Жанр: Юмор
Приключения бравого солдата Швейка в русском плену
.... У нас австрийцы всю картошку поели -
что мы будем есть зимой? Чем мы детей накормим?
Головатенко сунул револьвер в карман:
- Вот народ хитрый! Ну, возьмут там австрийцы пару картошек, а вы с
жалобами! А если проклятый германец придет вот сейчас и все у вас заберет?
Что же вы, Бога не боитесь, из-за картошки жену мою бить будете? Я говорю,
что немцы придут, коров у вас отнимут, а вас заберут всех в плен! Ну, пошли,
пошли!
Он опять вынул револьвер из кармана и стал целиться в баб. Те начали
выбегать из комнаты.
- Сукин сын! Говорил, что наша армия самая лучшая на свете, а теперь
пугает, что немец придет, вот сволочь! Надо все начальство побить!
Узнав, что его рота питается на деревенских полях, полковник этому очень
обрадовался. Он перестал ей совершенно давать хлеб и в ответ на ругань
населения, угрожавшего идти с жалобой к самому царю, только улыбался:
- Слышите, как германец стреляет? Вот он скоро будет здесь, все у вас
заберет, тогда будете жаловаться!
Между тем голод возрастал. А с голодом пленные становились все более
дерзкими. Они крали все, что им попадалось под руку. Таскали сжатый хлеб в
сараях, врывались в кладовые, ловили кур, и в конце концов ни одна кошка, ни
одна собака не были уверены в том, что они не будут съедены пленными.
Смочек был первым, организовавшим ловлю этих животных. Он где-то раздобыл
кусок проволоки и возле сарая поставил петлю. Ночью все были разбужены ревом
пойманного кота, мяукавшего так, словно плакала дюжина ребят в
воспитательном доме.
Весть о том, что пленные едят кошек быстро распространилась по всему
селу. Православные русские, которые не ели даже голубей, боясь съесть духа
святого, и брезговали зайцем, считая, что он заражен сифилисом, не понимали
совершенно, как можно с таким аппетитом есть кошку, заправленную чесноком.
Теперь они дразнили своих постояльцев презрительным "мяу, мяу" и при этом
жестоко плевались.
На этой неделе пискун принес откуда-то кота. Он убил его и, когда хозяйка
стала выгонять его из избы, оборонялся содранной с кота шкуркой.
- Мне надо питаться кошками, так мне приказал доктор. У меня плохой
желудок. А этот кот вкуснее курицы.
Авторитет заграничных гостей падал на бирже общественного мнения все
больше и больше, и наконец вся деревня начала чувствовать к пленным глубокое
и невыразимое отвращение. Семьи мужиков, сидя за столом и уплетая картошку,
говорили об австрийцах:
- Вот поганый народ, хуже, чем татары! Те лошадей жрут, а эти еще хуже -
собак. Ну, сохрани нас Бог от их образования! Они все грамотные, умеют
писать, читать, а едят паршивых кошек, ну и народ же!
Крестьяне начали убирать свои ведра с колодцев, отказывались дать чашку
для питья, и никто ни за что не хотел одолжить нож, чтобы нарезать хлеба. В
это-то время Швейк и обнаружил помещичье имение, в котором жила вдова
помещика с большим количеством собак-такс.
- Они такие жирные, - рассказывал он о таксах Горжину, - что каждая из
них похожа на валик, даже и ног не видно, а сала на них! Одних шкварок нам
хватило бы на целую неделю. Ты стал бы есть шкварки?
Бывший главный кельнер только вздохнул.
- Да, это вопрос, буду ли я их есть! Я, приятель, уже ел устрицы, суп из
черепах, китайские ласточкины гнезда, ослиную колбасу из Италии, - все, что
можно достать у Липперта в Праге, все я попробовал, даже и ананасы ел. А вот
собак еще не пробовал. Собачье мясо, должно быть, хорошее, у меня на него
большой аппетит!
- А ты способен для удовлетворения своего желания принести жертвы? -
пытливо спросил его Швейк.
В ответ на это Горжин поднял вверх два пальца в знак присяги.
- Двадцать лет жизни за одну заднюю ножку таксы! Хочешь ли ты, демон, и
требуешь ли, чтобы я кровью подтвердил продажу моей души дьяволу?
- Этого я не требую, - ответил Швейк - Но я хочу, чтобы ты завтра пошел
со мной в один дом и позабавил бы там немного одну особу.
На другой день благодарная вдова помещика Любовь Владимировна была весьма
польщена и вместе с тем удивлена визитом двух пленных, из которых один
хорошо говорил по-французски, а у другого она заметила свернутый мешок,
который он держал под мышкой. Они ей представились; говоривший по-французски
рассыпался в галантных выражениях:
- Мы слышали, что вы здесь во всей губернии образованнейшая дама, что вы
воспитывались в Париже в одном из монастырей, и нам было бы весьма лестно
поговорить со столь выдающейся женщиной. Я долго жил во Франции, а мой друг
из Эльзас-Лотарингии.
- Больше из Лотарингии, чем из Эльзаса, - приятно улыбнувшись вдове,
сказал Швейк - У нас в Лотарингии есть такие же вот прекрасные собачки.
И он влюбленно посмотрел на десять такс, которые вертелись вокруг своей
повелительницы и воспитательницы.
Он нагнулся, чтобы их погладить. Взглянув на плечо Швейка, Любовь
Владимировна увидела вошь, которая прогуливалась по его шинели, и опытным
женским умом поняла, что это далеко не единственная. Она украдкой посмотрела
на пушистые ковры и диваны, чтобы убедиться, нет ли уже там насекомых; тем
не менее, сохраняя любезность к людям с фронта, пришедшим к ней отвести душу
и поговорить по-французски, она поспешила добавить:
- Не хотите ли поесть чего-нибудь? Я вас сейчас провожу на кухню. Мне
очень жаль, что вы пришли так неудачно, через полчаса я уезжаю, а сама еще
не одета.
Она открыла двери и спустилась по лестнице в кухню, чтобы сделать
необходимые распоряжения прислуге.
Пленные остались наедине с собаками, которые смотрели на них своими
умными глазами, словно спрашивая, зачем они сюда попали, и доверчиво терлись
об их ноги.
- Визжать будут? - шепнул Горжин.
- Не будут. Они так перепугаются, что долго не опомнятся, - также шепотом
отвечал Швейк, раскрывая мешок. Потом он схватил самую толстую таксу за
задние ноги, описал ею в воздухе большой круг и бросил испуганную собаку в
мешок. За нею последовала вторая, в то время как остальные спокойно на них
смотрели. Швейк быстро вскинул мешок на плечи и вышел со двора. Благородная
вдова уже за забором увидела его мелькавшую голову и провожающих его собак,
которых он отгонял назад.
- Товарищ должен был пойти домой, - улыбнулся Горжин, заметив ее
вопросительный взгляд. - Он вспомнил, что дома ему нужно написать письмо и
поспешил вернуться.
- Жаль, - сказала Любовь Владимировна, - вдвоем вам обедал ось бы лучше.
Ну, зайдите на кухню и простите - я должна переодеться.
И она ушла.
В темной кухне Горжина встретила старая, очень безобразная женщина и
сразу же сказала ему, что теперь ходит много всякого подозрительного народа,
всякий сброд, который только и норовит что-нибудь стащить, и дала ему миску
кислой, пахнущей плесенью, Бог знает сколько раз разогревшейся гречневой
каши.
- Она должна была показать свое гостеприимство, - сказал Швейк через
десять минут Горжину в лесу, когда они убили собак и выпотрошили их. - Она
воспитанная дама и должна была радоваться нашему визиту. Это не похоже на
пани Яношек в Будеёвицах. Однажды утром ее муж шел по площади и встретил
некоего Каганка из Праги, друга по школьной скамье, которого он не видел
почти двадцать лет. Он так обрадовался этой встрече, что позвал его к себе
на обед. Каганек долго отказывался, упирался, ему не хотелось идти, а Яношек
настаивал: "Пойдем, друг мой, раз мы с тобой такие друзья, моя жена
обязательно захочет с тобой познакомиться. Пойдем, домашний обед в сто раз
лучше ресторанного, и ты увидишь, как хорошо быть женатым и какая у меня
добрая и милая жена". В конце концов Каганек согласился и пошел за Яношеком.
Тот его представляет жене и говорит: "Это мой лучший друг, накрывай,
Боженка, на стол!" А она в это время как раз разливала суп. Посмотрела она
на гостя и говорит мужу: "Ах ты, старый бездельник, у самого нечего жрать, а
ты еще чужих водишь! Как увидит какого дармоеда, так и тащит его к себе!" Но
чтобы показать все же свою воспитанность, она угощает Каганка: "Пожалуйста,
будьте как дома, не стесняйтесь!"
Собаки Швейка возбудили в деревне сенсацию. Когда Швейк повесил на
грушевое дерево возле хаты первую собаку и начал ее свежевать, вокруг него
собралось много пленных, наперебой советовавших, что нужно делать с мясом,
чтобы оно было вкуснее.
- Одну изжарим, а другую сложим в банку с уксусом и луком. Тогда у нас
получится настоящая дичь, - сказал Горжин и отправился на огород разыскивать
лук.
Собравшаяся под грушей толпа пленных обратила на себя внимание
деревенских ребятишек и баб. Прежде всего пришли два мальчугана и, увидев
висящих на ветках двух собак, побежали сообщить об этой новости в свой дом.
Потом прибежали к хате и бабы и сказали:
- Авдотья Михайловна в поле копает картошку, нужно ей сказать, чтобы она
знала, что сделали австрийцы с ее грушей.
Ребятишки не замедлили, сейчас же побежали в поле и сообщили хозяйке, как
пленные опоганили ее грушу.
Едва Швейк закончил свежевать вторую собаку, как прибежала Авдотья
Михайловна. Мотыгой она разогнала пленных, ругаясь так, что никто в жизни
такой ругани не слышал. Затем влетела в хату, взяла топор и начала рубить
грушу.
- Господи, православные, ну подумайте только! Ведь я же могла эти груши в
рот взять, груши с собачьей кровью. Прости, господи, грехи мои, теперь я все
повыброшу из хаты!
И в то же время, как тупой топор почти безрезультатно отскакивал от
сухого дерева, Швейк не спеша складывал в жестяной ящик из-под русских
патронов своих собак. На вопрос, зачем баба рубит грушу, он отвечал:
- Видите, груша наполовину сухая, а дров нет, так хозяйка хочет
приготовить мне дров, чтобы я мог изжарить одного пса.
И он спокойно пошел на двор за дровами, не торопясь развел в печи огонь и
стал жарить собаку, обкладывая ящик горящими поленьями, чтобы мясо
пропекалось равномерно со всех сторон.
- Да, вот это хорошее мясцо будет! Сзади него, смотря на пламя, Горжин
жевал сухие заплесневевшие корки хлеба, которые пленные получили под видом
сухарей, и при мысли о предстоящем пиршестве облизывал губы до самых ушей.
Наконец, судя по грохоту, груша свалилась. Швейк предложил своему
товарищу:
- Иди и наломай мне веток, ведь мясо нужно пропечь хорошо, да смотри
выбирай посуше.
Друг его еще раз мысленно облизнулся и отправился за ветками. Через
минуту он принес охапку веток и бросил их у ног Швейка, а за ним в кухню
влетела хозяйка Авдотья Михайловна и, увидя, что в печке жарится собака,
подняла нечеловеческий крик.
Она так налетела на Швейка, что чуть не сбила его с ног, голыми руками
схватила ящик, в котором жарилось мясо, и выбросила его со всем содержимым
на двор. Затем схватила топор и бросилась с ним на пленных. Они едва успели
выскочить, а добрая Авдотья Михайловна, превратившись в разъяренную львицу,
начала выбрасывать скарб. В новом припадке ярости она выбежала на двор за
мотыгой и начала ломать печь, призывая огонь и серу на австрийцев, которые
привезли в православную Россию такой Содом и Гоморру.
Не переставая ругаться, она выбрасывала кирпичи, а соболезнующие соседки,
охая и ахая, помогали ей; потом она побежала жаловаться полковнику.
Пока он успокаивал ее, говоря, что все это сущие пустяки, что все равно
пришли бы немцы, собаку съели, грушу разбили бы снарядом и печь разломали,
Швейк с Горжином бродили по деревне, ища себе пристанища. Но перед каждой
хатой стояли бабы, вооруженные вилами и косами, и ни за что не соглашались
пустить к себе "собакоедов".
Так они ходили со своими собаками до самого вечера, и отовсюду их
прогоняли. В некоторых хатах соглашались пустить их только в том случае,
если они бросят собак.
- Ни за что на свете! Мясо есть мясо. А ночлеги пускай у вас останутся, -
категорически заявил Швейк.
Уже когда начало темнеть, они решили разложить на улице костер, допечь
собаку и переспать ночь у огня. А утром полковник им найдет где-нибудь
место.
Итак, собаку изжарили, кости объели так чисто, что на них не осталось ни
кусочка мяса, и сало слили в баночки из-под консервов; а в это время над
деревней начала разрываться шрапнель, а за шрапнелью гранаты.
Через несколько минут по всему фронту началась такая канонада, что
дрожала земля. Деревня осветилась прожекторами, и шрапнель начала
разрываться над ней дюжинами.
Начался пожар. Загорелось несколько хат, и огонь стал быстро гулять по
деревне. Бог знает откуда, в деревню ворвалось несколько казаков.
- Эй, австрийцы, убегайте! Православные, немец фронт прорвал!
Казаки, освещенные племенем и мелькавшим светом прожекторов, кричали, как
дьяволы:
- Скорей, скорей, ноги на плечи, немец идет! - и били нагайками
попадавшихся им жителей и пленных.
Все убегали из деревни.
В темноте ревел скот, плакали дети, ругались солдаты возле опрокинувшихся
возов и орудий. Орудия стреляли уже только на немецкой стороне и
приближались с такой быстротой, что временами казалось, будто выстрел
раздавался где-то среди убегающих.
Неожиданно в этом хаосе появились одна возле другой две лошади. С одной
полковник Головатенко кричал басом:
- Убегайте, дети, поскорей, только не по дороге, не по дороге, бегите
полем да смотрите, чтобы вас не раздавила артиллерия!
А этот бас заглушал другой, пискливый голос его любовницы:
- Деньги взял? Шляпы положил на воз? Ах, Боже, я пудру на окне забыла!
Долгое время пленные бежали в полной темноте, чувствуя только возле себя
людей и слыша вокруг тяжелый топот бега. Потом темноту прорезал веер лучей
немецкого прожектора и осветил все поле.
И тут раздался заботливый голос бравого солдата Швейка:
- Горжин, я лечу за тобой. Черт возьми, да не потеряй собаку, улепетывай
с ней, смотри, а то угостят тебя гранатой! Береги собаку, как свой глаз, а
то у нас нечем будет позавтракать!
В ГЛУБОКИЙ ТЫЛ
Слова Швейка: "Мы как парижские ветераны - раз уж разойдемся, то ничто
нас не остановит, кроме стены", сказанные утром после той памятной ночи, в
которую они бежали, правильно выражали создавшееся положение.
Армия удирала, несмотря на то что не было слышно ни единого выстрела. На
фронте возникала паника, которую солдаты, измученные бесконечной войной и
мало тешившиеся перспективой сидеть третью зиму в окопах, охотно
поддерживали и раздували. Русская армия без ведома главнокомандующего
выбросила лозунг: "По домам!"
И только на третий день устремившуюся с фронта лавину остановили дикие
казачьи части, посланные специально для этого из тыла. Они преградили путь
бегущим, навели порядок и погнали их опять к болотам, которые остановили
наступавших немцев.
Что делать с пленными, находившимися в рабочих ротах, никто не знал.
Когда полковник Головатенко обратился к какому-то казачьему генералу с
запросом, в котором спрашивал, как ему поступить с пленными, он получил
короткий ответ:
- К черту! Подохни и ты вместе с ними.
Тогда полковник, посоветовавшись с Евгенией Васильевной, решил
послушаться ее совета и направиться со своим войском в глубокий тыл. Было
решено идти в тыл до тех пор, пока не встретится какое-нибудь военное
учреждение, которое взяло бы пленных в свое ведение.
Свое решение полковник сообщил пленным, добавив, что теперь они находятся
всецело на его попечении, так как Россия официально оставила их на произвол
судьбы; он предложил им не разбиваться, держаться дружно всем вместе и
заверил, что рано или поздно, а он им найдет работу; что он полюбил их, как
родных детей, никогда их теперь не оставит и что, если потребуется, он
пойдет пешком с ними хотя бы до Сибири. Закончив свою речь, он посмотрел на
карту, махнул рукой на восток, и все тронулись в путь.
Рота держалась удивительно дружно. Никто не отставал. Отдельные пленные
отбегали от дороги к хатам, где предполагали выклянчить кусок хлеба или пару
картошек, и стремглав летели обратно к своей группе.
Евгения Васильевна подъезжала к пленным на лошади и подбадривала:
"Ничего, дети, мы идем в Россию, а там хлеба хватит!"
Собака Горжина и Швейка была уже съедена, только Смочек держал все время
во рту жареную кость и сосал ее, а Горжин делился своими планами:
- Когда война кончится, я открою чайную с девочками.
Так они шли, рассказывая анекдоты, делясь воспоминаниями и ободряя себя
всякими планами, а перед ними расстилалось лишь кое-где поросшее кустами
бесконечное поле. Иногда встречались деревушки.
- Эй, дети, впереди река, а моста-то нет! - закричал полковник.
Неожиданно перед ними блеснула река.
- Как же мы будем переправляться, где же мост? Чертова река, что же
делать? - уныло сказал полковник, когда они подошли к реке.
Он обратился к Евгении Васильевне, и та, вглядываясь вдаль, сказала без
колебания:
- Там вправо виднеется какая-то деревня. Я заметила, что дорога шла туда,
а где есть деревня, там будет и переправа. Пойдемте туда, люди отдохнут,
переночуют, а утром потащимся дальше.
Полковник, обрадовавшись этому разумному плану, скомандовал:
- Ну-ка, дети, по берегу направо, вперед в ногу! - и, хлестнув свою
лошадь, он поскакал вместе с Евгенией Васильевной, чтобы раньше отряда
приехать на место.
Деревня, в которую они пришли уже в сумерках, не была похожа на деревню.
У берега реки приютилось несколько разбросанных дворов, разоренных и
грязных, занятых какими-то оборванцами, которые заявили, что они беженцы из
Галиции. Эшелон пленных они встретили холодно.
- Картошки нет, дров нет, ничего нет! Моста тоже не было, переправлялись
крестьяне на полусгнившем плоту. Выяснилось, что мост есть только у Лунинца,
до которого будет около сорока верст. Полковник собрал людей и сказал:
- Ложитесь и отдохните, а утром увидим, что делать!
Пленные в лачугах заснули как убитые. И уже сквозь сон некоторые слышали
голос полковника, приказывающего кому-то отвести лошадь в сарай и дать ей
сена. Затем наступила тишина.
Через некоторое время, когда Марек уже спал, а пискун с Горжином храпели,
словно состязаясь друг с другом, Швейк почувствовал, что лежавший рядом с
ним Смочек ворочается; потом тот встал, выбежал во двор и принес с собой
большую сучковатую дубинку, поставил ее в угол и лег опять.
- Ты что, боишься, чтоб тебя кто не обокрал? - шепотом спросил его Швейк,
а Смочек ему ответил также шепотом:
- Не боюсь, но умираю с голоду. Хочу раздобыть мяса. Ты умеешь молчать?
- Как святой Ян Непомуцкий18, - побожился Швейк.
- Так ты утром молчи. Ты ничего не знаешь и ничего не видел, - строго
добавил Смочек.
Утром полковник сам пришел будить пленных. Он высказал сожаление, что тут
ничего нельзя купить и пленным опять придется поголодать; собрав всех на
улице, он сказал:
- Слышите, австрийцы, моста мы искать не будем и через речку перебираться
не будем. Отсюда вниз по реке есть город Мозырь, а там, наверное, будет
воинский начальник. Дети, осторожно: возьмите паром и, сколько войдет вас,
садитесь на него. Остальные побегут по берегу и, как только устанут,
меняются с товарищами на пароме. И так будете меняться, а через три-четыре
дня будем в городе. Поняли?
- Поняли, ваше высокоблагородие, - хором залаяли пленные, довольные
перспективой необычной дороги.
- Возьмите паром, а если кто из здешних будет вам препятствовать, дайте
ему по морде. Сразу по морде! - говорил полковник.
Головатенко, гордый тем, что так удачно разрешил сложную проблему, пошел
в сарай за лошадью. Но оттуда уже летела ему навстречу Евгения Васильевна и,
заметив его, разразилась истерическим плачем:
- Конь сломал ногу! Лошади дрались копытами, и твоя лошадь моей
переломила ногу!
Полковник поспешил к сараю. Его лошадь забилась в угол и дико озиралась,
в то время как другая лежала на боку и болезненно ржала. Задняя нога у нее
была перебита.
- Ну что же, воля божия, - утешал плачущую любовницу старый полковник. -
Они лягались, и вот моя побила твою, а теперь уж ничего не сделаешь. Нужно,
чтобы она не мучилась. - И, обнимая левой рукой плачущую женщину за талию,
он правой вынул револьвер и, приложив его к уху лошади, выстрелил два раза.
Голова лошади упала, все ее туловище содрогнулось и затем вытянулось.
Евгения Васильевна наклонилась над нею.
- Ну, сладкая, милая, пойдем, - успокаивал ее полковник. - В первом же
городе куплю тебе новую. Тут ничего не поделаешь.
Толпа пленных стояла за ними, так как весть о том, что лошадь сломала
себе ногу, быстро облетела всех. Среди них нервно и нетерпеливо топтался
Смочек, который неожиданно подошел к полковнику и сказал:
- Ваше высокоблагородие, разрешите нам ее съесть. Мы голодны, а такое
хорошее мясо жалко бросать.
Полковник в нерешительности пожал плечами. Евгения Васильевна посмотрела
в лицо Смочека, на котором по-волчьи горели глаза, и неожиданно, словно она
умела читать в его глазах, закричала:
- Он ногу перебил! Лошадь не могла сама сломать себе ногу! Это он сделал,
чтобы нажраться! Милый, дай револьвер, убей его!
Она рванулась к Смочеку, вцепилась в его лицо и начала царапать ногтями.
Смочек оттолкнул ее, а она, выхватив револьвер, висевший на поясе у
полковника, вдруг выстрелила. Ударом по зубам кто-то сбил ее с ног. Крича
изо всех сил, она свалилась на землю, и полковник Головатенко, закрывая ей
руками рот, потащил ее из сарая.
- Пулю в лоб! Пулю в лоб! Так, как он моей лошади! Милый, дорогой,
застрели его!
А в это время бедную лошадь уже обрабатывало двадцать ножей, мелькавших в
руках людей, еще в сто раз более несчастных, чем эта лошадь; но Смочека
между ними не было. Евгения Васильевна в него не попала, он убежал. Он сидел
в высоких камышах на берегу реки и, грозя кулаком небу, вызывал Бога, чтобы
он сошел вниз посмотреть, что делается на земле, как люди голодают,
страдают, исходят кровью.
Евгения Васильевна никак не могла очнуться от обморока. Головатенко решил
остаться возле нее, а пленные, из чувства самосохранения, отправились в путь
одни. В обед, после предварительного сражения, они овладели паромом и, набив
ранцы окровавленными кусками конского мяса, двинулись в путь.
Это была картина, которую можно было наблюдать только во время
переселения народов. По воде плыл перегруженный паром, кружившийся в
водоворотах течения и ежеминутно садившийся на мель, с которой его
сталкивали длинными шестами. А по берегу, обходя лужи, утопая в болотах,
тащились кучки оборванцев, подобно волкам, догоняющим сани, застигнутые
вьюгой в пути.
Вскоре они обнаружили, что к вербам, растущим по берегу, там и сям
привязаны неуклюжие, выдолбленные из стволов мужичьи рыболовные лодки. Как
только кому-нибудь удавалось завидеть на горизонте вербу, все пускались к
ней взапуски. Те, кто прибегали первыми, занимали лодку и пускались в ней по
реке за паромом.
- Ребята, бери все, что попадется под руку, это военная добыча! -
говорили пленные.
Возле одной деревни разгорелась настоящая битва за маленький паром и
лодку. Битва была выиграна, лодка сорвана с цепи, в нее сели несколько
человек и тоже пустились вниз по реке. В деревне поднялся дикий рев.
Встревоженное население било в набат и выгоняло скотину с криками: "Немцы
идут, немцы идут!" Несколько баб вышли на берег с иконами и махали ими
против плывущих, чтобы святые разгоняли дьявольское полчище. А когда вечером
пленные на лодках и паромах разложили костры из сосновых веток, то
встревоженное население стало молиться, чтобы Бог их помиловал в день
последнего суда, очевидно, приближающегося, раз по воде плывут уже сами
дьяволы.
На вторую ночь они отдохнули в деревне, староста которой оказался
настолько разумным, что рекомендовал населению добровольно выдать пленным
картошку и хлеб, а сам сел на лошадь и поскакал в Мозырь. Там он сообщил
коменданту города, что по воде плывет вражеский отряд, который отнимает
лодки, крадет гусей, свертывает головы курам, захватывает кладовые с
картошкой.
Комендант, чтобы показать, что он решается задержать неприятеля
собственными силами, протелефонировал об этом начальнику бригады,
расположившейся в деревнях за Мозырем на отдых.
Получив это донесение, начальник бригады проявил необычайную
воинственность, приказал играть тревогу и направился со своей бригадой к
берегу реки. Когда при заходе солнца Швейк, плывший на лодке впереди парома,
восторгался зарей, отражавшейся в воде так, словно в нее налили крови, он
заметил, что по берегу бегают солдаты, окапываются и забивают колья для
колючей проволоки. По мере приближения все уже увидели стоящую на берегу
батарею и копошившихся вокруг нее солдат. Когда они приблизились к опасному
месту, раздался голос:
- Руки вверх! Сдавайтесь! А то всех перетопим и расстреляем!
- Мне кажется, что я теперь попаду в плен в третий раз, - шепнул Швейк
Горжину, подымая руки.
А грозный голос продолжал:
- Направляйте паром к берегу, если кто возьмется за оружие, прикажу
стрелять из всех орудий!
Паромы, отталкиваемые шестами, упиравшимися в дно реки, приблизились к
берегу, где их ожидал храбрый генерал. Орудия, все время направляемые по
движению лодок, были оставлены; вместо них на пленных направили пулеметы и
штыки солдат.
- Сдаетесь? - загремел генерал.
- Сдаемся! - раздались на берегу испуганные голоса.
- Трое на берег на поруку! - скомандовал генерал, и Швейк, бывший ближе
всех, прыгнул на берег.
За
...Закладка в соц.сетях
