Жанр: Юмор
Приключения бравого солдата Швейка в русском плену
... а под ними виднелись
грязные рубахи несчастных, измученных русских солдат.
- Землячок, дай хлеба, - попытался клянчить у них Горжин, но те, едва
раскрывая глаза, бормотали:
- Только три дня, как нас выгнали из окопов. Сами три дня хлеба не
видали, нет ничего. Нет у нас ни хлеба, ни чаю, ни сахару.
Но они им показали, где нужно искать лесничество:
- Кажется, наш штаб туда переехал, туда, уж... мать, белый хлеб и кучу
бутылок повезли! И сестры милосердия на лошадях туда поехали. Ну а ты воюй
за отечество и подыхай с голоду!
Лесничество состояло из большого деревянного дома. В коридоре они
нерешительно остановились перед тремя дверьми, раздумывая, куда бы им войти.
Затем Швейк показал на одну дверь вправо, за которой были слышны мужские и
женские голоса.
- Лесник, наверное, там будет. - И без всякого стука они ввалились в
комнату, в которой, очевидно, был штаб. Увидев свою ошибку, они хотели было
повернуть обратно, но было уже поздно.
- Это была роковая ошибка, - рассказывал позже об этом Швейк, - я еще
ничего подобного в жизни не видал. Офицеров там было, как собак, а девок,
как сук. И все они были пьяные. Я им отдаю честь и говорю:
"Разрешите доложить, я пришел сварить обед нашему десятнику", а один из
генералов подошел ко мне и обнял меня за шею:
"Ты где в плен попал? Мои герои в плен его забрали; австриец, да?"
А я отвечаю:
"Обед иду сварить, ваше превосходительство!"
"Какой тебе обед, - говорит он, - вот тут дамы нас развлекают, чтобы не
скучно было. Ты Настюшка, разденься-ка да залезь на стол, и пускай австрийцы
посмотрят на дары русской земли. Пускай они у себя расскажут, какие в России
у нас роскошные женщины, ей-Богу, я их через окопы опять в Австрию пошлю, но
сперва они должны вас всех попробовать, и пусть они в Австрии расскажут, что
сестры милосердия у нас народ не какой-нибудь! Ну-ка, дамы и барышни,
раздевайтесь! Эй, господа, помогайте-ка дамам!"
И те сейчас же начали раздеваться и снимать с себя все, что еще на них
было, офицеры их поставили на столы, а генерал налил мне вина, дал нам
выпить, потом обнажил шашку и заорал на офицеров:
"Эй, ребята, дети, слава и гордость русской армии, сабли наголо! Гоните
кругом австрийцев, пускай скачут по лавкам. Пускай поцелуют колени у каждой
из наших дам! Пускай они видят, против кого они воюют! А если они что
сделают не так, как следует, если дамы ими не удовлетворятся, то мы их
зарубим саблями! В один момент сукиным сынам отрубим головы!"
И вот, братцы, представьте, - рассказывал Швейк. - все пьяные вдрызг, что
они делают - и сами не знают, а мы среди них. Я смотрю на Горжина, а он
белый, как стена, ведь он же был кельнером и знает, что может наделать такая
скотина в пьяном состоянии. Ну так вот, этот генерал уже начал меня бить по
физиономии:
"Выше, выше, сукин сын, подлезь к ней! Коньяку напейся, но всем нам
покажи, как в Вене у вас любят. А если три раза не сделаешь, то и голова
долой!" А те, другие офицеры, подходят к нам, как звери. Так я к ней лезу
вверх, а он меня отталкивает назад:
"Нет, не так, чтобы она видела, что ты австриец, снимай шапку, раздевайся
догола!"
И вдруг он начинает орать офицерам, как в белой горячке: "Господа, все
раздевайтесь донага, чтобы военной формы мой глаз не видел: если уж грешить,
так не оскверняй чести военного мундира!"
Через пять минут все были раздеты, и он опять начал грозить нам саблями.
Я смотрю на Горжина, а его прошиб холодный пот, зубы стучат, словно он хочет
мне сказать: "Ну, пришел нам последний час!"
А я ему моргаю и моргаю на двери и на офицеров. Все стоят в куче, рты у
всех раскрыты, смотрят наверх и ждут, что будет дальше. Все едва держатся на
ногах, но сабли держат над головами, а генерал командует:
"Так, начинать! А если не будешь по-настоящему делать, то вам задницы
саблями порубим!"
Сестры только посмеиваются, да ведь вы знаете, пьяная женщина хуже
свиньи. Я обнимаю такую толстушку, моргаю Горжину на двери, падаю с нею на
пол между офицерами, сваливаю несколько человек, и при этом начинается
свалка. Я вырвался, выбежал на улицу, бегу, как Адам, и чувствую, что сзади
меня пыхтит Горжин. Смотрю: из дома выбегают офицеры с саблями, - кто только
в чем, кто обутый, кто накинул на себя только рубашку, а кто без всего - и
орут: "Держи его, держи его!" А сестры тоже летят за нами в чем их Бог
создал и кричат:
"Ловите, держите вора, бейте убийцу!"
Ну а все-таки все кончилось благополучно. Тут сбежались русские солдаты,
и мы удрали.
- А как же получилось, что вы пришли одетыми? - спросил Марек, на что
Швейк спокойно ответил:
- Мы вернулись в это лесничество назад. Разве я не сказал, что все
обошлось благополучно, когда прибежали русские солдаты! Кое-кого они
постреляли, а кого побили прикладами. Ну а в это время настала такая
неразбериха, что на нас никто не обратил внимания. Едва мы вышли из леса,
как туда со всех сторон поскакали казаки и весь полк обезоружили, а теперь
все солдаты предаются военно-полевому суду.
Пискун весело похлопал себя по коленям.
- Братцы, это только прелюдия. Вот увидите, какая тут начнется опера.
Весь мир будет прислушиваться, как тут заиграет орган революции. Да, у
многих полопаются барабанные перепонки от этой музыки!
А Горжин, почесывая спину, вздохнул:
- Вот теперь мы смеемся, но тогда мне было не до шуток. Как только об
этом вспомню, мороз подирает по коже. Пускай они тут устраивают какую хотят
музыку, но я хочу скорей домой.
События в лесничестве, начавшиеся в памятный день, закончились тем, что
несколько солдат из взбунтовавшегося полка было повешено. Боевое настроение
солдат и их неприязнь к офицерам в результате таких мер росли так быстро,
что ни один офицер с наступлением темноты не отваживался выйти из помещения
на улицу или выехать в поле. Сестер милосердия все время избивали, и Евгения
Васильевна, девица бывалая, девица с прошлым, была сильно обеспокоена
создавшимся положением и не переставала убеждать своего старого любовника,
чтобы он перевел роту куда-либо подальше в тыл, где меньше опасности и
спокойнее.
Да полковник Головатенко и сам убедился, что воздух здесь стал
небезопасным для его здоровья, и когда дорога была окончательно готова, а
деньги пленных находились в его кармане, он уехал в Витебск хлопотать, чтобы
роту перебросили в другое место. Уезжая, он передал канцелярию Евгении
Васильевне.
Эта его сожительница, распутная, но сентиментальная, как всякая
проститутка, решила стать матерью для пленных. Теперь, когда они ничего не
делали, она обходила хаты в Островке и смотрела, как они стирают рубашки,
пишут письма, ругаются или спорят о прочитанном в газетах.
Затем ей показалось, что "доктора" не посвящают достаточно внимания
больным, что они с ними слишком грубы, и она приказала, чтобы утренние
приемы больных происходили у нее в канцелярии, так как за здоровьем людей
необходимо тщательно следить и главным образом предохранять от болезней.
- Дома у них, - упрекала она Ванека, - жены и дети, а вы их тут лечите
по-солдатски. Сперва нужно добросовестно исследовать причину болезней и
душевно их успокоить. Доброе слово лучше всего вылечивает. А вы видите, дела
у нас теперь опять плохие: полковник уехал, не скоро вернется, денег не
оставил; кажется, что ни хлеба, ни похлебки скоро не будет. В интендантстве
в долг не дают. И с людьми нужно в такое время обращаться так, чтобы они не
додумались, чего доброго, до самоубийства. Ведь их ждут жены и дети.
А поэтому Ванек и Марек утром приходили вместе со своими больными в
канцелярию, где Евгения Васильевна высовывала ноги, кривые, как виноградная
лоза, все в мозолях, из-под шинели и растрепанная садилась на постель:
- Доброе утро. Не спала я всю ночь. Ах, какие страшные сны! Одной так
страшно. Полковник не едет и не пишет. Все для вас он там работает, о вас
старается. Сегодня много больных?
И она с интересом смотрела, как "доктора" выстукивали больных,
выслушивали их, ощупывали, и затем подзывала больных к себе.
- Ну-ка, подойдите, я тоже послушаю! Я тоже в болезнях разбираюсь, ведь я
на медицинских курсах в Москве была! Ну, постой, голубчик, сердце, говоришь?
Стой, дыши глубже, я тебя выслушаю.
И она обнимала рукой полураздетых людей, выслушивала их грудь, скользя по
ней своими растрепанными волосами и прикасаясь своей грудью к их грязным
животам:
- Ничего, это только катар! Не бойся. Домой приедешь - жена чай сварит,
постель нагреет, ты пропотеешь и выздоровеешь! Ну а с тобой что?
Она лепетала и кокетничала. Изо рта ее шел запах салола и каучука, шинель
воняла мочой, но Евгения Васильевна гладила больных по животам и
приговаривала:
- Ну, вот видите, порошков не давали, йодом не мазали, а я их вылечила
одной женской лаской. Хорошо так, хорошо? Скажите, доктор, хорошо я так
помогаю?
- Хорошо! - улыбнулся Ванек, а Марек бурчал:
- Так хорошо, что скоро сюда начнет ходить вся рота. Ребята идут сюда
ради смеха.
А Евгения Васильевна продолжала прием каждый день, несмотря на то что
среди пленных появились болезни на таких местах, обозревать которые даме
было не весьма удобно.
В ТЫЛУ РУССКОЙ АРМИИ
Полковник Головатенко приехал из Витебска с хорошими вестями. Ему было
приказано перевести рабочую роту в деревню Витуничи, где другой отряд под
руководством инженера исправлял дороги и шоссе, и передать роту в
распоряжение этого отряда. С исполнением этого приказа полковник, однако, не
спешил. Его сожительница заявила ему, что рота почти вся больна, заражена
чесоткой и что доктор, которого она упросила приехать сюда из Будслава,
обещал прислать ей мазь для излечения больных. При этом Евгения Васильевна
добавила, что если пленных не лечить, то болезнь разовьется настолько, что
потом придется их посылать в больницу, откуда они уже в роту не вернутся, и
таким образом полковник лишится рабочей силы. Принимая во внимание все эти
соображения, она предложила, чтобы рота пока оставалась на месте, а когда
черная и дурно пахнущая мазь была получена от доктора, она сама следила за
тем, чтобы пациенты хорошенько ее втирали в кожу.
А тем временем полковник сам отправился в Витуничи, чтобы переговорить с
инженерами об оплате. Вернулся он ночью в весьма бодром настроении, так как
там ему удалось выговорить целую полтину на человека в день, и сейчас же по
своем приезде он разбудил свою сожительницу:
- Женушка, послушай. Там будут платить полтинник за человека. Умница ты у
меня какая! Буду посылать по двести человек в день, а это значит, что по сто
рублей в день мы будем откладывать в нашу кассу. Вот хорошо-то жить будем!
Эх, если бы война продлилась еще десять лет!
- Да, ты у меня человек деловой, - похвалила его Евгения Васильевна, - ты
много заработаешь. Купишь мне каракулевую шубку на зиму, мой миленький, да?
И благородные муж с женой крепко обнялись под шинелью.
В один прекрасный день из Островка тронулся караван: полковник ехал на
лошади с картой, с саблей на боку и револьвером у пояса. Евгения Васильевна
ехала рядом с ним в казачьей форме, тоже с картой и револьвером. За ними -
телега, нагруженная чемоданами и сундуками, и в ней два русских солдата, а
за телегой, как процессия нищих, тащились пленные по четыре в ряд,
полунагие, босые, оборванные, нестриженые, небритые, немытые. У каждого на
спине был ранец, в котором было сложено все его имущество, а в руке палка.
Цвет роты военнопленных шел в хвосте процессии: два "доктора", пискун,
Горжин и Швейк. Марек рассказывал о том, что он вычитал в газете
"Чехословак", которую он получал из Киева: блестящие успехи на фронте
генерала Брусилова, глубокое проникновение русских в Галич и т. д.
- Бесспорно, летом все кончится! Зимой воевать уж не будут. А Австрия,
если даже Германия и победит, все равно все потеряет и проиграет, - сказал
Ванек.
- Было бы хорошо помочь русским в этой войне; вот послушайте, что пишет
"Чехословак", - И Марек начал читать им агитационную статью о том, как в
Киеве любят добровольцев, как им идет русская военная форма, как они
нравятся девушкам и как девушки любят ходить с ними в парк. Статья была
такая же соблазняющая, как речи вербовщиков, обещающих вино, деньги и
красивых женщин.
- Я думаю, - сказал Швейк, когда Марек кончил, - что нам нужно будет
вступить туда.
- Мы должны сделать все возможное, чтобы эта война была последней, -
сказал Марек. - Я, пожалуй, тоже вступил бы в эту "дружину", ведь здесь не
жизнь, а медленное умирание. День за днем проходит одинаково нудно. Эту
войну определенно затеяли центральные державы. Почему бы не принять участие
в борьбе, в результате которой они будут побеждены, чтобы эта война была
последней? А при такой жизни лучше повеситься!
- А в этих газетах, - печально вздохнул пискун, - пишут, что там к обеду
дают гуляш, а в воскресенье - гуся с капустой и суп с рисом. Ну, я, пожалуй,
тоже присоединился бы к ним.
- Мне уж тут тоже надоело лечить, - сказал Ванек. - Но вы слышали?
Говорят, что в Австрии конфискуют имущество? Черт возьми, да ведь у меня в
Кралупах аптечный склад!
- Ну так останься в России, - посоветовал ему Марек, - и жена могла бы
переселиться к тебе сюда. Тут торговля тоже бы пошла.
Но Ванек посмотрел на него неприязненно:
- Куда же там переселяться? У меня мебель лакированная, она бы вся
потрескалась! И мраморный умывальник! А что, если он разобьется?!
Вместо ответа Марек плюнул, а Швейк, смотря вперед, сказал:
- Смотрите, сюда идет полковник, наверное, опять будет держать речь.
Старый Головатенко, подъехав, действительно обратился с увещеванием к
пленным понатужиться, шагать бодрее; до города, где придется ночевать, будет
еще верст двадцать. Рота доберется туда к вечеру. Так как кухня теперь
сварить обед не успеет, то сегодня его не будет. Не будет также и хлеба,
потому что его вообще пет в интендантстве. Но зато на месте рота сразу
получит по три порции на человека.
Эта речь была принята со зловещим молчанием. И эшелон, вместо того чтобы
шагать бодрее, продолжал так же уныло плестись сзади, и полковник частенько
вынужден был возвращаться назад к роте и подбадривать:
- Эй, эй, дети, радостно весной по России путешествовать, да? Погода
хорошая, деревья цветут, птицы поют! Хорошо жить, правда?
- Мы уже тебе сказали, чтобы ты убирался к черту! - заорало на него
несколько голосов на разных языках сразу.
Полковник, не понимая, улыбаясь, говорил:
- Да, да, да!
Он полагал, что пленные с ним соглашаются и что его слова влияют на них
ободряюще. В стороне гремели орудия, восемь рядов окопов зияли длинными
полосами, а девятую, еще свежую полосу, рыли пленные саперы, причем одни из
них рыли, а впереди другие перед окопами натягивали колючую проволоку.
- Россия самая хорошая страна, - продолжал полковник. - Скоро мы победим
всех наших врагов, - продолжал он свои рассуждения.
Работавшие в окопах заметили тащившуюся роту, бросили работу и побежали к
ней навстречу.
Если рота полковника Головатенко представляла собою сброд оборванцев, то
для людей, повылезших из окопов, не было названия на человеческом языке: они
были более похожи на обезьян, чем на людей. Смешавшись с ротой, они начали
расспрашивать:
- Откуда, братцы? Дайте, если можете, кусочек хлеба! - Они выглядели
такими несчастными, такими изможденными и больными, что многие из роты,
определенно обрекая себя на голод, отдавали им последние куски хлеба из
своего запаса.
- Ох, ребятушки, тут и голод же! Мы сходим с ума от голода. Здесь не
чистилище, а сущий ад; в сравнении с этим сибирские лагеря настоящий рай!
- Вам что-нибудь платят? - спросил пискун.
- Платят, вот посмотри, как платят - усмехнулся гость. Он снял шапку и
показал шишку на голове. - Мы работаем сдельно: сажень окопов должен вырыть
до полудня, затем сажень должна быть готова к вечеру, а если не сделаешь, то
вот что получаешь. - И он погладил шишку и надел шапку. - Я на нее даже и
подуть не могу, а она болит. Мы не чаем, когда заберут нас немцы! И
заметьте, что это говорит вам истый чех и хороший "сокол16". Если бы мне
пришлось идти снова на фронт, то ни за что бы я уже не сдался русским
добровольно в плен!
В это время Головатенко, поднимаясь на стременах, снова решил блеснуть
своим красноречием:
- Братья славяне! Посмотрите, как ваши братья преграждают путь германским
полчищам! Здесь Гинденбург поломает себе зубы, а этого мерзавца Вильгельма
мы поволокем на привязи в Сибирь!
- Ну, проходи, да подальше! - отвечал ему сапер. - Этот наверняка крадет;
чем больше кто играет здесь на патриотических чувствах, тем более ворует;
наш ротный тоже такой вот. - И бедняга заскрипел зубами. - Он тоже играет на
славянских чувствах, а сам нас обворовывает. И все тратит на женщин, как,
наверное, и этот ваш старый болван. Я, ребята, пражанин из Вышеграда, но
такую сволочь, какую здесь встречаю, даже и в Австрии не видал!
- Если ты из Вышеграда, - заявил Швейк, - так вот тебе кусок хлеба, мы,
значит, земляки. Ты, наверное, из двадцать восьмого?
- Да, - сказал сапер, - я из того глупого батальона, который сам перешел
к русским на Карпатах. За это мы получили награду: нас послали в Сибирь. -
Он заломил руки: - Товарищи, скажите, правда ли, будто где-то организуется
чешская дружина?
Марек было вытащил из-под блузы "Чехословака", но, заметив в глазах
собеседника столько печали и отчаяния, и сам опечалился, положил газету
обратно в карман и нерешительно сказал:
- Говорят, правда.
- А нет ли здесь, братцы, какого недоразумения? Может, русское
правительство-то и не знает, как с нами обращаются? Может, нас послали на
работу, чтобы нам было лучше, а выходит-то хуже? - заботливо сказал Швейк.
В это время Головатенко закричал:
- Ну, ребята, довольно, поговорили с товарищами и дальше! Ну, вперед,
вперед!
Евгения Васильевна, заметив, что на нее все смотрят, объехала роту и,
улыбаясь, ласково проговорила:
- Ну, скоро будет деревня, ребята, там будем чай пить, подымайтесь,
пошли!
- А она, кажется, заботливая, - сказал сапер на прощанье. Он посмотрел на
нее с тоскою.
- О, она стоит его, такая же крыса, - ответил ему Швейк.
И они пошли вперед, разговаривая о России и о политике, и только Марек,
раздумывая, упорно молчал.
Работа, которая их ожидала в Витуничах, была такого же характера, как и
постройка железной дороги: они должны были исправлять проходившие через леса
и болота дороги.
Ночью они пришли в деревню. Ротный провел их через площадь во двор, в
одном из сараев которого он сам открыл ворота. Пленные вошли и сквозь дыры
крыши увидели звезды и луну.
- Вот хорошее помещение, - похвалил полковник, - тут будет хорошо спать.
Воздух свежий, чистый, да и жарко не будет.
- Жарко-то не будет, но померзнуть придется, - стуча зубами, сказал
пискун.
Ночь, действительно, была холодная. Но все слишком устали; ругаться и
спорить уже никто не мог, все попадали на разбросанную по земле гороховую
солому и заснули как убитые. Было еще темно, когда все проснулись от холода
и, чтобы согреться, забегали по сараю, гоняясь друг за другом вместе с
русскими солдатами, ругавшими на чем свет стоит своего полковника.
Кто-то, обнаружив за двором лес, предложил развести костер. Человек
двадцать побежали за дровами и притащили в сарай обломки стволов, ветки и
корни. Развели огонь, все уселись вокруг него и начали рассуждать о своем
положении и ругать Россию. Вдруг откуда-то из темноты раздался голос, явно
незнакомый:
- Да, братцы, я исколесил весь свет, но таких порядков, какие здесь, еще
нигде не видел. Порко дио17. Ох, что я перенес в этих окопах!
- Ты правильно говоришь, дружище, - согласился Швейк, - но скажи-ка,
голубчик, откуда ты между нами взялся? Раньше я тебя в роте не видал.
- Ты меня и видеть не мог, - ответил незнакомец, - я работал в той роте,
мимо которой вы проходили; ну понравились вы мне, я и пристал к вам. -
Человек заметил, что все им заинтересовались, и продолжал: - Ничего во мне
особенного нет. Собака как собака, оборванец как оборванец, пленный как
пленный. У нас был, братцы, большой город. Хлеба не давали по неделям, а о
сахаре мы уже и забыли, каков он с виду. Так вот я и решил: дай с этой ротой
допытаю счастья! Если мне не понравится - пойду дальше. Так я и путешествую
вот с зимы, но хорошего еще ничего не видел,
- А ну-ка, приятель, выйди, - попросил Горжин, - пусть на тебя все
посмотрят, по словам-то видно, что ты неплохой.
Незнакомец встал и вошел в полосу света. Оборванцем назвать его было
нельзя, так как его одежда была покрыта тысячью заплат. Маленькие, большие,
разных цветов и из разной материи заплаты лежали одна на другой. В других
отношениях это был обыкновенный человек, ничем от остальной массы пленных не
отличавшийся. Его своеобразные заплаты, возбуждающие любопытство, скорее
говорили о его уменье приспособляться к обстановке и остроумии.
- Первое время я тоже ходил разбитым, как турецкая шлюпка, ну а потом
помаленьку стал справляться. Братцы, эта война будет продолжаться не менее
десяти лет. Это убийство кончится тем, что не будет ни картошки, ни грибов,
ни иголок, ни ниток, нельзя будет нигде достать куска бумажной материи или
куска кожи. Люди будут ходить босыми, как собаки, а на ребрах будут играть,
как на фортепьяно. Тот, кто в состоянии будет прикрыть свою наготу мучным
мешком, тот будет считаться аристократом, и тогда...
- Пророчество слепого холостяка: - заметил Швейк.
- ...тогда будет конец войне, - сказал человек, невозмутимо продолжая
свою речь. - Тогда народы поймут, что они идиоты, и всыплют своим
правительствам по первое число. К этому дню я готовлюсь, я латаю, я шью,
чтобы не стыдиться своей наготы.
Пророчества незнакомца всех испугали.
- Да не может быть, неужели десять лет, не сошел ли ты с ума, бросьте его
в огонь! - кричали взволнованные слушатели.
Но тот не позволял себя перебивать. Он продолжал приводить различные
доказательства, утверждая, что война будет продолжаться до тех пор, пока вся
Европа не будет уничтожена. Его доводам начинали поддаваться, и он,
почувствовав доверие, под конец сказал, что необходимо поднимать восстания в
армиях, надо уговаривать солдат расходиться по домам, а тех, кто этому будет
противиться, сажать на штыки.
Он разошелся, топал ногами, кричал:
- Вы увидите, рано или поздно, а я окажусь прав! Все исполнится, не будь
я Смочек! Я человек ученый и мог бы быть майором, но я увлекся водкой. Мне,
собственно, наплевать на всех "порядочных" людей. Я работал на дорогах в
Венгрии, я копал Симплонский туннель, и я вам говорю, что прежде всего мы
должны побить этих "порядочных" людей! Пусть вам в этом помогут Бог-отец,
Бог-сын и Святой дух.
За эффектный конец этой речи его наградили аплодисментами; русские
солдаты тоже согласились с его доводами.
- Я думаю, ребята, что вы меня не выдадите. Я немного поем с вами щей, а
хлеба-то как-нибудь сам достану.
Закончив свою речь, он протянул ноги к огню и до самого утра не
проговорил ни слова.
Утром, в шесть часов, пришел полковник в сопровождении Евгении
Васильевны, вставший рано для того, чтобы познакомиться с инженерами.
Головатенко так и сахарил:
- Ну, дети, хорошо выспались? Было холодно? Ничего, скоро будет лето, а
тогда из-за жары не уснешь. Чай уже пили? Очень хорошо, время идти на
работу, вас ожидают инженеры в семь часов. Ну, стройтесь, деточки,
стройтесь!
Зловещее молчание, которым было принято его заявление о том, что хлеба и
еды опять не будет, приобретало все более острую форму; пленные наклонили
головы друг к другу и совещались. Смочек сказал:
- Выбрать пять человек! Пускай они будут говорить за всю роту, но все как
один должны стоять за них.
- Ну, хлопцы, нечего больше анекдоты рассказывать, - напирал полковник. -
Двести человек выходи на работу! Так приказало главное начальство, я не
виноват, что наши там у вас хуже работают, чем вы здесь; там их в плуги
запрягают, а вы здесь с лопаткой забавляетесь. А ну-ка, - закричал он
русским солдатам, - ставьте их, сукиных детей, в ряды, а я буду считать. Ну,
братья славяне, на работу по закону!
- Пошел к черту со своими законами! - воскликнуло почти полроты сразу, а
пять выбранных делегатов подошли к полковнику с таким заявлением:
- На работу не пойдем до тех пор, пока не будет хлеба и харчей. И за те
дни, которые были в дороге. Интендантство вам дает на это деньги, а мы
ничего не получаем из того, что нам полагается. Для этого есть закон!
Полковник посинел от злости:
- Так вы бунтовать? Отказ в повиновении, восстание? Каждому пятому из
роты я прикажу пустить пулю в лоб!
Он судорожно хватался за револьвер, но футляр его оказался пустым. Тогда
он крикнул солдатам:
- Патроны есть? Зарядить винтовки! Эй, сукины сыны, австрийцы, стрелять
будем!
Конвоиры сняли винтовки с плеч, глупо посматривая на взводного. Тот пожал
плечами и стал шептать полковнику:
- Ваше высокоблагородие, вы сами стрелять не смеете! Нужно доложить
начальству, чтобы сперва приехала комиссия и сделала расследование, а кроме
того, у нас всего по два патрона, если мы их расстреляем, то они нас убьют.
- Зарядить! - скомандовал полковник и смотрел, как неловкие
...Закладка в соц.сетях
