Жанр: Юмор
Приключения бравого солдата Швейка в русском плену
... ему,
какого они роста. А он отвечает: "Имею три куска". Потом я спрашиваю: "Есть
ли жена?" А он говорит, что жены нет и никогда не было. "А где же ты
детей-то взял, германская морда?" - кричу я на него. А он только пожимает
плечами и бормочет одно и то же: "У нас для этого машина, у нас машин
много".
Сочувствие и одобрение зрителей вдохновило его. Он снова обратился к
Мареку:
- А на лошади ездить умеешь? А сумеешь лошадей запрячь в тройку?
- Ничего я не знаю, - опять спокойно ответил Марек. - У нас ездят на
автомобилях.
- Ну, вот видите, опять автомобили у них. Врет, как собака! -
торжественно заявил староста. - Парню двадцать лет - и на автомобиле ездил,
а мне шестьдесят, а я его еще никогда не видал. Эти австрийцы врут, как
собаки!
Все захлопали в ладоши. Пленные, не все понимая, что он говорит,
посматривали друг на друга. Староста выступил вперед:
- Ну, а на гармонике играешь?
- Не играю, - безразлично отсек Марек. Староста вскипел. Он вытащил нож
и, придерживая рукав Марека одной рукой, принялся отпарывать у него обе
нашивки.
- Вот, образованный, у нас в Москве, у нас в России каждый батрак умнее
тебя. А еще войну с нами, глупцы, начали! Они, наверно, никогда и не
слышали, что Россия даже Наполеона разбила! А тот человек был умный, как
черт. Тот из Парижа в Москву на лошади доехал! Вот, учитесь у нас, голь
перекатная, уму-разуму.
Староста, расставив ноги, размахнулся косою так широко, словно желая
охватить весь земной шар, и начал косить траву так, что его коса свистела в
воздухе. Целых пять минут он косил так богатырски, что пот лил с его лба;
Швейк начал хлопать и кричать: "Браво, браво!"
- Что ты с ума сходишь? - дернул его за рукав Звержина, - То, что он тут
показывает, я тоже могу. Вот смотри, - сказал он старосте, - вот как
по-австрийски косят.
И легко, широкими взмахами он махал косой, и трава оставалась за ним
высокими рядами.
- Ну, люди добрые, смотрите на пленных! - обиженно воскликнул староста. -
Ты, Сережка, возьми косу от этого бездельника, ну, да мы вам покажем!
Сережка, двадцатилетний парень, взял косу у Швейка, а староста вырвал ее
из рук Марека и стал перед Звержиной.
- Ну, а теперь делай, что хочешь, покажи, что ты умеешь.
И он принялся косить так, словно от этого зависело спасение их жизни.
Зрители восторженно подбодряли своих, Марек покрикивал на Звержину, чтобы
тот не опозорился, а Швейк изо всех сил кричал: "Гип, гип, гип, ура!", чтобы
поддержать настроение. И, идя с Мареком за косарями, он вспоминал:
- Вот это состязание, как у той Богумилы, когда там косил Вомачка из
Воплана. На лугу он один косит, и завтрак ему приносит сам помещик из
имения. Он смотрит, сколько Вомачка накосил. Тот косил хорошо, и он его
только похваливал: "Хорошо, Вомачка, хорошо, но поспорю на десять литров
пива, до вечера все тебе не покосить". А Вомачка на это: "Сударь, я спорю на
двадцать литров, что до шести часов покошу все". А тот, уходя, говорит
Вомачке: "Я вам пошлю сюда две бутылки заранее, чтобы вы набрались сил".
Придя домой, он специально разбил градусник, вылил из него ртуть в пиво и
послал это пиво с девочкой на обед Вомачке. Тот съел хлеб, выпил пиво и
начинает опять косить. И вдруг чувствует боль и бежит за кусты. Бежит второй
раз, бегает все время. Он догадался, что помещик что-то сделал, чтобы
выиграть спор, что в пиво ему что-то подмешал, и тогда придумал такую штуку:
он разделся донага и только сзади привязал рубаху, и косит во всю силу, не
обращая внимания, что делается позади. В шесть часов помещик приезжает на
бричке на луг, а Вомачка его уже встречает. На лугу ни одного стебля. "Ты
выиграл, Вомачка, - говорит помещик - А что это ты делаешь?" - "Сударь мой,
прошу снисхождения. Завтра можно будет сгребать все, что я покосил, а та,
другая часть, пойдет на удобрение. Видите ли, вся трава мною обгажена". Дал
бы Бог, - вздохнул Швейк, - чтобы эти так спорили до самого вечера.
Но его молитва не исполнилась. Через два часа староста сложил косу и,
глубоко вздыхая, сказал:
- Выдержал, сволочь такая. Такой ледащий, а русскому человеку с ним
столько пришлось возиться.
Звержина победоносно улыбнулся, а Швейк, осмотрев луг, убедился, что его
половина выкошена, и похвалил Звержину:
- Ишь, какой ты молодец. После обеда вызови на состязание еще
кого-нибудь.
В это время пришла Наташа и позвала их на обед, который она приготовила.
Обед был плохой: в воде было сварено пшено, воду из которого она потом слила
в миску, полила ее из бутылки каким-то маслом, из ведра вынула хлеб,
разрезала его на куски, на мешки положила ложки и сказала:
- Вот, кушайте на здоровье.
Швейк лизнул масло с пальца. Дуняша, заметив его изумленное лицо,
объяснила ему, показывая на бутылку:
- Это наше подсолнечное масло.
После обеда Трофим Иванович посмотрел на солнце и, залезая в тень под
телегу, сказал благосклонно:
- А теперь часочек отдохнем. Теперь, дети, ложитесь отдыхать.
Дуня с Наташей ушли к бабам на соседнее поле. Через некоторое время
оттуда донеслось пение, к которому Швейк с интересом прислушивался. Затем он
почувствовал, что ему было бы приятно остаться одному и отошел за телегу,
скрывшись в высоких лопухах.
Пение прекратилось. А когда Швейк, облегчившись, встал, перед ним
открылась неожиданная картина: все женщины сидели на корточках, на
расстоянии, которое позволяло им быть невидимыми, и упорно смотрели на то
место, где был он. Как только он поднялся, они разбежались со смехом и снова
на другом конце поля зашушукались, показывая пальцами в его сторону.
Потом Трофим Иванович решил:
- Я пойду косить с Звержиною, а вы, ребята, с дочками будете молотить.
Дуня взяла себе Марека, дала ему вилы, запрягла волов в арбу и, разъезжая
на них по полю, показывала ему, как надо складывать копны пшеницы на арбу.
Так они свезли пшеницу и разложили ее на току. Наташа запрягла лошадей в
каменную молотилку, похожую на равносторонний восьмиконечный крест, дала
Швейку в руки вожжи и крикнула: "Становись на середину и держи крепко!"
Затем начала гонять кнутом лошадей по току. Лошади бегали рысью, зерна под
их копытами и под ударами каменных граней молотилки сыпались, подпрыгивая
вверх. Наташа кричала, бегая за упряжкой, переворачивала солому, а Швейк
улыбался: "Вот так техника времен потопа. А я тут, как все равно директор
Клудский во время циркового представления".
Смолотили, сложили зерно вместе с мякиной в мешок, солому сложили в
стороне, и уже готов был воз с новым грузом. Так они работали до наступления
темноты, когда возвратились косари. Дуня снова приготовила еду. Швейк
попросил, чтобы она туда столько масла не лила. После каши каждый взял по
куску хлеба и по половине арбуза; Трофим
Иванович разостлал войлок, лег посредине, снял сапоги, которые он положил
под голову, и сказал:
- А теперь спать! Девки - сюда, австрийцы - сюда.
А сам остался между ними, как стена между баранами и волками, стена,
которая храпела так, словно ворчала на всех, о чем-то предупреждая.
И все, усталые, заснули сразу. Среди ночи Марек проснулся, словно от
толчка: ему казалось, что на ноги падала роса. Он подобрал их под себя и
закрыл концом войлока, чувствуя при этом свое словно избитое тело. Пальцы и
плечи болели. И он снова заснул. И уже сквозь сон он почувствовал, как к
нему прижимается Швейк и как ему приятно от исходящего от него тепла. Второй
раз он проснулся уже от холода, когда начинало рассветать. Все еще спали, и
только Дуня вешала на кол ведро и зажигала пучок соломы. Она разводила
костер для того, чтобы приготовить завтрак. Когда она увидела Марека,
протирающего со сна глаза и не соображающего, где он, то потихоньку сказала
ему:
- Староста хорошо тебя распознал и недаром сказал, что ты настоящий
дурак. Господи, прости мне грехи мои, все спят, как чурбаны, два часа я лежу
возле него, а он знай храпит!
Марек понял. Звержина лежал в стороне от подстилки, далеко в поле,
обнимая Швейка. А возле Марека было пустое место, еще теплое и, очевидно,
нагретое Дуней.
С восходом солнца она разбудила остальных. Когда Швейк стал искать
взглядом ведро, чтобы умыться, Трофим Иванович рассмеялся:
- Опять хочешь умываться? Не надо, в воскресенье вымоемся.
А девушки вынули из мешка коробочку простой, дешевой пудры и кусками ваты
напудрили свои немытые лица, а как только похлебка была съедена, Трофим
Иванович вскочил на ноги:
- Ну-ка, на работу! Смотрите, дети, к субботе мы должны все кончить.
И так шел день за днем. А в субботу Трофим Иванович, когда за ними
приехала его жена, послал Марека с Дуняшей с возом пшеницы домой, сказав,
что сами они после обеда домолотят остальное и в воскресенье утром приедут
на рассвете, чтобы успеть пойти к обедне.
Всю дорогу, которую они ехали вместе, Дуня не разговаривала с Мареком, и,
только когда приближались к деревне, она заговорила с ним в первый раз после
того утра, когда назвала его дураком.
- Ты знаешь, я выхожу замуж. На будущей неделе жених из Каргино со
сватами приедет за мной; так говорила его мать моей матери. Ты будешь гулять
на моей свадьбе?
- Буду, - сказал Марек, напрасно пытаясь разгадать загадку этой молодой,
примитивной человеческой самки, кипящей жизнью и здоровьем. - А когда
свадьба будет?
- Если наши договорятся, то через три недели, - вздохнула Дуня, и ее
грязное лицо покраснело под слоем пудры. - Жених он богатый, земли у него
много. И говорят о нем, что он человек хороший, что жену бить не будет. Его
отец тоже не бил. - Дуня подсела к Мареку, взяла его руку в свою и стала
жаловаться: - Мне семнадцать, а жениху двадцать лет; уж пора замуж. Уж надо
мной и то бабы подсмеиваются, а мама страшно бранится. С Ольгой Федоровной
она из-за этого поругалась. Та ей сказала: "Какая же у тебя дочь! Такая
безобразная, что ни один бездельник не хочет ее взять замуж!" Но ведь я не
безобразна?
- Нет, вовсе нет, - согласился Марек, обнимая ее за талию.
И Дуня, прижимаясь к нему, задорно зашептала:
- Ну-ну-ну, хватит! Ну почему ты такой глупенький? Ну, оставь меня; в
хате будет много времени.
Они доехали. Хлеб сложили в ригу. Дуня распрягла волов, пустила их на
пастбище и пошла носить с Мареком воду в баню, испытывая его:
- Рано утром вытопим баню и выпаримся. А сегодня умоемся только холодной
водой. Но спину ты мне потрешь, правда?
Но в бане она заперлась и, когда выходила вымывшись, шепнула ему:
- Теперь иди ты, помойся! А потом приходи в хату, я приготовлю тебе
яичницу к ужину.
А когда Марек пришел к ней, она поставила на стол яичницу, поджаренную с
кусками соленого сала, откуда-то принесла подушку в голубой полосатой
наволочке и положила ее на полати.
- Сегодня я буду спать здесь под иконами и буду молиться, чтобы Бог
простил мне грехи.
Она начала креститься перед иконами и бить земные поклоны, стукаясь лбом
об пол. А Марек, когда ему это надоело, подошел к ней и поднял ее. Он сел с
нею на лавку и посадил ее к себе на колени. Она обняла его за шею и
зашептала:
- Вот будет ярмарка, ты мне конфет купишь?
- Все тебе, душенька, куплю. Как только получу деньги из Австрии, конфет
принесу тебе десять фунтов, - обещал Марек, стягивая с ее плеч рубашку.
Но Дуня страшно испугалась, вырвалась из его рук и отскочила к самым
дверям.
- Нельзя так, нельзя, еще видно. А мне стыдно перед иконами. Нельзя,
чтобы богородица на нас смотрела.
- Ну, Дуняша, уже почти темно, - взмолился Марек, - честное слово, я вот
тебя едва вижу, а потом я пойду во двор и закрою ставни.
Он вышел и прикрыл их. А когда вернулся, на столе светилась небольшая
закопченная лампа, а Дуня опять крестилась перед иконами.
- Прости, господи, грехи мои!
- Но, Дуня, зачем огонь? - спросил он, прижимая ее к себе, - Я потушу.
- Не надо, не надо тушить! - Дуня рванулась к лампе. - Я не хочу. Бог и
во тьме видит, а я не хочу, чтобы богородица обо мне знала.
Марек в отчаянии сжал руки над головой.
- Ты сама не знаешь, чего хочешь!
И Дуня, подходя к нему, зашипела ему в лицо:
- Ну глупец, непроходимый дурак! Каждый сопляк у нас знает, что нужно
делать, а ты солдат и ничего не знаешь... Ну, дурак, смотри же!
И, плача от злобы, она вскочила на полати, с ненавистью перевернула
богородицу и Христа лицом к стене, стукнула по ним кулаком так, что с них
посыпались пыль и паутина. С лавки она соскочила, бросилась на шею Мареку и
победоносно крикнула:
- Ну, что же ты смотришь, глупец! Теперь они смотрят через стену на
улицу, а мы за ними можем делать, что хотим!
И, падая на подушку, она увлекла за собой Марека и, обнимая его, шептала:
- Мой милый, дорогой, золотой австриячек!
На дворе уже было светло, но в глазах Марека еще клубилась сладкая
темнота, когда он шел через двор, чтобы доспать на своем сене. Через
некоторое время приехали Швейк и Звержина и расположились возле него. Они
проспали до самого полудня, пока Дуня не пришла к ним и не начала их будить
к обеду. Она погладила Марека по лицу и, видя удивленный взгляд Швейка,
сказала ему:
- Бедняжка - образованный! Устал, он белоручка и не привык к черной
русской работе. Ну, пускай сегодня отдохнет. К обеду у нас блинчики, и он с
них наберется сил.
После обеда все трое выстирали свои рубашки и пошли на улицу.
Мужики сидели в одном месте, а женщины в другом. Девчата клали друг
дружке на колени головы и, разгребая волосы, пели песни, разговаривали и
били в голове вшей и гнид.
Они пели свое любимое:
Ночкой темной я боюся,
Проводи меня, Маруся
Когда появились пленные, взгляды всех устремились на них. Все притихли, и
только Дуня потихоньку что-то рассказывала. Она указала на Марека и
сообщила:
- Они - все равно как наши мужики; они работают, курят, играют на
гармонике, напиваются; и жен у них бьют. А он мальчик славный и умный. Все у
них, как у наших. Только у них малюсенькие...
Дуня это сказала так, что у нее все лицо искривилось от удивления. Затем
подняла мизинец левой руки и, показывая на его половинку, снова подтвердила:
- Такой вот малю-ю-юсенький!
И девчата вокруг нее разразились бурным, неподдельным смехом.
МЕДИЦИНА БАБКИ МАРФЫ
На другой день шел дождь, и Трофим Иванович во вторник утром вывел своих
рабочих в хлев, где зимой стоял скот. Он принес лопаты и от одной плетеной
стены начал из навоза вырубать куски в форме кирпича.
- Вот как, ребята, нужно рубить. Накладывайте их на воз, Наташа будет
возить их за хату, а Дуня складывать в кучи.
- Ты будешь строить новую хату? - спросил его Марек. - Для чего это ты,
хозяин, готовишь эти кирпичи?
Трофим Иванович объяснил, для чего служат кизяки, потом, видя, что его
никто не понимает, он потащил Марека за собою в кухню и показал ему на печь:
- Вот для чего это надо! Это русский антрацит.
И тогда только была разъяснена загадка кирпичей, которые они видели,
когда ехали по России.
За два дня они вычистили весь хлев, и хозяин был доволен. Дождь перестал,
но было еще холодно, так как дул свежий ветер, и Трофим Иванович решил веять
пшеницу.
Из сарая вытащили веялку, поставили ее на двор, и все поочередно вертели
ручку. Звержина, хваставшийся своей силой, таскал мешки и складывал их, а
остальные ссыпали зерно. Швейк все время отгонял вечно голодных поросят,
которые в каждый момент готовы были забраться в ворох и сожрать пшеницу.
И все-таки из-за свиньи однажды произошло несчастье. Как-то в полдень
свинья прогрызла мешок, который оставили у веялки, съела почти половину
пшеницы, а когда Швейк погнался за ней, она подбила Звержину, который в это
время нес на плече другой полный мешок. Звержина упал через свинью, а мешок
упал на нее. Свинья заорала, Звержина закричал. Свинья убежала, а Звержина
сам встать уже не мог. При падении он почувствовал, что у него что-то
хрустнуло в крестце. Его отнесли в сено в сарай, Трофим Иванович принес
икону, обнес ее с молитвой три раза вокруг Звержины и потом опять пошли
работать, так как Трофим Иванович, положив к изголовью заболевшего икону,
уверил его:
- Теперь ты на нее молись и к утру будешь здоров.
Но к вечеру, когда кончили работу, больному стало хуже; он стонал, не мог
повернуться и молился так отчаянно, что Швейк счел необходимым посоветовать
ему:
- Она, эта святая, не знает, где у тебя болит. Марек, подымем его и
покажем ей это самое место, чтобы она долго не искала.
Соединенными силами они сунули ему икону под спину. Звержина уснул, но
ночью разбудил Швейка:
- Дружище, вынь ее, мне уже лучше. А то эта проклятая рама давит. У меня
уже два раза от нее треснуло в крестце. Ну вот, теперь не болит.
Утром Трофим Иванович пришел их будить, ощупал немного припухшую спину
Звержины и удрученно сказал:
- Он больной, и свинья больная, - жалко, жалко. И нельзя было понять,
кого ему жалко - пленного или свинью.
Бравый солдат Швейк, задумавшись об этом проявлении двойного сочувствия,
стал рассказывать Мареку:
- У них, у крестьян, у всех такое доброе сердце. Это я знаю еще по Чехии.
Это было в Вшетатах. Один богатый крестьянин Пивонька сидел в трактире со
своим приятелем и играл в карты. И вдруг туда приходит за ним девочка и
говорит: "Папа, папа, иди скорей домой, мама заболела". А он, значит,
оборачивается и говорит: "Скажи, что скоро приду домой. Акушерка к ней
пришла? Скажи ей, чтобы она поспешила". И играет в карты дальше. Через
минуту прибегает к нему другая девочка. "Папа, лапа, иди скорее домой! Вашек
упал с чердака, и доктор до сих пор не может привести его в чувство". А он
даже и не оборачивается: "Скажи, что доиграю и сейчас же приду". Через час
прибегает снова первая девочка и говорит: "Папа, папа, что делать? Из коровы
вылезает задними ногами теленок, пришел ветеринар, но корова отелиться не
может". Как только услышал это Пивонька, моментально бросил карты, схватил
шапку и полетел домой так, что бедная девочка за ним не могла поспеть, по
дороге кричит: "Что нынче за сумасшедший день! С матерью плохо, Вашек
убился, корова не может отелиться!" А девочка, не попадая зуб на зуб,
говорит ему: "Папа, прости меня, с Вашеком ничего не случилось, с маменькой
тоже, я только не хотела тебя сразу пугать такой бедой с коровой".
- Друзья, - застонал наконец Звержина, - если я умру, разделите мое
имущество. Ты, Марек, возьми мой мешок, а тебе, Швейк, я завещаю чайник.
- Об этом, друг, не заботься, - поспешил его утешить Швейк. - Ты знаешь,
что похороны у тебя будут торжественные. Зароем тебя, как солдата, который
пал на поле славы, хотя бы его убила и свинья. Давай мы тебя вынесем наружу,
чтобы тебе не было так печально умирать, как одинокому человеку.
Они вынесли Звержину наружу, положили его на солому, и Швейк, вертя
ручкой веялки, пел ему погребальный марш:
Тяжело мне, мать моя,
Тяжело ты меня родила.
Лишь только ты меня взрастила,
Меня взяли в солдаты...
Чем дальше, тем он медленнее и жалостнее пел и медленно вертел ручку
веялки. Трофим Иванович не выдержал такой песни и, подойдя к Швейку, взял у
него ручку и сказал:
- При русской работе пой русскую песню. Вот такую:
Наши хлопцы-рыболовцы рыбу ловили,
Го-го-го, го-го-го, рыбу ловили.
И в такт вертел ручку так, что мякина отлетала от веялки шагов на
двадцать.
- Ты, хозяин, - сказал ему Швейк, - напоминаешь мне того ксендза из
Тшеботова, который нанял двух человек для пилки дров. Они пилят бревна, он
смотрит на них из окна. Потом выходит к ним и говорит: "Ребятушки, что вы
такие печальные? Без песни плохо идет работа, да и Бог радуется, когда люди
поют. Затяните какую-нибудь, но божественную".
И опять идет к себе в хату, а люди пилят и поют: "Мы несем вам новости,
послушайте". Скажут эти слова и один раз проведут пилой к себе. А потом
опять: "Из Вифлеемского края, внимание". И в это время другой тянет к себе
пилу назад. Тогда ксендз позвал кухарку, пришел с нею к ним и стал им
показывать: "Несем вам" вы пели целых полдня. А теперь начните так "Христос
рождается" - и запел при этом так, что с каждым словом проводил пилой три
раза.
- Эта песенка очень красивая, - кивнул в знак согласия крестьянин,
увидев, что Швейк начинает вертеть быстрее. - Но наши русские лучше. Раз ты
ешь русский хлеб, то и пой по-русски. Но вот Марфа пришла полечить свинью.
Пойдемте, ребята, выпустим свиней.
Они вытащили больную свинью на двор. Старая, обтрепанная баба подошла к
ней, сняла с себя полушубок, накрыла им больную запором свинью и затем
широко ее перекрестила. Потом из сумки вынула бутылку со святой водой,
набрала ее в рот и, сев на корточки, брызнула ею свинье между глаз. Каждый
раз свинья после этого брызганья с удовлетворением хрюкала, и баба крестила
ей голову. Потом из хлеба сделала шарик, в который закатала сухие листья
какого-то растения, полила шарик подсолнечным маслом, покропила его святой
водой и, когда Трофим Иванович разжал свинье рот, сунула этот шарик ей в
пасть, так что свинья вынуждена была его проглотить. Затем она пошла в хату,
принесла другую икону и стала обходить с нею вокруг свиньи но большому
кругу, все время суживавшемуся, до тех пор, пока не подошла вплотную, затем
наклонилась над хвостом и начала что-то шептать, крестя себя, икону и
свинью. Потом удалилась и вернулась только в полдень. У свиньи были,
очевидно, какие-то внутренние боли, так как она, пытаясь встать, все время
пронзительно визжала. Старуха, присев опять на корточки возле нее, ощупала
рукой ее бок, попрыскала его святой водой, а затем длинным острым ножом с
одного удара отрезала ей хвост и вновь брызнула на хвост святой водой изо
рта.
Свинья вскочила с земли, как ужаленная, и бешено помчалась по двору,
визжа так, что лопались барабанные перепонки. А старуха, подымая икону
вверх, бегала за нею и причитала так дико, что нельзя было понять, кто сошел
с ума - старуха или свинья.
Наконец свинья успокоилась, сгорбилась, и из-под окровавленного обрубка
сзади у нее раздался спасительный грохот. Баба моментально намазала мылом,
смешанным с маслом, палец и воткнула его в отверстие, откуда выходят газы.
Потом икону положила на сгорбленный свиной хребет, и тут произошло чудо:
свинья еще раз пронзительно взвизгнула, потом спокойно захрюкала, и из ее
зада начали падать орехи полупереваренной пшеницы. После этого свинья
отбежала и стала пастись на траве, словно с ней не было никакой трагедии,
очевидно, совершенно выздоровев.
С удивительным интересом смотрели на всю эту картину Марек со Швейком.
Трофим Иванович закряхтел почти с таким же удовлетворением, как и свинья,
когда из нее посыпались первые орешки, и стал говорить что-то Марфе,
показывая рукой на Звержину. Старуха подошла к больному и стала
расспрашивать, что у него болит. Затем она обернулась к Трофиму Ивановичу и
сказала:
- Три фунта сала дашь? Два за свинью и один за австрийца. Ей-Богу,
дешевле не могу. Ты видел сам, что царь. небесный не сразу услышал просьбу
рабы своей. Не сразу послал свинье здоровье. Ты думаешь, что он над
австрийцем, нашим врагом, так это сразу смилуется?
- Больше чем два фунта не дам, - решительно заявил Трофим Иванович. -
Полтора фунта за свинью и полфунта за австрийца. Свинья моя, я это признаю,
а что с пленным?.. Военнопленный - человек божий, и что мне от него?
Умилосердись, Марфа, ведь Богу еще одно чудо сделать ничего не стоит. А
работник мне нужен, ты пойми сама, что даром я его кормить не могу. Теперь
когда везти его в больницу за сто верст? Ты знаешь, что он человек казенный
и доктора должны лечить его бесплатно.
- Меньше как за три фунта и стараться не буду, молитва не дойдет. Свинья
на десять пудов будет, а ты не хочешь рабу божью уважить. Не боишься гнева
божьего? У старосты заболела свинья, так он мне дал пять фунтов!
- А ты, старая колдунья, - сердясь, ответил крестьянин, - не можешь даром
помолиться за человека, чтобы Бог ему послал здоровья? Если Бог захочет,
пошлет ему здоровье, не захочет - не пошлет. Ну, так и быть, я тебе дам два
с половиной фунта.
Марфа поняла, что большего гонорара от него она не получит, и
согласилась.
- Только ты давай свежее, а не какое-нибудь вонючее, старое.
Она снова сняла с себя полушубок, которым утром закрывала свинью, и
заставила Звержину надеть его. Затем велела отнести его в сарай на сено, а
Трофиму Ивановичу строго наказала:
- Вечером поставишь самовар и намажешь австрийцу спину теплым постным
маслом, а потом напоишь его горячим чаем, и пусть он пьет столько, сколько
хочет. А я утром приду и помолюсь за него Богу. И сала два с половиной фунта
самого лучшего приготовь.
И на ночь Швейк мазал спину Звержины, делая ему такой массаж, что тот
стонал и кричал. Дуня принесла горячий самовар, Звержина налился горячей
водой и ночью, проснувшись, сообщил Швейку:
- Я мокрый, как мышь, значит, я не умру, я весь вспотел.
Утром, когда Звержину вынесли во двор, пришла Марфа, ничего не говоря,
нагнулась над ним и брызнула ему в лицо святой водой, которую она принесла
во рту из дому. Звержина от испуга вздрогнул и опять почувствовал, как у
него хрустнуло в крестце. Но вслед за этим по всему его телу разлилось
приятное тепло, и сейчас же его заставили еще выпить бутылку святой в
...Закладка в соц.сетях
