гей-компании.
Очередной, полагаю, розыгрыш.
- Ты так и не ответил Лео, есть ли у тебя пенис, - ехидно напоминает
она, когда я уже успел позабыть про его вопрос.
- У него нездоровый интерес к этой теме.
- Наоборот, здоровый. Он знает названия всех частей тела, включая
гениталии.
- Но спрашивает про пенис, а не про живот.
- А что про живот спрашивать - он и так у тебя торчит.
- Но не так, как у тебя! - помалкиваю я.
Живот у нее растет не по дням, а по часам. Ничего не могу с собой
поделать: будучи женолюбом, беременность считаю неэстетичной, живот -
уродством. Она и так не мелкой породы - высокая, широкостная, но с животом
производит впечатление колоссальное, будто не человек, а инопланетянин
неизвестно какого роду-племени. Особенно в Белой пустыне - огромная женщина,
устрашающе выпятив восьмимесячное пузо, уходит в слепящие, как снег на
солнце, пески и вот исчезает за холмом. Поругалась с Лео, а заодно со мной -
что взял его сторону в их разборке. Точнее - драке: он пихнул ее ногой в
живот, она ему сдачи и требует, чтобы просил прощения. "Maybe not", - выдает
Лео свою вежливую формулу отказа наотрез. То есть ни в какую. Рев уж не знаю
чей. Обоюдный. "Мама осталась в Ситке", - выпаливает Лео самое для нее
обидное. Я - ей: в принципе ты права, но ребенок устал в дороге, ему всего
два с небольшим. Она - мне: не суйся, а сколько ему, помню и без тебя. И
канула в этих проклятых белых песках с натуральной примесью гипса, оставив
нас в рамаде - крыша на четырех столбах, единственное здесь укрытие от
невыносимого солнца. "Ты любишь быть один, я - тоже", - ее последняя фраза.
Извелся в волнениях, учитывая, что потеряться здесь, в сплошной слепящей
белизне холмов, запросто и небеременной твари. Возвращаясь из снежного
пекла, приметили в окружении копов сидящего на корточках щуплого мексиканца
в наручниках - их вылавливают в песках, где они прячутся, перейдя нелегально
границу.
Еще одно приключение на искусственном озере Пауэлл, дикая краса
которого - синий металл воды на фоне краснофигурного каньона - соблазнила
нас пересечь его на пароходе в непогоду.
- Туда - не обещаю, обратно - постараюсь, - пошутил капитан, а
оказалось не шутка.
Пристать к открытой пристани на том берегу так и не смогли. На обратном
пути ветер окреп, волны дыбились, нас мотало из стороны в сторону. Туда мы
плыли, так и не доплыв, часа полтора, обратно - конца путешествию не видно.
Как и уютной бухточки на нашем берегу. Палуба в воде по колено, пассажиры
забрались на боковые скамейки, а кто и повыше - на выступы в стенках. Когда
нам выдали спасательные жилеты - оранжевая униформа сквозь серую сетку дождя
- понял: дело серьезно. Глянул на мою спутницу - на ней лица нет. От качки?
От страха? Началось, охнул я про себя и помчался по уходящей из-под ног
палубе к капитану "Летучего голландца". Мою громадную невестку уложили на
крошечный диванчик у него в каюте. Когда часа через четыре мы, наконец,
пришфартовались, капитан отдал помощнику двадцатник. У них был спор -
доберемся или нет.
Скорей бы уж посадить ее на самолет аляскинской авиалинии, а самому -
на ньюйоркский рейс!
Мой страх, что родит в пути - в том числе страх остаться наедине с этим
неукротимым, каверзным, трудным ребенком ирландского норова, который даже из
угла, куда был поставлен в яслях за очередную шутовскую проделку, гордо
заявил: "Я просто так стою, мне здесь нравится". Моя невестка, однако,
считает, что он пошел в нашу породу и ссылается на ямочку на подбородке и
фиглярство.
- В Ситке его зовут "трикстером", - говорит она, когда мы мчимся из
Большого Каньона в Аризоне в каньон по имени Сион в Юте (так прозвал его
мормон, побывавший здесь первым из белых). - Ты хоть знаешь, кто такой
Трикстер?
- Некто из индейского фольклора.
- Не фольклора, а мифологии, - уточняет невестка.
Лично я бы остерегся приравнивать клановые байки и анекдоты к
египетским, греческим или иудейским мифам. Записаны они на исходе
первобытной жизни, когда доисторизм здешних племен состыкнулся с
американской модерностью. Не говоря уже о христианизации. Пусть архаика, но
сильно подпорченная. Не мифология, а копрология, то есть фольклор ниже
пояса, с сильным уклоном в скатологию и секс. Чего стоят проказы ворона,
главного героя их побасенок, со своими фекалиями и гениталиями! Или тотем с
медвежьей вулвой - только чрезмерно упростив, его можно свести к символу
плодородия. Стараюсь, однако, избегать острых углов и в теоретический спор
не вступаю, зная, что мой сын и невестка увлекаются всем индейским.
У них в Ситке - гетто тлинкитов, сейчас мы разъезжаем среди пуэбло,
команче, навахо, апаче, хопи и юте. По пути заглядываем в глинобитные (или
саманные? по-здешнему adobe) деревушки, где индейцы до сих пор живут как и
тысячу лет назад, чему свидетельством открытые археологами в скальных
расколах и выемках поселения канувших неизвестно куда и с чего бы это вдруг
- трибов. Побывал в двух, Монтезуме и Меса Верде. Тут же вспомнил древний
Акротири на вулканическом острове Тира, где буквально валишься в дыру
времени, бродя по улочкам, огибая углы и заглядывая в дома-мертвецы с
4500-летним стажем. Обморочное погружение, без никакой надежды вынырнуть на
поверхность современности.
Второй раз за этот вояж вспоминаю эгейский остров. Со всей остротой и
силой первого переживания. Может быть, еще сильнее. По-прустовски.
Первый раз - в Большом Каньоне, когда шел вниз по тропе и, по навозным
катышам, перенесся на Тиру, где ослиным серпантином спускался когда-то к
морю. Пусть здесь не ослы, а мулы, и каждый вынослив как (сообща) осел +
кобыла. Но катыши-то те же самые!
Может быть, нет в этой моей поездке иной цели и смысла, кроме как
воскресить и пережить заново - пре
...Закладка в соц.сетях
