Жанр: Юмор
Рассказы
...из Чэринг-Кросской
больницы, что больному лучше, и он может принимать посетителей. Мы
сложились и купили корзину фруктов. Я и Акридж были уполномочены пайщиками
навестить больного и передать ему привет от нас всех.
- Здравствуй, милый, - прошептали мы больничным шепотом, тихо подходя к его
постели.
- Садитесь, джентльмены, - сказал он.
Признаться, его тон сразу же несколько удивил меня. Тэдди Викс никогда
прежде не называл нас джентльменами. Но Акридж, казалось, не заметил в его
словах ничего необычного.
- Молодчина! Молодчина! - сказал он. - Ну, как ты себя чувствуешь? Неплохо?
Мы принесли тебе гостинцев в знак нашей любви...
- Благодарю вас, мне значительно лучше, - с удивительной отчетливостью
ответил Тэдди Викс. - Я считаю, что Англия должна гордиться своими
журналами. Английские журналы интересны, разнообразны, талантливы. Особенно
нравится мне вводимое ими страхование от несчастных случаев. Эта система
выше всяких похвал. Вы записали? - осведомился он.
Мы с Акриджем переглянулись. Врач сказал нам, что Тэдди вполне нормален, но
его слова звучали, как горячечный бред.
- Что ты говоришь, старина, с какой стати нам записывать твою болтовню? -
ласково спросил Акридж.
Тэдди Викс удивился.
- Разве вы не репортеры?
- Репортеры? Я тебя не совсем понимаю.
- Я думал, вы - представители тех журналов, которые выплатили мне премию за
то, что я попал под грузовик... Я думал, что вы пришли меня
интервьюировать, - сказал Тэдди Викс.
Мы с Акриджем снова переглянулись. Мрачные предчувствия закрались в наши
сердца.
- Неужели ты меня не помнишь, Тэдди, милый? - озабоченно спросил Акридж.
Тэдди Викс нахмурил брови и стал сосредоточенно напрягать свою память.
- Вспомнил, - сказал он, наконец. - Ты - Акридж. Не правда ли?
- Правильно, Акридж.
- Да. Я так и догадался, что ты - Акридж.
- Странно, как это ты мог забыть меня?
- Последствие несчастного случая, - сказал Тэдди Викс. - Эта штука ударила
меня прямо по голове. С тех пор у меня отшибло память. Доктора очень
заинтересованы моей болезнью. Некоторые вещи я помню отлично, а другие
совершенно забыл.
- Но, надеюсь, ты не забыл, - заторопился Акридж, - о тех деньгах, которые
тебе уплачены журналами?
- О, нет, об этом я помню и никогда не забуду.
Акридж облегченно вздохнул.
- Я был подписчиком разных журналов, - продолжал Тэдди Викс, - и теперь все
они выплатили мне страховую премию.
- Верно! Правильно, старина! - вскричал Акридж. - И, конечно, ты помнишь и
про наш синдикат?
Тэдди Викс поднял брови.
- Синдикат? Какой синдикат?
- Помнишь, мы собрали капитал и подписались на целую кучу журналов и
бросили жребий, кому из нас попасть под грузовик, чтобы получить с этих
журналов деньги. Жребий вытянул ты. Неужели не помнишь?
На лице у Тэдди Викса изобразилось глубочайшее изумление. Казалось, он был
потрясен.
- Ничего такого я не помню, - сурово сказал он. - Не представляю, как я мог
стать членом преступной шайки, собирающейся путем обмана вытянуть деньги из
еженедельных английских журналов.
- Но, старина...
- Впрочем, если ваши чудовищные утверждения правильны, - сказал Тэдди Викс,
- у вас, несомненно, имеются документы, могущие их подтвердить.
Акридж взглянул на меня. Я взглянул на Акриджа. Наступило молчание.
- Идем отсюда, - сказал Акридж печально. - Нам здесь нечего делать.
- Верно, - отозвался я мрачно. - Идем!
- Рад был вас видеть, - сказал Тэдди Викс. - Спасибо за фрукты.
Через месяц я встретил Тэдди Викса на улице. Он выходил из конторы лучшего
лондонского театра. На нем была новая серая шляпа с жемчужным отливом,
такие же гетры, новый превосходно сшитый синий костюм с красноватым
оттенком. Вид у него был ликующий, и, проходя мимо меня, он вытащил из
кармана золотой портсигар.
Вскоре после этого, как вы помните, он прославился на всю Англию, выступая
в фешенебельном театре "Аполло".
Он стал кумиром толпы.
В церкви орган заиграл свадебный март. Служитель вышел на паперть и широко
распахнул двери. Пять кухарок перестали обмениваться воспоминаниями о
других свадьбах, еще более шикарных, в которых они принимали участие.
Фотографы засуетились. Стоявший возле нас растрепанный, небритый мужчина
раздраженно зарычал:
- Паразиты! Богачи проклятые!
Из церкви на паперть вышло прекрасное существо, ведя под руку другое
существо - не столь прекрасное.
Не было никаких сомнений, что Тэдди Викс был в то утро ослепительно хорош.
Он стал еще красивее, чем раньше. Его мягкие волосы, пышно завитые, сияли
на солнце. Его глаза были ярки. Его гибкий стан, облаченный в изысканнейший
костюм, был строен, как стан Аполлона.
Но стоило только взглянуть на молодую, чтобы понять, что он женился на
деньгах... Они остановились в дверях, и фотографы захлоптали у своих
аппаратов.
- Есть у тебя шиллинг, дружище? - вполголоса спросил меня Акридж.
- Зачем тебе нужен шиллинг?
- Никогда в жизни мне не был так нужен шиллинг, как в эту минуту, - сказал
Акридж.
Я дал ему шиллинг. Акридж обернулся к растрепанному мужчине, и я увидел,
что в руке у него большой, мягкий, сочный, перезрелый помидор.
- Хотите заработать шиллинг? - спросил Акридж.
- Еще бы, - ответил мужчина.
Акридж наклонился к нему и стал что-то шептать ему на ухо.
Фотографы окончили свои приготовления. Тэдди Викс закинул голову тем
изысканно-галантным жестом, который очаровал столько женских сердец. Он
улыбнулся и показал свои знаменитые зубы. Кухарки неодобрительно обсуждали
наружность невесты.
- Спокойно, снимаю, - сказал один из фотографов.
Над головами зрителей пролетел огромный помидор.
Он был брошен меткой рукой, как бомба, разорвался между прекрасными глазами
Тэдди Викса и облил его нежное лицо пурпурной жидкостью. Он залил
воротничок Тэдди Викса, забрызгал его белоснежную манишку. Небритый мужчина
во всю прыть пустился наутек.
Акридж схватил меня за руку. В глазах его светилось удовольствие.
- Пойдем, - сказал он.
И мы рука об руку медленно зашагали по улице под лучами благодатного
июньского солнца.
--------------------------------
Источник
Пелем Гренвилл Вудхауз. ПЕРВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.
Целую неделю меня преследовали неудачи. Я ездил в провинцию к дальним
родственникам погостить, но там каждый день шел дождь, дождь, дождь. Садясь
завтракать, мои милые родичи бормотали бесконечную молитву, а после обеда
принимались за карты. Возвращаясь в Лондон, я попал в вагон, который был
битком набит младенцами. Поезд останавливался на каждой станции, я
проголодался, как собака, и ничего не мог достать, кроме сахарных пончиков.
И когда, наконец, я добрел до своей уютной квартирки и собрался отдохнуть,
я увидел, что у меня на диване лежит огромный рыжий человек. Он не
шелохнулся при моем появлении. Он крепко спал.. Его здоровенные мускулы так
внушительно надувались под пиджаком, что я не решался разбудить его. Роста
он был колоссального и не помещался на моем диване.
У него был проломанный нос, и его квадратная челюсть выдавалась вперед, как
у ковбоев в кино. Одну руку он подложил себе под голову, другую свесил с
дивана на пол. Рука эта была похожа на окорок окаменевшей ветчины.
Я не имел никакого представления о том, как этот человек очутился у меня в
комнате. Но мне не хотелось расспрашивать его самого - по виду он
принадлежал к тому разряду людей, которые приходят в ярость, когда их
будят. По-этому я на цыпочках прокрался через коридор в комнату Баулса,
моего квартирохозяина.
- Что угодно, сэр? - слащаво спросил меня Баулс.
Он прежде служил главным лакеем у важных господ.
Из его дверей меня обдало густым запахом копченой трески.
- В моей комнате кто-то спит, - прошептал я.
- Это, должно быть, мистер Акридж, сэр.
- Нисколько не Акридж, - сердито возразил я. Я редко решался перечить
Баулсу, но его утверждение так возмутило меня, что я осмелел. - На моем
диване спит не Акридж, а какой-то огромный рыжий мужчина.
- Друг мистера Акриджа. Он пришел сюда к мистеру Акриджу.
- Сюда, к мистеру Акриджу?
- Мистер Акридж занимал вашу квартиру, сэр, все время, пока вы были в
отсутствии. Я полагал, что он гостит у вас по вашему приглашению.
По каким-то непостижимым причинам Баулс относится к Акриджу, как любящий
отец к любимейшему сыну.
- Что еще прикажете, сэр? - почтительно спросил он меня.
- Ничего, - сказал я. - Э... ничего. Когда мистер Акридж обещал вернуться?
- Мистер Акридж вернется к обеду, сэр, а сейчас он, если не ошибаюсь, на
утреннем представлении в театре "Комедия".
Публика только начала расходиться, когда я добрался до "Комедии". Я встал у
самого входа и скоро увидел в толпе желтое непромокаемое пальто моего друга.
- Здорово, старина, - весело воскликнул Стэнли-Фетерстонго Акридж. - Ты
вернулся? Когда? Послушай, запомни для меня этот мотивчик. Завтра утром
напомни мне его. Я боюсь, что я его забуду.
И он загнусавил отвратительным тенором:
- Там, там, там, там, там, там!.. А теперь, старина, зайдем в этот
ресторанчик, перехватим чего-нибудь.
- Кого это ты поселил в моей комнате?
- А каков он из себя? Рыжий?
- Господи! Неужели ты навалил мне на шею еще кого-нибудь, кроме рыжего?
Акридж огорченно взглянул на меня.
- Мне не нравится этот тон, - сказал он, спускаясь по ступенькам в
харчевню. - Твои слова огорчают меня, старина. Мне и в голову не приходило,
что ты не захочешь, чтобы твой лучший друг спал на твоей подушке.
- Черт с тобой! Спи сколько влезет. Конечно, нельзя сказать, чтобы это мне
было слишком приятно. Но если ты приводишь с собой ночлежников...
- Закажи две бутылки портвейна, милашка, - сказал Акридж, - и я тебе все
объясню. У меня есть гениальная идея, с которой я хочу тебя познакомить...
Вот в чем дело, - продолжал он, когда официант принес нам две бутылки, -
этот рыжий принесет мне миллионы.
- Не понимаю, почему он должен приносить тебе миллионы непременно у меня на
квартире.
- Ты знаешь меня, мой мальчик, - сказал Акридж, с наслаждением поднося ко
рту стакан. - Я находчив, ловок, дальновиден. Мозги у меня так и кипят,
мысли вспыхивают в них, как молнии. На днях я зашел в трактир съесть
бутерброд с сыром и увидел там одного молодца, с ног до головы обвешанного
драгоценными камнями. Право, я не преувеличиваю. Кольца у него на пальцах и
булавки на галстуке сверкали так, что об них можно было сигару зажечь. Я
навел справки и узнал, что он антрепренер Тода Бингхэма.
- Кто такой Тод Бингхэм?
- Неужели ты никогда не слышал о Тоде Бингхэме! Это чемпион среднего веса.
Несколько недель тому назад он побил Альфа Полмера и вырвал из него рук
первенство. Этот магнат, обвешанный бриллиантами, - его антрепренер. Тод,
должно быть, отдает ему не меньше половины своего гонорара, а ведь это
целое состояние. Тод каждый день выступает в цирке, а ты думаешь - ему мало
дают кино и мюзик-холлы? И вот я решил: почему бы и мне не купаться в
бриллиантах? В какие-нибудь две секунды у меня был готов великолепный
проект, и представь себе, какое счастливое совпадение: в тот же день я
узнал, что пришел "Гиацинт".
Мне показалось, что Акридж начал заговариваться. В тот день я был не в
духе, и таинственность его речи раздражала меня.
- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - сказал я. - Что за "Гиацинт"? И куда
он пришел?
- Возьми себя в руки, мой мальчик, - сказал Акридж. - Неужели ты забыл, что
"Гиацинт" - торговый пароход, на котором я плавал несколько лет назад? Я
рассказывал тебе о нем тысячу раз. Теперь он вошел в лондонский порт. На
"Гиацинте" у меня много старых приятелей. Рыжий, который спит у тебя на
диване, - матрос "Гиацинта". Отличный человек. К светским разговорам не
приучен, но сердце у него золотое. Увидав антрепренера, обвешанного
бриллиантами, я сразу сообразил, что, если мне удастся уговорить этого
матроса Биллсона серьезно заняться боксом, я стану богатейшим человеком.
Биллсон создан для бокса.
- Да, наружность у него внушительная.
- Прекрасный молодой человек. Я уверен, что вы будете друзьями.
- Я в этом не сомневаюсь, он мне понравился с первого взгляда.
- Он первый никогда не начинает ссору. Его нелегко вывести из себя, но если
он разозлится - конец. Я сам видел, как в Марселе он вышвырнул из кабака
полдюжины иностранных матросов. Кабак был набит кочегарами, - вот этакие
молодцы, здоровенные, каждый мог свалить быка одним ударом. Шестеро
схватили его за руки, но он раскидал их, как малых щенят, и дубасил до тех
пор, пока они не запросили пощады. Этот человек создан для того, чтобы быть
чемпионом. Стоит только разозлить его, и все гробовщики в нашем городе на
целый месяц получат работу. На мое счастье оказалось, что он и сам хочет
бросить море и ищет какой-нибудь службы тут, в Лондоне. Он втюрился в
кельнершу трактира "Корона". Не в ту косоглазую, а в другую, - Флосси. Ты,
верно, помнишь ее. Белобрысая.
- Я незнаком с девицами из трактира "Корона", - сказал я.
- Хорошие девицы, - сказал Акридж отеческим тоном. - Итак, наши интересы
совпали. Милый Биллсон не слишком умен, но все же мне довольно скоро
удалось уговорить его, и он подписал контракт. Пятьдесят процентов всех
своих доходов он будет отдавать мне. А я обязан устраивать ему выступления
в цирке и содержать его покуда на свой счет.
- Содержать на свой счет? Почему же ты укладываешь его на мой диван?
Лицо Акриджа перекосилось от внутренней муки. Видно было, что он глубоко
разочаровался во мне.
- Зарядил одно и то же, милейший! Так хорошие друзья не поступают. Ведь не
загадим же мы твою комнату.
- Но когда твой чемпион поселяется в комнате, она сразу становится тесной и
маленькой. Нам вдвоем не поместиться в ней.
- Не беспокойся об этом, дружище! Мы завтра переезжаем в гостиницу "Белый
Олень" и начинаем тренировку. Я уже устроил Биллсону ангажемент, и через
две недели состоится его первое выступление.
- Не может быть! Как это тебе удалось?
- Я просто привел его в контору цирка. Там так и разинули рты. Его вид
говорит сам за себя. К несчастью, в то время у меня не было ни гроша за
душой. Я помчался к Джорджу Тэпперу. Джордж сообщил мне, что его назначили
каким-то помощником какого-то секретаря. Он с ума сошел от счастья. Быть
помощником секретаря министерства иностранных дел - да ведь это начало
карьеры! Тэппер был так потрясен своей удачей, что без всяких разговоров
отвалил мне десять фунтов стерлингов. Теперь я жалею, почему не попросил у
него двадцать. Но на первое время мне хватит. Одно меня беспокоит, какое
имя дать моему Биллсону.
- Да, с этим человеком не шути. Дашь ему имя - а он тебя в зубы[1].
- Ты меня не понимаешь. Я хочу сочинить ему какое-нибудь имя для его
публичных выступлений.
- А почему ты не хочешь, чтобы он выступал под своим собственным именем?
- Его родители, будь они прокляты, - угрюмо сказал Акридж, - назвали его
Вильберфорс. Неужели ты думаешь, что зрители пойдут смотреть боксера,
которого зовут Вильберфорс?
- Назови его Вилли Биллсон, - предложил я.
Акридж задумался и нахмурил брови, как подобает важному антрепренеру.
- Слишком фамильярно, - решил он наконец. - Для какого-нибудь жалкого
клоуна такое имя подходит, но боксер должен называться как-нибудь более
внушительно. Я назвал бы его Ураганный Хикс или Сокрушительный Риггс.
- Не советую, - сказал я. - Ты погубишь его карьеру с самого начала. Нет ни
одного чемпиона с таким глупым именем. Боб Фиц-Симмонс, Джек Джонсон, Джемс
Д. Корбетт, Джемс Джеффрис - вот настоящие чемпионские имена.
- Назвать его Джемс Д. Биллсон, что ли?
- Вздор!
- А как тебе нравится, - спросил Акридж, - имя Ягуар Викс?
- Хуже не бывает.
- А Свирепый Биллсон?
Я хлопнул его по плечу.
- Отлично! Решено и подписано. Отныне он зовется Свирепым Биллсоном.
- Милый, - придушенным от волнения голосом вскричал Акридж, крепко пожимая
мне руку. - Это гениально! Гениальное имя! Закажи еще пару бутылочек,
старина.
Принесли еще две бутылки, и мы распили их в честь Свирепого Биллсона.
Затем мы вернулись ко мне на квартиру, и там я был представлен моему
крестнику. Я и раньше относился с глубоким уважением к его внушительной
наружности, но теперь он показался мне еще грандиознее. Сколько триумфов
ожидает этого человека в самом недалеком будущем! Теперь, когда он был на
ногах и лениво слонялся из угла в угол, он казался сказочным гигантом. К
тому же при нашем первом свидании глаза его были закрыты, и я не мог их
рассмотреть. Теперь я разглядел их. Зеленые, тусклые, с металлическим
блеском. Пожимая мне руку, он как бы выбирал, в какое место удобнее меня
ударить. Когда я вспомнил, что в Марселе он с легкостью изувечил шесть
иностранных матросов, сердце мое переполнилось патриотической гордостью.
Есть еще бравые молодцы в британском торговом флоте! Крепкие, стальные
сердца!
Мы сели обедать. За обедом выяснилось, что Свирепый Биллсон ест гораздо
удачнее, чем говорит. У него были такие длинные руки, что он без всякого
труда загребал соль, картошку, перец с самых дальних концов стола, не прося
никого передать их ему. Сильный молчаливый человек!
Но душа у него была нежная. Сунув в карман несколько моих сигар, Акридж
умчался по какому-то таинственному делу и оставил меня наедине с моим
гостем.
После получасового молчания будущий чемпион устремил на меня свой страшный
взор и спросил:
- Были ли вы когда-нибудь влюблены, мистер?
Признаюсь, я был польщен и растроган. Этот человек почувствовал во мне
отзывчивую, нежную душу и решил поведать мне все свои сердечные муки. Я
сказал, что был влюблен много раз. Я стал говорить о том, что любовь -
благородное чувство, которого не должен стыдиться ни один человек. Я
говорил долго и пылко.
- Ы, - сказал Свирепый Биллсон.
Затем, как бы вспомнив, что он чересчур разболтался с незнакомым ему
человеком, он снова погрузился в молчание и не нарушил его до самого
вечера. Когда пришло время ложиться спать, он сказал:
- Спокойной ночи, мистер.
И лег.
Я был разочарован. Конечно, наш разговор оказался весьма интересен, но он
был краток. Я уже приготовился было выслушать длинную исповедь, из которой
можно было бы построить рассказ "Зверь из бездны", и продать в редакцию за
наличные деньги, которые были нужны мне до крайности.
На другое утро Акридж и его боксер переселились в .гостиницу. Я не видел
Свирепого Биллсона до того самого вечера, когда было назначено его первое
выступление. От времени до времени ко мне забегал Акридж, похищал мои
сигары и носки и под величайшим секретом сообщал, как идут дела с его
партнером. Сначала ему было довольно трудно доказать Биллсону, что крепкий
табак нисколько не помогает боксерским упражнениям, но в конце концов это
ему удалось. Биллсон согласился не курить до самого своего выступления.
Теперь Акридж уже не сомневался в победе.
Вот и наступил долгожданный вечер. Акридж был светел и радостен. На станции
подземной железной дороги я купил ему билет, и мы подкатили к цирку.
Свирепый Биллсон встретил нас и отвел в свою уборную. Это была грязная
комната с оборванными обоями.
Биллсон и раньше поражал меня своим ростом, но теперь в боксерских туфлях
он казался собственным старшим братом. Мускулы, похожие на канаты океанских
судов, покрывали его руки и плечи. Жидкий атлетишка, проскользнувший мимо
нас в коридоре, был карликом по сравнению с Биллсоном.
- Я буду драться вот с этим, - заявил мистер Биллсон, кивая рыжей головой
вслед убегающему атлету.
Да, с таким противником он справится без всякого труда. Если ему удалось
избить шестерых моряков торгового флота, этому замухрышке не будет пощады.
- Я уже имел с ним разговор, - сказал Свирепый Биллсон.
Такую непрошеную болтливость я приписал тому, что Биллсон совершенно
естественно нервничает перед своим выступлением.
- Бедный малый, у него столько неприятностей! - сказал Биллсон.
- Еще бы, бедняга. Скоро у него будет еще больше неприятностей.
Тут зазвонил звонок. Мы поспешно заняли наши места. Публика весело шумела,
предвкушая славную битву.
Когда мистер Биллсон вышел на арену во всей красе своей рыжей гривы и
вздутых мускулов, шум превратился в рев. Было ясно, что публика уже заранее
считает нашего Биллсона победителем.
Цирковая публика уважает науку. Она одобряет искусные подножки, восхищается
удачными маневрами, но больше всего она чтит честный простой удар. Взглянув
на Свирепого Биллсона, публика поняла, что новый боксер будет драться без
затей. Просто и здорово. Зрители выли от восторга и вскакивали со своих
мест, чтобы лучше видеть, как два соперника будут награждать друг друга
тумаками.
Вой смолк.
Я с тревогой взглянул на Акриджа. Неужели передо мной тот самый марсельский
герой, который вышвырнул из кабака шестерых моряков? Свирепый Биллсон вел
себя на арене робко и неуверенно. Он ласково протянул руку своему врагу и
обнял его нежно, как брата.
- Что с ним? - спросил я.
- Он всегда начинает очень вяло, - сказал Акридж, но в голосе его звучала
тревога.
Он нервно вертел пуговицу своего непромокаемого пальто. Судья уговаривал
Свирепого Биллсона начинать сражение. Он говорил с ним, как недовольный
отец говорит с сыном. На галерке поднялся свист. Публика мигом охладела к
новому боксеру. Энтузиазм исчез. В разных концах зала послышались
ругательства. И когда первый раунд кончился, тысячи злобных глаз глядели на
Биллсона со всех сторон.
Но второй раунд прошел более оживленно. Правда, вначале Биллсон проявлял ту
же странную вялость, но его выручил противник. Он изящно выскочил на
середину арены, размахнулся и изо всей силы ударил мистера Биллсона в нос.
Мистер Биллсон мигнул глазами. Противник снова ударил его в то же место, и
Биллсон снова мигнул. Тогда бедный парень, у которого было столько
неприятностей, хватил Биллсона по уху.
Зрители все забыли и все простили. Минуту тому назад вся публика была
настроена против Биллсона. Но теперь у него появилось множество
сторонников, ибо эти удары, казалось, разбудили мистера Биллсона от его
странного сна. Наконец-то в нем проснулась жажда битвы. Получив оплеуху.
Свирепый несколько мгновений продолжал стоять неподвижно, как бы
погруженный в раздумье. Потом, словно вспомнив что-то, он ринулся на своего
противника. Длинные руки его завертелись, как крылья ветряной мельницы. Он
наносил своему врагу удар за ударом. Он безжалостно увечил его. Несмотря на
мягкие боксерские перчатки, он бил его с такой силой, что несчастный,
наконец, свалился и повис на веревке, которая отделяла арену от публики.
Теперь Биллсону оставалось нанести последний удар и свалить своего врага на
песок. Сотни энтузиастов, вскочив с мест, громко подавали ему советы,
размахивая в воздухе руками.
Но снова странная нерешительность овладела нашим боксером. Его противник,
казалось, и сам знал, что судьба его решена, и не пытался уже
сопротивляться, а мистер Биллсон все еще стоял и раздумывал. Он
нерешительно переводил взор с противника на судью и обратно.
Верный своему профессиональному долгу, судья не дал Биллсону никакого
совета.
Но вся внешность судьи говорила: "Бей его". Это был деловой человек, и он
хотел, чтобы его клиенты получили за свои деньги возможно больше
удовольствия.
- Кончайте, кончайте, - шептал он мистеру Биллсону.
И мистер Биллсон решил кончать. Он занес правую руку над поверженным в прах
противником, но вдруг снова замер, повернул голову и через плечо взглянул
на судью.
Лучше бы он не оглядывался. Бедный молодой человек, у которого было столько
неприятностей, наконец, опомнился. Когда мистер Биллсон повернул голову, он
рванулся вперед и ударил противника кулаком по черепу.
Теперь все симпатии публики были на его стороне. Снова размахнувшись, он
ударил мистера Биллсона в живот, как раз в то самое место, на котором у
всякого благопристойного человека находится третья пуговица жилета.
Из всех неприятных человеческих ощущений получить удар в это роковое место
- самое неприятное. Свирепый Биллсон закачался, как цветок, подкошенный
серпом, и простерся на полу, широко раскинув свои могучие руки.
Его сегодняшнее поприще было закончено.
Зал взвыл. Знатоки бокса с жаром объясняли своим соседям, что произошло.
Для Акриджа этот восторженный вой был похоронным рыданием.
Я уже раздевался и собирался ложиться спать, как дверь моей комнаты
открылась и ко мне вошел разбитый и несчастный человек. Я молча взял
стакан, налил в него виски, подлил содовой воды и протянул другу.
- Как он себя чувствует? - спросил я наконец.
- Превосходно, - ответил Акридж, - сидит в буфете и жрет рыбу.
- Бедняга. Этот боксеришка так здорово его хлопнул.
- Бедняга? Как бы не так! - раздраженно закричал Акридж и лицо его стало
страдальческим. - Он совсем не бедняга. Он осел, дубовая башка. Клянусь
дьяволом, мне его ни капли не жалко. Я истратил на него кучу денег. Я в
течение двух недель содержал его в полной роскоши и просил у него за это
только одного - расквасить кому-нибудь голову. Для него это двухминутное
дело. Но он плюнул на меня только потому, что у его противника заболела
жена. Супруга этого паршивого атлетишки обожгла себе руку на конфетной
фабрике и заставила мужа всю ночь просидеть у своей постели. И поэтому
Биллсон отказался разбить его вдребезги. Проклятая сентиментальность!
- Такая доброта делает ему честь, - сказал я.
- Вздор!
- Доброе сердце дороже денег.
- Кому это нужно, чтобы у боксера было доброе сердце? Почему Биллсон,
который может одним ударом свалить слона, должен быть слезлив, как старуха?
Ты слыхал когда-нибудь, чтобы из боксеров выходили святые? Нет, боксеру не
добродетель к лицу. Доброе сердце не принесет ему никакого успеха.
- Не забудь, что это его первое выступление. Он еще может исправиться.
- Какую я имею гарантию, - спросил Акридж, - что когда я снова затрачу на
него все свои деньги и устрою ему второй матч, он не разревется, как старая
баба, узнав, что жена его противника нечаянно порезала пальчик?
- А ты позаботься о том, чтобы его противник был холостяк.
- Первый же боксер-холостяк отведет его в угол и пожалуется ему на то, что
у его тетки коклюш. Биллсон сейчас
...Поділитися у соцмережах
