Жанр: Юмор
Приключения бравого солдата Швейка в русском плену
...я солдат своего престарелого монарха и буду
воевать за него до самой смерти".
А он смеется и говорит: "Да ты набитый идиот, у тебя голова, наверно,
набита вместо мозгов ржаным хлебом. Ты тут, голубчик, особенно не ерепенься,
а то получишь по зубам. У тебя кишка тонка, ты сейчас в России, особенно-то
на нас не наскакивай!"
И опять сказал это так ловко, как все равно по-чешски! Прямо-таки я
понимал все до слова! Он даже мне сказал, что я получу по зубам. Прямо
удивительно!
Я говорю этому солдату: не встречались ли мы с ним в Праге на сокольском
слете, когда там была депутация из России? А он опять смеется и говорит: "В
Праге не в Праге, а когда ты шел с Вышеграда на Смихов, я в это время шел с
Малой Страны по Карлову мосту".
Смеется, смеется и прямо издевается надо мной, что все знает. Я смотрю на
него - обыкновенный русский солдат. Другие солдаты тоже на него смотрят, как
бараны, а он берет в руки две пачки махорки и говорит: "Раб Вены и Берлина,
скажи, что Франц Иосиф и Вильгельм негодяи. Скажи, что они заслуживают петли
за Гуса, Белую Гору, Коменского, Крамаржа, Махара и других мучеников.
Поклянись, что ты отомстишь за их кровь!" Что мне было делать, если нечего
было курить? Ну, конечно, я сказал, что они негодяи, и получил махорку. А
позже, уже в Киеве, я узнал, что это был вовсе не русский солдат, а некий
Тонда Новак из Бревнова, который застрелил своего гейтмана за то, что тот
ударил его, и убежал к русским, к неприятелю, забыв о славной присяге.
Но Полонное было единственным пунктом, где, очевидно, офицер не крал и
считал военнопленных людьми. Швейку было о чем вспоминать. А за Полонным
опять началась беда.
Было решено, что до самого Киева транспорт должен будет идти пешком.
Русская армия непрерывно отступала, не имея возможности нигде остановиться,
и не хватало поездов для вывоза раненых и боеприпасов, чтобы они не попали в
руки неприятеля.
В течение трехдневного похода, продолжавшегося с раннего утра до поздней
ночи, только один раз пленные получили по куску хлеба. На четвертый день,
когда к новому этапному пункту подъехал обоз с походными кухнями, которые
должны были накормить пленных, венгры и румыны с боснийцами предприняли
атаку на котлы.
Удары прикладами их не удержали. В одно мгновение котлы были перевернуты
вверх дном, под ними стонали ошпаренные и раздавленные, а на котлах и возле
них дрались пленные, расцарапывая ногтями лица и разбивая котелками головы.
Четверть часа кучка русских солдат безуспешно пыталась навести порядок и
прекратить драку. Все усилия, все удары прикладами были напрасны. Тогда
кто-то послал казаков. Те въехали в толпу на лошадях и, щелкая длинными
кнутами, раздавая удары направо и налево, постепенно разогнали кучу
дравшихся пленных. Казакам очень понравилось гоняться за пленными и бить их
нагайками. Они врезались в толпу пленных, не участвовавших в драке, спокойно
стоявших и смотревших на события, и разогнали их по всему полю, радуясь, что
потом опять придется их лупить плетками, чтобы собрать в одно место.
К вечеру пленные пришли в опустевшую маленькую деревню. Солдаты
распустили их по ригам и сараям, не заботясь о том, кто куда идет.
Швейк вместе с капралом, учителем и вольноопределяющимся зашел в
небольшой сарайчик, опиравшийся на стену хаты. Больше с ними никто не пошел,
полагая, что в больших хатах можно скорее достать какую-нибудь еду.
Они сбросили ранцы в сарае и вышли во двор, чтобы осмотреться. Хата была
под замком, сараи пустые. В хлеву учитель нашел целых две репы.
Вольноопределяющийся извлек два бульонных кубика, Швейк предложил спички и
стал собирать дрова; разрезали репу на две части, положили ее в два котелка
и сварили на ужин похлебку, к которой Швейк еще прибавил горсть овса и
петрушку. Они поужинали и залезли в ригу спать. Натаскали в угол немного
гороховых стеблей, растрясли их, чтобы было мягче спать, и при этом
вольноопределяющийся нашел несколько стручков гороха.
- А из гороха был бы хороший суп, но лучше всего его есть со шкварками
или с ветчиной...
Солома под учителем шуршала, так как он ее перебирал пальцами, стараясь
найти завалящий стручок.
Швейк немного помолчал, затем жадно втянул ноздрями воздух и сказал:
- Я так хочу ветчины с горошком, что боюсь галлюцинаций. Ребятки, я
чувствую запах ветчины.
Вольноопределяющийся безнадежно вздохнул, а учитель начал говорить что-то
об обмане чувств, вызванном воображением, и о возникновении галлюцинаций и
иллюзий под влиянием желаний. Швейк улегся; было слышно, как он сопит и со
свистом вдыхает воздух; затем он обнюхал стену позади себя и определенно
заявил:
- Господа, никаких галлюцинаций. Никаких иллюзий под влиянием желания.
Пойдите-ка сами понюхайте. За этими бревнами лежит ветчина.
Оба подползли к нему и, склонив носы к щели между бревнами, как серны,
втягивая в себя воздух, принюхивались; затем вольноопределяющийся, глубоко
вздохнув, сказал:
- Честное слово, там ветчина. Может быть, это сало или копченое мясо.
Учитель, ткнув нос в самую щель, сказал с сожалением:
- Если бы человек был мышью, то мог бы туда забраться. Или лунным лучом,
что смотрит туда в окно.
- Вовсе не нужно быть лучом, - поправил его Швейк, - порядочный человек
туда попадет, не будучи мышью.
Учитель на это проговорил оскорбление:
- Да, если бы не было физических законов. Знаете ли вы закон о
непроницаемости тел?
- Не знаю, - ответил спокойно Швейк. - О таких глупостях я не заботился.
В этой комнате есть ветчина, и необходимо теперь найти или изобрести такой
физический закон, чтобы либо ветчина к нам пришла, либо мы к ней.
- Если бы и не было перед нами непроницаемой стены, отделяющей от нас
ветчину, то, кроме того, ее охраняет закон и право собственности, - с
пафосом сказал вольноопределяющийся. - Я, господа, на третьем семестре
юридического и хорошо знаю, что чужое право должно быть охраняемо. О
неотчуждении имущества говорит еще старое римское право. Знаете ли вы,
друзья, параграф сто семьдесят первый закона о наказаниях или параграф
восемьдесят третий того же закона о краже? Тюрьма от шести месяцев до
двадцати лет.
- Мне неизвестны такие законы, - так же спокойно и упрямо сказал Швейк. -
Я знаю только то, что я голоден и что в этой комнате лежит ветчина.
Учитель с глубоким вздохом снова улегся в свою берлогу из гороховой
соломы; вольноопределяющийся еще продолжал объяснять Швейку разные права и
законы из древней и средней истории, а затем успокоился, лег с учителем и
сказал на прощанье Швейку:
- Право собственности поддерживается всем человеческим обществом и
является основанием человеческой культуры и счастья.
Швейк молчал; он глубоко раздумывал, а вольноопределяющийся уснул,
радуясь, что нашел человека, с кем может поделиться своими знаниями. Вскоре
как учитель, так и вольноопределяющийся захрапели.
Тогда Швейк поднялся, отгреб от стены постланную солому, затем потихоньку
вылез из риги и пошел к хате. На ее дверях висел замок, показывавший, что ее
обитатели вернутся не скоро. Он так же тихо залез снова в ригу, стал на
колени у стены, вынул из кармана нож и вонзил его несколько раз в землю,
потом отгреб глину рукой, стараясь подкопаться под стену. Так он повторял
несколько раз, а затем, наклонившись, сунул правую руку в дыру; рука прошла
под бревном и на другой стороне вышла на воздух. В комнате не было полов -
значит, в ней пол был из глины, такой же, как и в риге!
После этого открытия Швейк начал рыть и разгребать глину так, что с него
полил пот градом; через час он просунул голову в дыру, а через некоторое
время пролез весь и оказался в помещении.
Одновременно с ним в комнату проник лунный свет, который так
опоэтизировал учитель, и осветил все пространство с находившимися там
богатствами.
Там было не особенно много богатств: три каравая хлеба, мешок муки, кусок
сала, два куска ветчины и кольцо копченой колбасы. Швейк все это осмотрел и
стал складывать в свой мешок.
В углу он еще нашел два куска масла и кусок творогу; масла он с собой
взял только один кусок, а затем вынул обратно один кусок ветчины, который
повесил на старое место. Потом положил обратно два каравая хлеба со словами:
"Ведь они тоже должны что-нибудь есть, когда придут, оставлю им это".
Он пролез сквозь дыру обратно в ригу вместе со своим мешком и принялся
сгребать глину на старое место и утаптывать ее.
После этого он отрезал себе большой кусок хлеба, намазал его маслом и
принялся ожесточенно жевать.
Утром рано, когда друзья его еще спали, он разрезал хлеб на ломтики, а
мясо и колбасу на куски для того, чтобы не вынимать все сразу во время еды,
и, завернув в портянки все, за исключением той части, которая была
предназначена на сегодняшний день, сложил в ранец. Кусок хлеба с маслом и
ветчиной он положил в мешок.
Едва солнце поднялось над землей, как пленных погнали вновь из деревни
дальше, обещая обед на следующем этапе, куда должны были прийти к вечеру.
Голод продолжался и превращал людей в зверей; несмотря на то что
военнопленные были далеко от фронта, они смотрели друг на друга, как
хищники.
В полдень они остановились на отдых на лугу; вольноопределяющийся в ужасе
открыл рот, когда увидел, как Швейк развязал мешок, вынул оттуда кусок хлеба
с маслом и ветчиной и, положив его на колено, сказал юристу нежно и сладко:
- На хлебе с ветчиной стоит общество, и они являются основанием
человеческой культуры и счастья.
На глазах вольноопределяющегося выступили даже слезы, учитель громко
высморкался, а этого не выдержало доброе сердце Швейка; он дал каждому по
ломтю, говоря:
- Вот видите, голубчики, не пригодилось вам ваше образование, раз вы
боитесь красть и идти по незаконному тернистому пути греха. Да-да, вот если
бы я был образованный!
На следующий этапный пункт они пришли поздно вечером, а обед им пообещали
только на следующий день. Швейк со своими товарищами оказался в
полуразрушенном сарае. Утром Швейк проснулся первым и схватился за свой
мешок, который ночью он держал на брюхе.
Мешок, хотя и был завязан, оказался пустым: в его боку зияла огромная
дыра, вырезанная острым ножом, показывая, каким образом было похищено
содержимое. Швейк посмотрел на своих соседей: у вольноопределяющегося
подбородок блестел, словно покрытый лаком, а у учителя торчал в бороде
кусочек ветчины; они спали блаженно и спокойно, с пробивавшимся сквозь грязь
румянцем, и ничто не говорило о том, что их мучают угрызения совести.
Тогда бравый солдат Швейк вышел из сарая, сжал руки и произнес:
- Боже, прости им! Они не ведают, что творят, и не ведают, что у меня еще
остался запас в ранце. Освети их души, пусть учитель вспоминает физический
закон о непроницаемости тел где-либо в другом месте, только не возле моего
мешка, а вольноопределяющемуся внуши, что люди крадут даже и тогда, когда
они на третьем семестре римских и австрийских прав. Они, эти люди, все воры
и не крадут только тогда, когда это невозможно! Это образование на них -
только тонкий слой, а под этим слоем они такие же, как и я!
Швейка самого тронула эта молитва, и, услышав кашель в сарае, он быстро
вернулся. От дверей отскочил учитель, который, очевидно, караулил, а от
ранца - вольноопределяющийся, уже пытавшийся развязать ремни, связывавшие
ранец. Швейк подошел к нему, закатил ему подзатыльник и властно сказал:
- Физические законы и все параграфы законов о наказаниях для порядочных
солдат ничего не стоят. Но этот закон - оборона культуры, и ты кради там,
где можешь. Грабежи никогда не прекратятся и будут вовеки веков, но только к
моему ранцу имей почтение!
Немного позже они стояли на коленях перед своими мисками с кислыми щами,
жуя заплесневевший черствый хлеб, а через час после этого шли дальше в
Россию, которая раскинула перед ними громадные таинственные, неисследованные
пространства и показывала им огромные пшеничные и ржаные поля, зеленые луга,
березовые лесочки, стада коров у деревень, возле которых махали крыльями
ветряные мельницы.
Солдаты сказали пленным, что в полдень они придут в деревню, где опять
получат пищу и где останутся до утра; после этих известий голубовато-серая
цепь, растянувшаяся по обеим сторонам дороги, быстро сомкнулась и прибавила
шагу.
А сзади всех плелся навстречу судьбе бравый солдат Швейк, и искренность и
доверчивость светились в его глазах. Опираясь на кол, вытащенный из плетня,
он шел, и в таинственной степи звучал его голос:
Возле Брна зеленый луг,
На нем муравая травка...
А когда вдалеке показались две позолоченные башни над зеленой крышей и
солдаты сказали, что там помещается этапный пункт, Швейк уже шел совсем один
сзади, так как чувствовал себя сытым и в кухню не спешил; лениво волоча ноги
и вдыхая роскошный запах хлебов и сена, он запел новую военную песню:
Наш монарх на битву войска свои сзывает.
Это была бесконечная версификация, настолько же патриотичная, насколько и
глупая, словно ее сочинил патер Лутинов-Достал. Поэтому мы не удивляемся,
что Швейку она нравилась. Простим его и не будем на него за это сердиться,
как не сердимся на чешскую академию, которая раздает премии за не менее
глупые произведения.
Четыре дня пути оставались за ними, и теперь они шли через деревни, где
уже не было русских войск, не было этапных пунктов и этапного начальства.
Здесь было уже лучше. Деревни попадались богатые, почти не видевшие
войны; ни войска, ни пленные сюда еще не заходили, поэтому первый эшелон
пленных пользовался большим вниманием. Крестьяне относились к ним с
жалостью, давали табак и папиросы; женщины, смотря на них, плакали,
раздавали им хлеб, сами варили для них картошку и разносили се в горшках по
сараям и ригам, в которых размещались пленные.
Жестокость войны вновь стала смягчаться человеческим отношением,
человеческим чувством; русские солдаты уже больше никого не гнали вперед;
когда пленный, чувствуя себя больным, отставал от отряда и крестьяне,
обгонявшие его на телеге, обращали внимание солдата на него, конвойный махал
рукой и говорил:
- Пускай удирает! До Австрии теперь далеко. Если транспорт приходил в
деревню еще засветло, то мужики и бабы, девки и дети окружали их и заводили
разговор. Они спрашивали, есть ли в Австрии солнце, земля, деревья, вода,
как в Австрии сеют хлеб; узнав, что там растет рожь, ячмень, пшеница, что
также растут тополя, вишни, березы и груши, что летом светит солнце и идет
дождь, а зимою снег, что днем у них светло, а ночью темно и т. п., они
радостно улыбались и спокойно резюмировали:
- Все равно как у нас! Везде одинаково!
Девки приносили в черепушках молоко и просили, чтобы пленные что-нибудь
спели. Бабы спрашивали, как обходятся с русскими пленными в Австрии, почему
им там отрезают носы, уши, выкалывают глаза, уродуют их; в деревне не было
хаты, из которой кто-нибудь не был бы в плену в Австрии или Германии.
Для швейковой фантазии открылось огромное поле. Он долго рассказывал о
жизни в Австрии, смешивая правду с легендами, как Бог на душу положит, и
слушатели, открыв рты, кивали головами, говоря: "Да, да, правильно!" От
этого он сам делался значительней в своих собственных глазах.
Было похоже на то, что Швейк идет на конец света, а конца этого не видно,
нет конца. Однажды во время дождя он промочил ботинки, которые потом
затвердели, как кора, и разодрали ему ноги в кровь. Тогда он сбросил их и
пошел босиком, а ботинки перекинул через плечо и надевал их только ночью,
чтобы никто не украл. Все время перед ним расстилалась равнина, тянулись
степи, на которых паслись коровы и волы, и ничто в этом неприятельском
государстве не напоминало о враждебности.
Он уже знал несколько русских слов, и туземцы могли кое-как его понимать:
его ободранный вид, при добродушном и внушающем доверие лице, возбуждал у
мужиков внимание и любопытство, и они, такие же, как он, предпочитали,
будучи на него похожи, обращаться именно к нему.
- А как ваш царь, - сказал ему староста в одной деревне, где они
ночевали, - хороший он человек? Не стоило бы ему, старику, брать войну на
свою совесть! А наших пленных зачем он мучает?
Швейк, понимая едва десятую часть сказанного, без всякого раздумья
отвечал:
- Да, этот наш царь, старый пердун, - человек не злой; люди-то в каждом
что-нибудь увидят и найдут. О вашем царе тоже говорят, что он теплый парень.
А наш царь вашим пленным каждый день ноги моет, как папа в Риме.
- А нашего Ивана, сына нашего Ивана Ивановича, ты в Галиции не видел? -
спросила жена старосты. - Он в двести шестнадцатом полку служил и письмо
прислал из Галиции.
- Я видел, дорогая, много ваших сыновей, - с улыбкой говорил Швейк. - Ваш
Иван Иваныч человек хороший? Блондин он или брюнет? В кого он больше: в отца
или в мать? Я с ним говорил, и он через меня вас приветствует, поклон вам
посылает.
Глаза старухи засветились радостью и любопытством. Она взяла Швейка за
руку, как близкого человека, и стала засыпать его вопросами, из которых
Швейк не понял ни слова, а потому хватил наугад:
- Я говорил с ним, мать, у самой галицийской границы; он говорит, что ему
хорошо, что хлеба и сахару ему хватает, и сказал, чтобы я шел к вам на
ночлег; он сказал: "Отец хорошо, мать хорошо, передай им поклон! И пусть они
дадут тебе, говорит, обед и ужин".
Староста взял Швейка за руку, другою погладил его по лицу, похлопал по
плечу и сказал:
- Вот молодец! Вот хороший солдат! Ну, пойдем, брат, пойдем в нашу хату
курицу есть!
Так Швейк принял участие в семейном ужине, во время которого он почти
один уписал всю курицу, потому что ни староста, ни его дети не ели ничего,
любуясь славным солдатом Швейком, а староста сам, когда Швейк, блаженствуя
от сытости, стал дремать, отвел его на сеновал, где его жена положила Швейку
под голову и подушку.
Когда староста влез к жене на полати и положил под голову полушубок, он
сказал:
- Вот австриец, враг наш, но человек славный и с образованием хорошим.
Кажется, он и грамотный!
И старостиха, очнувшись от дремоты, ответила:
- Славный человек и с нашим Иваном говорил на фронте! Дай ему Бог
здоровья!
Между тем Швейк разделся донага в сарае и, заметив, что здесь находились
лошади, раскинул на их спинах свой мундир и нижнее белье для того, чтобы из
него вылезли вши, которые боятся конского запаха и не переносят тепла.
Он спал прекрасно, так как его не кусали, и утром, вспоминая о своих
снах, говорил:
- По меньшей мере ангелы отгоняли от меня мух.
Он надел свое продезинфицированное таким оригинальным способом белье и
военную форму и вышел на двор умыться к колодцу. Возле телеги он заметил
жестянку с колесной мазью. Швейк, обмывая грязные и потрескавшиеся ноги,
вспомнил о своих затвердевших, натирающих мозоли ботинках, и ему пришло в
голову, что если их намазать мазью, то они размякнут. Он взял жестянку и
направился с нею в сарай. Но напрасно он там искал помазок, с помощью
которого мог бы осуществить свое намерение. Не было помазка и ничего такого,
что бы его могло заменить.
Осматриваясь, он заметил хвост коровы, спокойно лежавшей в углу сарая. Он
взял его, окунул в жестянку и начал размазывать им колесную мазь по своим
самоходам.
Корова посмотрела на него умными глазами, как бы в удивлении и
недоумении, и Швейк нашел необходимым принести ей соответствующее извинение.
- Не сердись, пеструшка, одна твоя сестрица была виновницей того, что я
потерял все свои военные заслуги, поэтому разреши, чтобы я воспользовался
твоей добросердечностью, раз обстоятельства меня заставляют быть
изобретательным, как Робинзон Крузо.
Когда эшелон уходил, Швейка провожало все семейство старосты и с
удивлением смотрело на его набитую вонючей махоркой трубку, из которой шел
облаками удушливый дым. Старостиха сказала:
- Да это у тебя настоящий самовар.
Провожали они его до самого поля и там прощались. Староста сочно
поцеловал Швейка и, потрясая его руку, взволнованно желал ему счастья в
дороге и звал его на обратном пути заехать к ним.
Швейк, заметив его искреннее волнение и видя, как жена его плачет, так же
искренне поцеловал его и вытер свои глаза.
"Смотри, какие они порядочные люди! А ты, Швейк, вор. Ты такой же
преступник, как Кладивко из Виноград, тот, который давал объявление в
"Политику", что он желает жениться, в конце концов не женился и за это попал
в тюрьму".
Староста вытер рукавом рубахи свои глаза и заметил:
- Да, да, вот что наделала война!
- А до Киева еще далеко? - спросил его Швейк на прощанье.
Староста минуту размышлял.
- Ну, не далеко... так, верст двести будет.
И Швейк, посмотрев вдаль, мечтательно сказал:
- Я думаю, что там уж будет море и что там-то уж я встречу этих самых
антиподов.
В КИЕВСКОЙ КРЕПОСТИ
В детстве в хрестоматии мы читали хорошую сказку об одном короле, который
разбил и рассеял войска двенадцати вражьих королей, а самих королей забрал в
плен и запрягал их в колесницу вместо волов.
И было так, что один из королей, захваченный в плен и запряженный вместе
с другими в колесницу победителя, непрестанно смотрел на переднее колесо и
все выкрикивал: "А колесо все вертится!" Он повторял это так долго, что на
него король-победитель обратил внимание и приказал остановить колесницу,
чтобы спросить, что означали эти слова.
Запряженный король ответил на его вопрос:
- Колесо вертится, часть обода, которая была вверху, падает вниз, а та,
что была внизу, снова подымается вверх. То же, коллега, происходит и с
людьми: раньше мы ездили на своих подданных, а теперь, о могущественный
король, ты ездишь на нас.
Королю-победителю так понравилась эта философия, что он посадил пленного
рядом с собой в колесницу. Усевшись, король перестал философствовать,
увеличив собою груз, который должны были везти уже только одиннадцать
королей.
К чести Швейка необходимо сказать, что он не следовал примеру этого
короля и никогда не пользовался временной благоприятной ситуацией - ни
тогда, когда они в течение трех недель шли от Брод до Киева, не получая
пищи, ни тогда, когда они высовывали языки на пыльной дороге или стучали
зубами в промокших шинелях, голодные, как волки; Швейк оставался бравым
солдатом или, как его называли русские, хорошим солдатом. Он бесконечно
твердил:
- Все это скоро кончится. За Киевом будет море, а в море всегда можно
наловить рыбы.
Случалось, что они проходили мимо чешских деревень, основанных здесь
колонистами, приехавшими в Россию уже очень давно. Кое-где их принимали с
большим энтузиазмом, давая им вдоволь пищи, но большей частью попадались
деревни, в которых все было закрыто и население которых поглядывало на
проходивших гостей с родины только из окна и довольно неприязненно.
- Вот мерзавцы! - сказал учитель в одной такой деревне. - Голос крови в
них совершенно не сказывается.
- Скряги, как все мужики, - подтвердил вольноопределяющийся, убедившийся,
что со Швейком на чужбине не пропадешь, и все время державшийся около него.
- Удивительно: мы чехи и они чехи, - и не дадут человеку даже картошки!
Вчера вот только я сказал одной старушке, что двенадцать апостолов на
Староместской площади с начала войны не ходят, и она мне за это дала кусок
творогу. А вот эти даже и не спросят, как у нас там!
- Они тут - как все равно родственники одного Свободы из Нетеша у Ичина,
- заговорил Швейк. - Этот Свобода учился в Праге и стал учителем. А потом
женился на дочери одной купчихи Цмераловой на Жижкове, где он квартировал.
Ну, прожил он с ней двадцать лет, и она ему опротивела. Загрустил он -
надоела ему постылая жизнь. Вот, когда наступили летние каникулы, он
вспомнил, что хорошо бы поехать посмотреть на родной край: каким он теперь
стал? Ну, сел в экспресс и поехал в Ичин, и чем дальше, тем больше умилялся.
Он все воображал себе свой родной домик: как он стоит теперь в стороне, а
вокруг все цветет, зеленеет; он представлял себе, как собачка Орех, с
которой он ходил в поле за мышами, будет лизать ему ноги, - одним словом,
рисовал себе так, как это рассказывается в сказках про блудного сына,
возвратившегося домой к отцу. А все люди говорят: "А, да это Франтик
Свобода, что стал в Праге большим человеком. Ах, как жаль, что старик
Свобода - царствие ему небесное... хороший человек! - не дождался этой
радости!"
Так вот идет он, значит, в деревню и видит - возле дороги старик Ирава
косит ячмень. Господин учитель говорит трогательно по-простонародному: "Бог
в помощь!"
Дедушка Ирава на это ему вежливо отвечает: "Для чего же бы это Бог стал
впутываться в мои дела? Оставь ты его в покое, а пойди-ка, бездельник, и сам
помоги мне! И так, наверно, все бока пролежал? Зря только проводите время!"
"Ну, этот человек выжил из ума и сделался злюкой", - подумал про себя
Свобода.
И чтобы его задобрить, он подошел ближе: "Дедушка, разве ты меня не
узнаешь?"
Тут Ирава бросился на него с косой и закричал: "Пошел вон, бродяга! Ты,
что же, думаешь, я должен знать всех воров? Так их тут много шляется! У
старого Моравца украли часы из жилетки, когда он косил и оставил ее на меже.
Не ты ли это был тут? Иди отсюда, иначе я позову ребят!"
Учитель под
...Закладка в соц.сетях
