Жанр: Юмор
Дживс, вы - гений
...а, загорелась свеча и слабо осветила кровать. Я снова увидел свою пижаму и,
признаюсь вам, невольно залюбовался - очень нарядная вещь. Полина смуглая шатенка с темными
глазами, и лиловый цвет ей к лицу. Я и сказал ей об этом, я всегда рад сказать человеку приятное, тем
более если это правда.
- Неплохо смотришься в моей одежке.
- Спасибо.
Она задула спичку и с любопытством посмотрела на меня:
- Знаешь, Берти, с тобой надо что-то делать.
- То есть?
- Поместить тебя в какой-нибудь дом.
- А я и нахожусь в доме, - ответил я сухо и довольно находчиво. - В своем собственном. И
хотел бы понять, что в нем делаешь ты?
Она по-женски ушла от ответа:
- Объясни мне, пожалуйста, зачем тебе понадобилось целовать меня на глазах у папы? И не
вздумай говорить, что тебя ослепила моя неземная красота. Глупость, беспросветная непрошибаемая
глупость, теперь я понимаю, почему сэр Родерик говорил папе, что тебя надо запереть в психушку. Не
понимаю, почему ты до сих пор разгуливаешь на свободе. Наверняка о тебе печется какой-то
благодетель.
Мы, Вустеры, за словом в карман не лезем.
- Эпизод, о котором ты упомянула, - холодно отрезал я, - объясняется очень просто. Я принял
его за Чаффи.
- Кого принял за Чаффи?
- Твоего папашу.
- Если ты хочешь мне внушить, будто между Мармадьюком и моим родителем есть хоть капля
сходства, ты просто не в своем уме, - парировала она совсем уж ледяным тоном. Я заключил, что она
не слишком восхищается папашиной внешностью, и, по-моему, она совершенно права. - И вообще, я
не понимаю, что ты такое говоришь.
Я объяснил:
- Цель состояла в том, чтобы Чаффи увидел тебя в моих объятиях, его благородная душа сразу
бы вспыхнула, он понял бы, что должен сделать тебе предложение, и как можно скорее, иначе тебя
потеряет.
Она смягчилась:
- Неужели ты сам это придумал?
- Конечно, сам. - Я разозлился. - Почему все считают, будто я сам по себе ни на что не
способен, только все Дживс да Дживс.
- Берти, какой же ты добрый!
- Да, мы, Вустеры, славимся своей добротой, мы всегда готовы ее проявить, особенно если
счастье друга висит на волоске.
- Теперь я понимаю, почему сказала тебе "да" в Нью-Йорке, - произнесла она задумчиво. -
Берти, ты такой невероятно милый и пушистый балбес. Не будь я так безумно влюблена в Мармадьюка,
я бы с удовольствием вышла за тебя.
- Нет-нет, не надо, - испугался я.- И не мечтай. То есть я хотел сказать...
- Да не бойся ты, не выйду я за тебя. Я выйду за Мармадьюка. Поэтому я сейчас здесь и
нахожусь.
- Ну, слава богу. Наконец-то мы вернулись к пункту, который мне чрезвычайно хочется
прояснить. Что, черт возьми, все это значит? Ты говоришь, что уплыла с яхты. Свалилась мне на голову,
заняла мой коттедж. Почему?
- Как ты не понимаешь, мне надо было где-то спрятаться, пока я не раздобуду одежду. Не идти
же в Чаффнел-Холл в купальном костюме.
Я начал понимать ход ее мыслей.
- А, так ты приплыла повидаться с Чаффи?
- Конечно. Отец держал меня на яхте буквально под арестом, а нынче вечером твой слуга
Дживс...
Я болезненно поморщился:
- Бывший слуга.
- Бывший так бывший. Так вот, твой бывший слуга Дживс принес мне письмо от Мармадьюка.
Ах, если бы ты только знал!
- Что знал?
- Что это было за письмо! Я пролила над ним море слез.
- Сильно написано?
- Нет слов. Столько поэзии.
- Чего-чего?
- Поэзии, говорю.
- Это в письме-то?
- Ну да.
- В письме от Чаффи?
- В чьем же еще? Ты вроде бы удивлен?
Как тут не удивиться. Конечно, Чаффи отличный малый, золотая душа, но чтобы писать
поэтические письма? Чудеса, да и только. Хотя что ж, ведь когда мы с ним проводили время вместе, он
только и делал, что уписывал слоеный пирог с говядиной и почками да орал на лошадей, чтобы быстрей
скакали. В таких обстоятельствах поэтическая сторона натуры не слишком-то проявляется.
- Стало быть, письмо тебя взволновало?
- Еще бы не взволновать. Я поняла, что не могу больше ждать ни дня, надо как можно скорее
увидеться с ним. Помнишь стихотворение о деве, тоскующей в слезах о своем любовнике-демоне? [
Образ поэмы С.Т. Колрилжа "Кубла Хан" (1797)]
- Ну нет, тут я пас. Это Дживс знает.
- Так вот, именно эти чувства возникли в моей душе. И уж коль ты вспомнил Дживса - ах,
какой удивительный человек! Сколько понимания, сочувствия.
- А, так ты все рассказала Дживсу?
- Да. И посвятила в свои планы.
- Он, конечно, не попытался тебя отговорить?
- Отговорить? Наоборот, горячо поддержал.
- Ах вот как, поддержал!
- Видел бы ты его! Какая добрая улыбка. Он сказал, ты с радостью мне поможешь.
- Сказал, с радостью?
- Он необыкновенно хорошо о тебе отзывается.
- Да ну?
- Правда, правда. Он о тебе чрезвычайно высокого мнения. Вот что он говорил, слово в слово:
"Может быть, мисс, - сказал он, - мистер Вустер и не семи пядей во лбу, но сердце у него золотое".
Это он говорил, когда спускал меня с борта яхты на веревке, причем сначала убедился, что на берегу
никого нет. Ты сам понимаешь, нырять ведь было нельзя, все услышали бы всплеск.
Я с досадой кусал губы.
- А что, черт возьми, означает "не семи пядей во лбу"?
- Как - что? Придурковатый.
- Скотина!
- Что ты сказал?
- Я сказал - скотина!
- Но почему?
- Почему?! - Ох, и разозлился же я.-А ты бы не назвала своего бывшего слугу скотиной, если
бы он рассказывал каждому встречному и поперечному, что ты не семи пядей во лбу...
- Зато у тебя сердце из чистого золота.
- Чихать я хотел на золотое сердце. Тут ведь в чем суть? Мой слуга, мой бывший слуга, к
которому я всегда относился не как к прислуге, а как к близкому родственнику, как к родному человеку,
трезвонит на всех перекрестках, что бог обидел меня умишком, да еще набивает мою спальню
девицами...
- Берти, ты сердишься?
- Ха!
- У тебя сердитый голос. Ничего не понимаю. Я думала, ты обрадуешься, поможешь мне
встретиться с человеком, которого я люблю. Столько мне всего наговорили про твое золотое сердце.
- Золотое сердце тут ни при чем. Мало ли на свете людей с золотым сердцем, но никому не
понравится, если к ним в спальню глубокой ночью начнут вламываться девицы. Я должен заботиться о
своей репутации, ни малейшая тень не должна упасть на мое незапятнанное имя, а тебе все это
невдомек, вы с этим бывшим Дживсом напрочь забыли обо мне в ваших дурацких расчетах. О какой
репутации может идти речь, когда вы вынуждены развлекать девиц, которые без спросу являются к вам
средь ночи как к себе домой, бесцеремонно обряжаются в ваши лиловые пижамы...
- По-твоему, я должна спать в мокром купальном костюме?
- ...укладываются в вашу постель...
Она издала радостное восклицание.
- Вспомнила, на что эта сцена похожа. Я с самого твоего прихода старалась вспомнить. Сказка о
трех медведях! Тебе наверняка рассказывали, когда ты был маленький. "Кто спал в моей кровати?" Это
ведь Большой Медведь спросил, верно?
Я с сомнением нахмурился.
- Насколько я помню, речь шла о каше. "Кто ел мою кашу?"
- Там была кровать, я уверена.
- Кровать? Не помню никакой кровати. А вот насчет каши я совершенно... Но мы опять
отклонились в сторону. Я говорил, что никто не может упрекнуть уважаемого неженатого молодого
человека вроде меня за то, что он неодобрительно относится к барышням в лиловых пижамах, которые
забрались к нему в постель...
- Ты же сказал, пижама мне идет.
- Ну идет, ну и что?
- Сказал, я в ней неплохо смотрюсь.
- Да, неплохо, но ты снова пытаешься увильнуть от ответа. Меня волнует...
- Тебя все волнует. Я уже раз десять загибала пальцы.
- Меня волнует одно, и я все пытаюсь довести это до твоего сознания. Излагаю кратко: что
скажут люди, когда увидят тебя здесь?
- Никто меня здесь не увидит.
- Ты так думаешь? А Бринкли?
- Это еще кто такой?
- Мой слуга.
- Бывший?
Тьфу, до чего же тупа.
- Нынешний. Завтра в девять утра он принесет мне чай.
- И ты его с удовольствием выпьешь.
- Он принесет чай сюда, в эту комнату. Подойдет к кровати и поставит на столик.
- Это еще зачем?
- Чтобы мне было удобнее взять чашку и пить.
- А, то есть он чай поставит на столик. А ты сказал, что он поставит на столик кровать.
- Никогда я такой глупости не говорил.
- Говорил. Именно так и сказал.
Нет, надо ее как-то урезонить.
- Детка, ну где твой здравый смысл? Бринкли не жонглер, он просто вышколенный камердинер и
никогда не осмелится ставить кровати на столы. Да и зачем их вообще ставить? Ему и в голову такое не
придет. Он...
Но она не дала мне исчерпать все мои доводы:
- Постой. Ты мне уши прожужжал про этого самого Бринкли, а на самом деле никакого Бринкли
нет.
- Еще как есть. И в девять утра он войдет в эту комнату, увидит тебя, и разразится скандал,
который потрясет основы общества.
- Я хотела сказать, его в доме нет.
- Как это нет? Есть.
- Ну, тогда, значит, он глухой. Я устроила такой шум, когда влезала в дом, что перебудила бы
сотню камердинеров. Не говорю уж о том, что разбила во дворе окно...
- Ты разбила окно во дворе?
- А что мне оставалось, иначе я не попала бы в дом. Окно на первом этаже, там вроде бы
спальня.
- Ах ты черт, это как раз комната Бринкли.
- Какая разница, его все равно там не было.
- Как это не было? Я отпустил его на вечер, а не на всю ночь.
- Берти, я все поняла. Он загулял и еще долго не вернется. Один папин лакей преподнес нам
точно такой же сюрприз. Ему дали свободный вечер, он ушел из нашей нью-йоркской квартиры на
Шестьдесят седьмой улице четвертого апреля в велюровом котелке, серых перчатках и клетчатом
костюме, и только десятого апреля мы получили от него телеграмму из Портленда, штат Орегон, он
сообщал, что проспал и скоро будет. Вот и с твоим Бринкли случилось что-то в этом духе.
Должен признаться, от этого предположения мне сильно полегчало.
- Будем надеяться, - сказал я. - Если он и в самом деле задумал утопить свое горе в вине, ему
понадобится не одна неделя.
- Вот видишь, а ты устроил столько шума из ничего. Я всегда говорила...
Но я не удостоился чести узнать, что она всегда говорила, потому что она вдруг громко
взвизгнула.
Кто-то барабанил в парадную дверь.
ГЛАВА 8
ПОЛИЦИЯ БДИТ
Мы уставились друг на друга в немом изумлении [Парафраз строки из стихотворения Дж.Китса],
но, естественно, не на пустынных брегах Тихого океана, а в спальне деревенского коттеджа в ЧаффнелРеджисе.
От такого сумасшедшего стука в тиши мирной летней ночи у любого слово замрет на устах. И
что особенно неприятно лично для нас, оба мы мгновенно пришли к одному и тому же леденящему
кровь выводу.
- Это отец! - пискнула Полина и щелчком потушила свечу.
- Это еще зачем? - Я здорово разозлился, в неожиданно наступившей темноте дело как будто
приняло еще более скверный оборот.
- Как зачем? Чтобы он не увидел в окошке свет. А так подумает, что ты спишь, может быть, и
уйдет.
- Как же, надейся! - съязвил я, потому что утихший было на минуту стук возобновился с еще
большей настойчивостью.
- По-моему, тебе стоит спуститься вниз, - неуверенно прошептала Полина. - Или знаешь что...
- Голос ее повеселел: - Давай лучше обольем его водой из окна на лестнице.
Я вздрогнул как ужаленный. Она это с таким восторгом произнесла, будто ее осенила
гениальнейшая из идей, и я вдруг понял, какая это непростая миссия - принимать у себя в гостях
барышню столь упрямую и своевольную. Вспомнилось все, что я слышал о безрассудстве нынешнего
молодого поколения.
- Не вздумай! - горячо зашептал я. - Выкинь эту глупость из головы и никогда не вспоминай!
Я ведь что хочу сказать: Дж. Уошберн Стоукер, рыщущий в поисках блудной дочери в сухом
платье, далеко не подарок. Но Дж.Уошберн Стоукер в повышенном градусе бешенства после обливания
кувшином Н2О - нет, об этом лучше не думать. Видит бог, мне совсем не улыбалось тащиться вниз и
приветствовать ночного гостя, но если в качестве альтернативного варианта позволить возлюбленной
дочери облить папашу с головы до ног и потом смотреть, как он рушит стены коттеджа голыми руками,
то уж лучше поскорее его впустить.
- Придется ему открыть, - сказал я.
- Смотри, будь осторожен.
- Что значит - осторожен?
- Ну, просто осторожен, и все. Может быть, он все-таки не захватил ружья.
Я стал судорожно глотать какой-то комок.
- Постарайся поточнее определить шансы за ружье и против.
Она призадумалась:
- Надо бы вспомнить, южанин папа или нет.
- Что-что?
- Я знаю, что он родился в городишке под названием Картервилл, но вот в штате Кентукки
находится этот Картервилл или в Массачусетсе - забыла.
- Господи, да какая разница?
- Очень даже большая. Если фамильная честь южанина опозорена, он будет стрелять.
- Думаешь, если твой отец узнает, что ты здесь, он сочтет свою фамильную честь опозоренной?
- Не сомневаюсь.
Я не мог с ней не согласиться. Действительно, вот так, с ходу, не вдаваясь в тонкости, я подумал,
что в глазах строгого ревнителя морали нанесение оскорбления фамильной чести бесспорно имело
место, однако серьезно углубиться в тему было недосуг, потому что в дверь заколотили с удвоенным
напором.
- Ладно, - сказал я, - неважно, где твой папаша родился, пропади он пропадом, все равно мне
надо идти и объясняться с ним, не то дверь в щепы разнесет.
- Постарайся не подходить к нему близко.
- Постараюсь.
- В молодости он был чемпионом по вольной борьбе.
- Не желаю больше ничего слышать про твоего папашу.
- Я просто хотела сказать, чтобы ты не попался ему в лапы. Где мне спрятаться?
- Нигде.
- Почему?
- Потому что не знаю, - сухо отозвался я. - В этих деревенских коттеджах почему-то нет ни
тайников, ни подземных ходов. Когда услышишь, что я открыл дверь, перестань дышать.
- Хочешь, чтобы я задохнулась?
Это она отлично придумала - задохнуться, хотя, разумеется, ни один представитель славного
рода Вустеров вслух такую мысль не выскажет. Удержавшись от ответа, я побежал вниз и распахнул
парадную дверь. Ну, не то чтобы распахнул, а так, приоткрыл немножко, да еще с цепочки не снял.
- В чем дело? - спросил я.
И какое невыразимое облегчение я испытал в следующий миг, услышав:
- Прохлаждаться изволите, молодой человек? Вы что, оглохли? Почему не открываете?
Голос, который произнес эти слова, никак нельзя было назвать приятным, он был хрипловатый,
даже грубый. Если бы он принадлежал мне, я бы серьезно задумался, не вырезать ли аденоиды в носу.
Но у голоса было одно великое и неоспоримое достоинство, за которое я простил ему все недостатки:
он не принадлежал Дж. Уошберну Стоукеру.
- Прошу прощения, - ответил я. - Задумался, знаете ли. Вроде как даже мечтал.
Голос снова заговорил, только теперь он звучал куда более учтиво:
- Пожалуйста, извините меня, сэр. Я принял вас за вашего слугу Бринкли.
- Бринкли отсутствует, - объяснил я, а сам подумал: вот скотина, пусть только вернется, он мне
ответит за ночные визиты своих дружков. - А вы кто?
- Сержант Ваулз, сэр.
Я открыл дверь пошире. На дворе было довольно темно, но я без труда узнал стража Закона.
Своими пропорциями сержант Ваулз напоминал Альберт-Холл [Большой концертный зал в Лондоне на
8 тысяч мест; круглое кирпичное здание под куполом из стекла и металла; построен в 1867-1871 гг.]:
почти правильная окружность в середине и что-то незначительное сверху. Мне всегда казалось, что
природа задумала сотворить двух сержантов полиции, но почему-то забыла их разделить.
- А, сержант! - отозвался я. Эдак весело, беззаботно, пусть думает: ничто не отягощает
черепушку Бертрама, разве что шевелюра. - Чем могу быть полезен, сержант?
Глаза понемногу привыкли к темноте, и я различил на обочине несколько небезынтересных
объектов. Главным из них был еще один полицейский, но уже длинный и тощий.
- Это мой племянник, сэр. Констебль Добсон.
Мне, знаете ли, было не до братания с жителями деревни, этот сержант, уж если он непременно
захотел представить мне всю свою семью и начать дружить домами, мог бы выбрать другое время, но я
все же вежливо наклонил голову в сторону констебля и дружелюбно бросил: "Привет, Добсон".
Кажется, если я ничего не перепутал, даже что-то сказал по поводу прекрасной ночи.
Однако выяснилось, что пришли они не для приятной беседы, какую в прежние времена вели в
салонах.
- Вам известно, сэр, что одно из окон вашей резиденции разбито? Это обнаружил мой племянник
и счел необходимым разбудить меня, чтобы я провел расследование.
Окно на первом этаже, сэр, выходит во двор, стекло в одной створке целиком отсутствует.
Я про себя усмехнулся.
- Ах, окно. Это его Бринкли днем разбил, такой нескладный малый.
- Так вы знали об этом, сэр?
- Знал, конечно. Еще бы не знать. Так что не волнуйтесь, сержант.
- Вам, конечно, виднее, сэр, стоит или не стоит по этому поводу волноваться, но, на мой взгляд,
есть опасность, что в дом могут проникнуть грабители.
Тут в разговор вмешался констебль, который до сей минуты молчал, как истукан.
- Грабитель уже влез в дом, дядя Тед, я его видел.
- Как? Почему же ты мне раньше не сказал, дурья башка? И не называй меня "дядя Тед", когда
мы при исполнении.
- Ладно, дядя Тед, не буду.
- Позвольте нам обыскать дом, сэр, - сказал сержант Ваулз.
Но я немедленно наложил на это поползновение свое президентское вето.
- Ни в коем случае, сержант, - отрезал я. - Совершенно исключено.
- Но так будет гораздо разумнее, сэр.
- Весьма сожалею, но никакого обыска.
Он расстроился и обиделся.
- Конечно, сэр, как вам будет угодно, однако вы оказываете противодействие законным
действиям полиции, именно так это называется. Сейчас все кому не лень противодействуют законным
действиям полиции. Вчера в "Мейл" была статья. Может, читали?
- Нет.
- Это в разделе очерков. Не противодействуйте законным действиям полиции, говорится в ней,
общественное мнение Англии серьезно обеспокоено неуклонным ростом преступности в
малонаселенных сельских районах. Я вырезал статью и хочу вклеить в свой альбом. Если в 1929 году
число административных правонарушений выражалось цифрой 134 581, то в 1930-м оно выросло до 147
031, причем отмечается значительное увеличение тяжких преступлений - до семи процентов, и что же,
спрашивает автор, чем объяснить это тревожное положение в стране, может быть, недобросовестной
работой полиции? Нет, отвечает он, нет и нет. Законные действия нашей полиции постоянно встречают
противодействие.
Видно было, что бедняга оскорблен в своих лучших чувствах. Н-да, нескладно получилось.
- Я все понимаю, сержант, - сказал я.
- Может быть, и понимаете, сэр, не спорю, но еще лучше поймете, когда подниметесь к себе в
спальню и грабитель перережет вам горло.
- Господь с вами, дорогой сержант, с чего такие страсти, - сказал я. - Поверьте, мне ничего не
грозит. Я только что спустился сверху и уверяю вас, ни одного грабителя там нет.
- Возможно, затаились, сэр.
- Выжидают подходящей минуты, - предположил констебль Добсон.
Сержант Ваулз тяжело вздохнул:
- Мне очень не хочется, сэр, чтобы с вами случилось что-то нехорошее, ведь вы близкий друг его
светлости. Но вы проявляете такое упорство...
- Да разве может случиться что-то дурное в таком замечательном месте, как Чаффнел-Реджис?
- Напрасно вы так в этом уверены, сэр. Чаффнел-Реджис уже не тот, что прежде. Мог ли я когданибудь
думать, что загримированные под негров музыкантишки будут петь свои дурацкие песни и
смешить публику чуть не под самыми окнами полицейского участка.
- Вы относитесь к ним с недоверием?
- Начали пропадать куры, - мрачно продолжал сержант. - Несколько птиц исчезло. И я коекого
подозреваю, да-с. Что ж, констебль, идемте. Если нашим расследованиям оказывают
противодействие, нам здесь делать нечего. Доброй ночи, сэр.
- Доброй ночи.
Я закрыл дверь и в три прыжка наверх, в спальню. Полина сидела на кровати и сгорала от
любопытства.
- Кто это был?
- Местная полиция.
- Зачем?
- Судя по всему, они видели, как ты влезала в окно.
- Ах, Берти, у тебя из-за меня сплошные неприятности.
- Ну что ты, я просто счастлив. Ладно, пора мне сматываться.
- Ты уходишь?
- В сложившихся обстоятельствах я вряд ли сочту возможным ночевать в доме, - чопорно
объяснил я. - Потопаю в гараж.
- Неужели внизу нет какой-нибудь кушетки?
- Есть. Еще из Ноева ковчега. Старик сам ее и выгрузил на вершине Арарата. Уж лучше я в
автомобиле устроюсь.
- Ой, Берти, ты в самом деле терпишь из-за меня такие неудобства.
Я капельку смягчился. В конце концов, не виновата же бедная девица в том, что случилось. Как
заметил нынче вечером Чаффи, главное в жизни - любовь.
- Ладно, старушенция, не огорчайся. Если надо помочь двум любящим сердцам, мы, Вустеры,
готовы мириться с любыми неудобствами. А ты укладывайся на бочок и баиньки. За меня не
беспокойся.
Я изобразил лучезарную улыбочку и поскорей из спальни, потом неслышно вниз, отворил
парадную дверь в сад, где вовсю благоухала ночь, однако не отошел я и десяти шагов от дома, как на
плечо мне опустилась тяжелая рука. Я вздрогнул - больно же, черт, ну и испугался, конечно, а какаято
тень рявкнула:
- Попался!
- Пустите! - крикнул я.
Тень оказалась констеблем Добсоном из полицейского участка Чаффнел-Реджиса. Он кинулся
извиняться:
- Ой, сэр, простите, пожалуйста, сэр. А я думал, это грабитель.
Я заставил себя благодушно хихикнуть - эдакий молодой сквайр ободряет сконфуженную
челядь.
- Ладно, констебль, бывает. А я вышел прогуляться.
- Ага, сэр, понимаю. Свежим воздухом подышать?
- В самую точку, констебль. Как вы удивительно тонко подметили, именно подышать свежим
воздухом. В доме духотища.
- Это точно, сэр.
- И теснотища.
- И не говорите, сэр. Ну что же, сэр, доброй ночи. Доброй ночи, констебль. Тра-ля-ля-ля!
Пережив этот легкий шок, я пошел своей дорогой. Дверь гаража у меня оставалась открытой, и
сейчас я ощупью пробрался к своему автомобилю, радуясь, что наконец-то я снова один. Возможно, в
другом настроении я счел бы констебля Добсона приятным и интересным собеседником, но мне нынче
вечером было приятнее его отсутствие. Я влез в свой двухместный "Уиджен", откинулся на спинку -
ну вот, сейчас-то я наконец засну.
Не знаю, удалось ли бы мне проспать ночь сладким, безмятежным сном, если бы мне больше
никто не мешал, это вопрос спорный. Что касается двухместных автомобилей, я всегда считал свой
достаточно комфортабельным, но ведь мне ни разу не приходилось в нем ночевать, и вы не поверите,
какое множество разнообразных выпуклостей вдруг вылезает из его обивки, как только вы попытаетесь
превратить его в ложе.
Однако меня лишили возможности провести объективную проверку, так уж случилось. Я
пересчитал всего какие-нибудь полтора стада овец, как в лицо мне ударил свет фонаря и чей-то голос
приказал выйти из автомобиля.
Я сел.
- А, сержант! - сказал я.
Еще одна неловкая встреча. Обе стороны в замешательстве.
- Это вы, сэр?
- Я.
- Простите, сэр, что потревожил вас.
- Ничего.
- Вот уж никак не думал, сэр, что это вы, сэр.
- Решил вздремнуть в своем авто, сержант.
- Понимаю, сэр.
- Ночь такая теплая.
- Это да, сэр.
Говорил сержант почтительно, однако я не мог отделаться от подозрения, что он слегка
насторожился. Что-то в его манере навело меня на мысль, что он считает Бертрама малым с причудами.
- В доме душно.
- Душно, сэр?
- Я летом часто сплю по ночам в машине.
- Вот как, сэр?
- Доброй ночи, сержант.
- Доброй ночи, сэр.
Вы сами знаете, что бывает, если спугнуть первый сон: теперь вы нипочем не заснете. Я снова
свернулся на сиденье калачиком, но было ясно, что о сне лучше забыть. Я пересчитал овец еще в пяти
довольно больших стадах, но без малейшего толку. Ладно, попробуем что-нибудь другое.
Я не очень основательно исследовал мои владения, но однажды утром неожиданно начавшийся
ливень загнал меня в какой-то сарай в юго-западной части поместья, там наемный садовник хранит свой
инвентарь, цветочные горшки и много чего еще, и, если память мне не изменяет, на полу там лежала
груда мешков.
Возможно, вы скажете, что не все человечество представляет себе постель в виде груды мешков, и
будете совершенно правы. Но, промаявшись полчаса на сиденье спортивного авто, вы обрадуетесь и
мешкам. Да, бокам на них жестковато, к тому же они здорово пахнут мышами и въевшейся землей, зато
они обладают одним неоспоримым преимуществом: на них можно вытянуться во всю длину. А именно
этого мне сейчас хотелось больше всего на свете.
От рогожки, на которой я через две минуты растянулся, кроме плесени и мышей пахло еще и
садовником, и в первую минуту я испугался, не крепковат ли букет. Однако довольно скоро к нему
принюхался и даже стал находить запахи не лишенными приятности. Помню, я вдыхал их полной
грудью, в общем-то даже упивался ими. Примерно через полчаса ко мне начала подкрадываться сладкая
дремота.
Но ровно через пять минут дверь распахнулась, и старый знакомец фонарь снова ударил в лицо.
- А! - воскликнул сержант Ваулз.
Констебль Добсон издал в точности такой же возглас.
Нет, черт возьми, пора поставить этих полицейских ищеек на место. Я понимаю, что нельзя
оказывать противодействие законным действиям полиции, но, если полиция всю ночь напролет рыщет
по вашему парку и будит вас всякий раз, едва вы начинаете задремывать, этой полиции, будь я неладен,
непременно следует оказывать противодействие.
- Ну? - грозно спросил я, совсем как аристократ былых времен. - Что на сей раз?
Констебль Добсон в восторге от самого себя лопотал, как он заметил меня, в темноте, я куда-то
крался, а он бросился выслеживать меня как леопард, сержант же Ваулз, который не любил, чтобы
племянники выскакивали вперед, утверждал, что обнаружил меня первым и тоже выслеживал как
леопард, ничуть не хуже констебля Добсона, однако, выплеснув свой взволнованный рассказ, оба вдруг
неожиданно умолкли.
- Так это опять вы, сэр? - вопросил сержант с некоторым ужасом в голосе.
- Да, черт возьми, я! Что означает эта травля, позвольте спросить? Спать в таких условиях
решительно невозможно.
- Простите, сэр, пожалуйста, простите. Разве могло мне прийти в голову, что это вы?
- А что, собственно, в этом такого?
-
...Закладка в соц.сетях
