Жанр: Юмор
Приключения бравого солдата Швейка в русском плену
...оды.
Когда эта вода забулькала, переливаясь в его живот, старуха начала ходить
вокруг него с иконой. Потом стала на колени возле него и вынула из сумки
хлеб, а Швейк, стоя у изголовья Звержины, предложил ему:
- Ты этот шарик проглоти смело, а то иначе Трофим Иванович станет силой
разжимать тебе рот. Она - старуха умная, вреда тебе не сделает. Эй, старуха,
ножик этот ты брось - он женатый.
Вместо ответа Марфа вытащила нож из ножен. Звержина вскочил, как олень,
сбросил с себя полушубок, за который было его поймала старуха, и бросился
бежать через двор. А старуха с криком гналась за ним:
- Возьми хлеба, скушай просфору, я ее от батюшки принесла.
Но Звержина только оглянулся и, увидев в ее руке нож, отчаянно завопил:
- Старуха, не подходи ко мне! Я тебя убью, я не позволю у себя ничего
резать! У меня в Штявнице молодая жена, я уже выздоровел - мне ничего резать
не надо!
А Швейк, смотря на Марека, умиравшего со смеху, смело сказал:
- Это правда, от нее надо удирать. Такой старухе раз полоснуть - ничего
не стоит. Конечно, это, наверно, недоразумение, если немного подождать, все
объяснится. В Каменных Жедровицах жил один староста, по имени Саска. Во
время мобилизации к нему приходит полицейский и говорит: "Господин староста,
будьте любезны пойти посмотреть к ратуше, что там случилось". Он видит, как
этот полицейский дрожит от злости, и бежит туда. А у ратуши уже стоит
жандарм. Ружье у него на плече, а шлемом он что-то такое прикрыл на земле.
Когда он увидал старосту, то поднял этот шлем и спрашивает: "Господин
староста, не изволите ли вы знать, кто это мог сделать?"
Староста наклоняется и видит: у дверей лежит человеческий помет с
вишневыми косточками, а под ним лежит фотография его апостольского
величества императора Франца Иосифа. Он разражается смехом, потому что он
был социалист, а полицейский говорит: "Я, господин староста, приведу вашего
Река. Это очень хорошая собака, она полуполицейская. Она сейчас же по нюху
нападет на преступника". И он привел Река. Пес вынюхал этот кактус,
посмотрел на жандарма и на старосту хитрыми глазами, потом поднял ножку и
обмочил императора. Жандарм, увидев все это, лишился чувств, а когда его
привели в себя, он арестовал господина Саску и его собаку Река. Саску
отправили на суд в Кладно, а оттуда его уже одного перевели в Прагу. А Река
повесили на Кладненской площади на страх всем социалистам. Ну, а его
старостиха ничего не знала, почему его посадили в тюрьму. Она, значит, ему и
написала: "Напиши, о который ты это параграф споткнулся", так как узнать
прямо было нельзя. В ответ на это она получает от него из Панкраца открытку:
"О параграф пятьдесят восьмой уложения о наказаниях".
Он слишком поспешил написать о законе о наказаниях. Она берет с полки
собрание узаконений, находит там пятьдесят восьмой параграф и читает:
"Кто из супругов допустит измену..." Больше она уж читать не стала и
сейчас же ему написала: "Муж, я и не думала, что ты при всей моей верной
любви допустишь такую штуку".
А ей все говорили, что его арестовали за измену и оскорбление его
величества, но она не верила никому до тех пор, пока его не выпустили из
тюрьмы и он ей на той открытке показал, что она должна посмотреть не
гражданское право, а уголовное. Ну, тогда все объяснилось, и с тех пор она
его полюбила еще больше.
Между тем Трофим Иванович ругался с Марфой о сале, крича, что она никого
не вылечила, что австриец начал бегать сам, и раз в это дело не вмешивался
господь Бог, то он ей больше двух фунтов не даст.
СВАТОВСТВО И СВАДЬБА
Хлеб был провеян, сложен в амбар, солнце опять засветило, и Трофим
Иванович в субботу решил:
- Будем возить домой сено. Эй, ребята, идите в степь и пригоните с
пастбища коней и быков.
Их выгнали на рассвете, как только проснулись. В степи над росою
поднимался белый туман. Работники шли в том направлении, в каком им хозяин
показал рукой, шли уже целый час, и все время тянулось поле, а в поле люди,
лошади и скот, но ни лошадей, ни волов Трофима Ивановича нигде не было.
- Черт возьми, - вспомнил неожиданно Марек, - да ведь мы не знаем, кто и
где их пасет, Я вернусь и спрошу хозяина.
- А ведь верно, - согласился Швейк, - ведь уж целую неделю мы их не
видали. Так их, наверное, пасет общественный пастух.
- Да у них никто не пасет, - смело сказал Звержина. - По крайней мере я
никогда не видал возле стада никаких пастухов.
Марек ушел. Потом Звержина предложил:
- Иди туда, а я пойду сюда. Как только их найдешь, закричи мне или я
закричу тебе.
- Если ты найдешь лошадей, приезжай за мной, - кричал издалека Звержина
Швейку, - мы бы на них поехали, а быков погоним перед собой.
И с этим они разошлись в разные стороны, а Швейк пошел дальше в степь,
осматриваясь вокруг, чтобы поскорее пригнать скот хозяина.
На сжатых полях паслись огромные стада, но Швейк нигде не встречал таких
лошадей и быков, которых он бы мог признать принадлежащими Трофиму
Ивановичу. Когда ему случалось набрести на быков, пасшихся в одиночку, они
подымали хвосты и убегали. Точно так же было и с лошадьми. Едва только к ним
приближался Швейк, как они раздували ноздри, втягивали воздух, фыркали, били
задними ногами, и
Швейк только смотрел, как они летели по степи с развевающимися гривами и
хвостами.
Было жарко. Швейк уже выбился из сил; он снял блузу, лег, немного поспал
и опять принялся искать лошадей.
Недалеко виднелась уже другая деревня, когда ему улыбнулось счастье.
Возле пасшегося стада он заметил лошадей, в которых признал лошадей своего
хозяина.
Он подошел к ним и стал звать:
- Фуша, Фуша!
В то время как другие лошади бросились бежать, одна кобыла, вытянув шею,
стала принюхиваться к куску хлеба, который вынул Швейк из своего кармана.
Швейк победил. Он схватил лошадь за гриву, вскочил на нее, отделил от
стада шесть быков, о которых он не сомневался, что они принадлежат его
хозяину, и стал их гнать по направлению к своей деревне.
Это была чудовищная работа, так как быки отказывались повиноваться. Они
разбегались, тоскливо мычали и бежали назад к стаду. Едва Швейк возвращал
одного, как убегали три других.
- Раз я оказался в этой Америке ковбоем, то я не должен опозориться, -
сказал Швейк, сгоняя быков вниз в овраг. - Черт возьми, я повиновался
столько лет на войне, а тут мне волы4 не хотят повиноваться? Это забавно,
вот тут человек не может управлять шестью волами, а там два осла управляют
целыми народами!
Эта речь подействовала на волов. Возможно, это объяснялось тем, что когда
он их загнал в овраг, то стадо исчезло у них из глаз, они скучились и
побежали вместе, а лошадь пошла за ними быстрым темпом.
- Вот бы теперь на меня посмотрел гейтман Сагнер, - продолжал разговор
сам с собою Швейк. - Вот бы он поучился, как нужно вести солдат в бой.
Честное слово, это как у нас в армии: волы впереди, а офицер сзади.
Швейк выпятил грудь и, полный гордости от своего "офицерского" чина,
начал командовать во все горло.
Крик понесся по степи такой, что старый крестьянин, складывавший сено на
отдаленном поле, поднес руку к глазам, осмотрелся и затем неожиданно заорал:
- Эй, православные! Австриец - конокрад! Эй, люди добрые, гоните чертова
сына. Подожди ты, чертов сын, мы тебе покажем!
И он побежал к соседнему полю, отвязал от воза лошадь, вскочил на нее и
во всю прыть погнался за Швейком, отчаянно крича:
- Конокрад, конокрад! Держите его, у Петра Ивановича кобылу украл,
догоняйте его!
Шум, который поднял старик, разносился далеко по полю, как звук трубы
архангела о последнем суде, и произвел соответствующее действие. Со всех
сторон появились мужики на конях, бабы, девчата и дети, и по степи загудело:
- Конокрад у Петра Ивановича кобылу украл!
Понукая лошадей, крестьяне собирались окружить Швейка со всех сторон.
Швейк скорее почувствовал, чем увидал, что ему придется плохо, бросил волов
и стал бить сапогами в бока свою лошадь.
Рев всадников становился сильней и безумней. Самый отважный из них
направился было прямо к Швейку и так перепугал лошадь Швейка, что она
понеслась во всю прыть против желания ее всадника. Она рванулась вперед с
такой силой, что Швейк вынужден был схватиться за ее шею, чтобы не слететь,
и понеслась по полю, едва касаясь копытами земли, и, совершенно
неуправляемая, влетела во двор Трофима Ивановича, ожидавшего с Мареком,
когда пленные пригонят скот.
Швейк слез с лошади. Трофим Иванович его спрашивает:
- Где нашел? Зачем же ты ее так гнал, лошадь вся потная! - Но, осмотрев
внимательнее лошадь, он воскликнул: - Да ведь это вовсе не моя лошадь, ведь
это кобыла! Это кобыла, которую я в прошлом году продал Петру Ивановичу!
И в этот момент во двор влетело около пятидесяти всадников с криком: "Где
конокрад? Убить его! Закопать живьем!"
Они остановились, когда увидели Швейка с Трофимом Ивановичем. Хозяин
вышел к ним и широко развел руками:
- Ну, глупцы, глупцы, что с ними сделаешь? Пошлю я их за лошадьми - они
мне чужих приведут! Коней не знают, быков не могут найти, а говорят о себе,
что люди грамотные и что дома газеты читают! Возьмите, пожалуйста, эту
кобылу назад и отведите ее в Королевку, а Петру Ивановичу кланяйтесь.
Всадники повернули лошадей, выехали, а Трофим Иванович долго ругался и
проклинал всю Австрию, австрийцев, проклиная день, когда ему вздумалось
взять пленных на работу, плевался, удивлялся и наконец перестал тогда, когда
услыхал голос Звержины: "Ну, цоб-цобе, цобе!"
- Ну, хоть бы тот пригнал мне быков. Ну-ка, ребята, запрягайте, мы еще
успеем два раза нынче сено привезти.
Первая пара волов вбежала во двор, и из уст Трофима Ивановича вновь
посыпались ругательства. Потом двор наполнился быками, коровами, овцами, а
Трофим Иванович рвал на себе волосы и кричал на Звержину, гордо стоявшего
среди ревущего, мычащего и блеющего скота.
- Я, мать... приказал, чтобы ты пригнал наших быков, мать... а ты,
мать... что ты пригнал, мать... Морда германская, сволочь австрийская, ведь
этот скот, мать... не наш! Гони его туда, откуда пригнал, а то убью, мать...
А когда его отчаяние прошло, он побежал к хате и позвал дочерей. Те
выбежали, и он распорядился:
- Попросите сейчас же трех лошадей у соседа, поедем искать свою скотину.
Девчата моментально прибежали с лошадьми. Трофим прыгнул На одну, показал
рукой на пленных и сказал:
- Самим приходится искать быков, у них ни у одного шарик не работает.
- У них все, что у других людей обыкновенное, - у них маленькое, -
вздохнула Дуня, садясь по-мужски на спину лошади.
Наташа уже выезжала со двора.
Поздно вечером вернулся Трофим Иванович с лошадьми, а еще позже дочери
пригнали быков.
Когда все пришло в порядок, хозяин пришел к пленным и. каясь, сказал:
- Простите, дети, что я вас утром ругал по матушке. Вы не могли найти,
скотина зашла далеко, кони на тридцать верст в степи были. А быки были аж
возле самых Кохоновиц. Простите, ребята, грехи мои.
- Прощаем, прощаем, - усмехнулся ему Швейк, - но я так набил задницу, что
теперь буду целую неделю прикладывать сладкий лист, чтобы охлаждало и чтоб
слишком не горело. Почему ты не напишешь на быках свою фирму, когда пускаешь
их в мир божий?
Как Дуня говорила, так и случилось: в воскресенье приехали гости - жених
с родственниками. Трофим Иванович низко кланялся, приветствуя гостей, и
сейчас же позвал их к обеду. Они вошли в хату, долго молились, кланялись,
потом уселись вокруг стола, все подали руки пленным и стали расспрашивать их
об Австрии и о том, почему произошла война.
Потом Наташа начала ставить на стол все, что мать напекла и наварила. Это
был торжественный обед, состоявший из лапши молочной, вареников, жареной
курицы, блинков, намазанных кислой сметаной. Деревянные миски ставились на
стол такими полными, что Швейк и Звержина закрывали глаза от блаженного
ощущения, а Швейк, расстегивая пуговицу у брюк, понукал Марека:
- Ты ешь тоже, пользуйся случаем. Черт возьми, жалко, что человек не
верблюд: нельзя наесться на семь дней сразу.
Дуня на обед даже не показывалась. После обеда Наташа поставила самовар.
Хозяйка любовно во все глаза смотрела на жениха и уж видела в нем своего
сына. Это был двадцатилетний парень, в начищенных сапогах, красной рубахе,
подпоясанной пестрым шерстяным кушаком. Потом мать жениха посмотрела на
пленных, а затем вопросительно на Трофима Ивановича. Тот понял, равно как и
Марек, что она хочет начать и что перед ними не решается. Хозяин поэтому
сказал:
- Можно, они ни черта не понимают. Марек оттащил Швейка на лавку у печки,
чтобы не мешать. Звержина ушел. Мать жениха откашлялась и затем, посмотрев
на иконы, на подушки и вычищенный самовар, сказала:
- Чтобы вы знали, зачем мы пришли к вам. У вас есть товар, не
какой-нибудь товар; а у нас есть купец, тоже не обыкновенный. Наш Илья
парень хороший, хозяйственный, да и красавец на погляденье.
- Да, да, - радостно подтвердил Швейк Мареку, - это, видно, какой-то
фрайер с этим кушаком.
- И уж время, чтобы Илья невесту в дом привел, - продолжала, словно
резала, мать. - Барышни у нас в деревне за ним бегают, а он и слышать не
хочет. Я сама ему одну выбрала, красивую да горячую, иду к нему: "Вот,
Илюша, вот на этой тебя женим". А он отказывается: "Как же, мамаша, у нас на
дворе черной курицы нет, а ты хочешь меня женить на черной?" Ну и признался,
что не любит ее, потому что ваша Дуня засела у него на сердце. Вот он ее бы
хотел в жены взять. А я ее не знаю, еще и не видала, где она у вас?
Наташа выбежала во двор, чтобы позвать сестру. Мать жениха сделала
ораторскую паузу, а потом начала снова:
- Илья бы мог найти невесту богатую и не такую красавицу, как ваша Дуня,
но мы сами богатые и можем позволить ему, чтобы он взял себе жену по сердцу.
Сколько вы можете за Дуней дать?
Тогда заговорила хозяйка, Дунина мать:
- А сколько бы вы хотели?
- Ну, что вы хотите ей дать?
- А на что вы рассчитываете?
- Ведь товар ваш, купец скажет, за сколько он продает.
- Правда, товар наш, но вы скажите, что мы должны к нему прибавить?
- Вы решайте сами!
- Так ведь вы приехали к нам, а не мы к вам. Вы нам предлагаете.
- Они торгуются, как на ярмарке, - заметил удивленный Швейк, когда
услышал эти слова.
- Мы за нашего Илью хотим невесту, у которой был бы самовар, подушки...
- И сундук кованый, - вставила его жена.
- Вот самовар дам, подушки дам, но обитый сундук не дам, - решительно
заявил Трофим Иванович. - Сундук, но только крашеный, такой невесте, как
наша Дуня, вполне достаточен.
- Нет, сундук дайте кованый, - отвечала мать. - Что нам Илюшу бесчестить?
Дуня, одетая в праздничное платье, вошла в комнату. Все, за исключением
жениха, притворились, что ее не заметили, и Трофим Иванович сказал:
- Ну так дадим и сундук кованый. Но Дуня бы такого жениха, как ваш Илья,
нашла бы и без сундука. А за это Илья калоши ей должен купить и половину на
водку на свадьбу дадите.
- Что? Невесте калоши? Половину на водку? - вскочила будущая свекровь и,
взяв одной рукой мужа за плечи, протянула другую к Илье: - Пойдемте отсюда,
ничего из сватовства не выйдет. Вы видите их, бесстыдников! Сундук кованый
не хотят давать, подушки, наверное, будут наполовину пустые, да еще невесте
калоши и водку требуют на свадьбу!
Она вытолкнула обоих мужиков из комнаты и, крича, сама ввела лошадей в
оглобли и начала запрягать. Но прежде чем она поставила дугу, во двор вышла
Дунина мать и сказала:
- И чего ты с ума сходишь? Говоришь, что богатые, а сами не хотите, чтобы
сын купил моей дочери калоши? Ведь я же должна видеть, как жених умеет
ценить невесту! А подушек у тебя и самой таких не было, какие я дочери дам.
Тогда мать жениха сама выпрягла лошадей, стала понукать мужа и сына,
чтобы они шли назад, и, войдя сама за ними, взяла Дуню за плечи, открыла
двери в другую комнату, впихнула ее туда, а за нею и сына.
- Так там познакомьтесь. - И заперла их.
- Это может здорово хорошо кончиться, - заметил Швейк, - в этой каморке
нету окон. Ведь они там в темноте, а в темноте могут случиться всякие вещи.
Пока старшие договарились, кто кого позовет на свадьбу, кто сколько
должен поставить водки, Илья в каморке сидел на бочке с салом и спрашивал
Дуню:
- Посмотри, какие у меня красивые сапоги, видишь?
Там была совершенная тьма, и Илья шептал очень тихо. Дуня угадала, что он
испытывает, хорошее ли у нее зрение и слух, и очень громко отвечала:
- Я вижу. Подметки на гвоздях, а голенища покрыты хорошим лаком. Где ты
их купил? Рублей небось двадцать дал?
- Двадцать два заплатил, - шептал он еще тише, а Дуня, повышая голос,
ответила:
- Двадцать два? За них и двадцать пять не жалко.
- Ну, а что, ты выйдешь за меня замуж? - сказал он вполголоса.
И теперь Дуня зашептала сама:
- А бить меня не будешь? И напиваться пьяным, как свинья, не будешь?
- Я тебя, Дуня, никогда не обижу, - огорченно вздохнул Илья. - Я и так
пью только по праздникам. И, может, пойду на войну, а ты солдаткой
останешься.
Он взял невесту за руку, провел по руке пальцами вверх, испытывая,
насколько у нее крепкие мускулы. Точно так же ощупал он икры и бедра, и они
были настолько хорошими, что он подумал: "Мамаша будет довольна, как только
я ей скажу, что глаза у нее видят, уши слышат, мускулы, как жгуты".
И едва слышным шепотом, гладя ее открытые голени, он сказал Дуне:
- А калоши я тебе куплю, чтобы ты знала, что для тебя ничего не пожалею.
Дуня впилась в него, как пиявка, и Илья вдруг почувствовал, что воротник
его черной рубашки неожиданно стал тесен и душит его. В это время мать
быстро открыла двери.
- Пойдем, ничего из этого не выйдет. Сто рублей хотят на водку! Калоши им
обещала, пятьдесят рублей на пропитье, да их, проклятых, не накормишь. В
другом месте тебе найду жену.
А за нею хозяйка кричала Дуне:
- Лучше я тебя утоплю, чем пущу в такую семью. Придут за дочерью, а
вместе с ней хотят унести весь дом. Такому жениху невеста должна бы зубы
повыбивать.
И снова вышли, снова запрягли, сели в тарантас и уехали. Через минут
десять снова тарантас вернулся во двор, и из него соскочил отец Ильи.
- Трофим Иванович, восемьдесят рублей на водку дам. Подумай и отвечай.
Хороший товар продашь, никогда во всю свою жизнь так выгодно не продавал.
Восемьдесят, а я сам пить много не буду. Ну, смотри, чтобы мы не уехали
домой понапрасну.
- Ну, будь божья воля! - вздохнул на это крестьянин и вошел в хату.
Другие за ним. Трофим Иванович снял со стены икону, Дуня и Илья стали на
колени, и Трофим первый благословил их иконой, подавая другим, чтобы они
последовали его примеру. Затем ужинали.
Дуня была невестой, свадьбу назначили через три недели, и Швейк, когда
они шли в свою берлогу спать, сказал Мареку со вздохом и большой завистью:
- Эти молодые будут счастливы. Они их благословили той самой иконой,
которой старая колдунья исцелила свинью. У них он, этот святой, от всех
болезней.
Еще неделю они были в поле, молотили ячмень, возили сено, и только в
воскресенье приехали домой. Трофим Иванович оставил Звержину дома починять
плуги и телеги, а с Мареком, Швейком и дочерьми работал в поле; там они
варили кашу; спали на дерюгах под телегами. Жених Илья только изредка
приезжал на лошади к Дуне, говорил с нею, помогал ей переворачивать солому и
опять уезжал.
Дуня со дня, когда поклонилась в ноги родителям Ильи, повеселела. Чаще,
чем раньше, лазила в карман, доставала осколок зеркала и пудрила лицо,
словно она цвела сознанием, что стала невестой. А когда ночью Трофим
Иванович начинал храпеть, она, как ящерица, подползала к Мареку, спавшему с
краю, прижималась к нему, согревая его своим горячим телом, и шептала:
- Только потихоньку. Ну, вот видишь: мальчик научился не спать и ждет,
пока его Дуня приласкает.
Уже покосы давно кончились. Часть поля уже вспахали, вечера начались
долгие, и тут Швейк сделал открытие, что их меню можно было бы превосходно
улучшить. На пастбище вырастало огромное количество шампиньонов, в полдень
они их собирали, а вечером за сараем Швейк их жарил. Яйца они тоже
доставали, а сало Звержина воровал из кладовки, когда хозяйки не было дома.
Ужин за общим столом они дополняли особым блюдом из грибов. Однажды хозяин
пришел посмотреть, что такое Швейк греет у огня, но, увидя нарезанные
шампиньоны, сплюнул:
- Отчего ты не возьмешь больше хлеба или каши? Как это вы такую погань
едите?
- Я, ребята, жду, - говорил Швейк, - что у них будет на этой свадьбе!
Хозяйка рассказывала, что зарежут свинью, купят барана, пироги с мясом будут
делать, десять фунтов селедки, говорят, привезут. Это все для них хорошая
еда, а шампиньоны, которые у нас едят только аристократы - от Липперта, он
говорит - гадость. А сам не подумает, что люди должны питаться по-всякому и
что каждая мелочь для них может быть полезна. Я вот знал одного по фамилии
Кноблих, он был медиком, очень бедным студентом. Давал уроки в богатых
семьях, чтобы заработать себе на пропитание, но дела у него шли плохо.
Переселился он в Подскали в один старый дом, где было много тараканов. И
когда приходил ночью домой, всегда приносил что-нибудь тараканам, как самый
верный их приятель. Так вот его один раз пригласили в гости к одному
окончившему курс студенту. Студент, значит, устроил большой вечер в одном
ресторане, и на этот-то вечер его и пригласил.
Ну, сидит он и ест, как остальные, хлебая ложкой из тарелки в то время,
как официанты все это разносят. А потом вдруг он чувствует, что по шее у
него что-то ползет; хватает руками, и в это время с воротника у него прыгает
таракан и падает прямо навзничь в соус, в тарелку, и только подрыгивает
ножками. Кноблих испугался и побледнел от страха: не видел ли кто, - вот бы
был позор! Но никто не видел, кроме старшего официанта, который в этом самом
ресторане следил за порядком. Тот, заметив, как Кноблих привскочил над
тарелкой, сейчас же подошел посмотреть, что случилось. И видит: в соусе,
ныряя, плавает таракан. Официант побледнел, схватил тарелку и сказал:
"Извините".
И убежал с тараканом на кухню. Через некоторое время он принес новую
тарелку, поставил ее на стол и шепчет этому Кноблиху: "Будьте любезны на
минутку выйти*.
Официант стал перед Кноблихом на колени и начал просить: "Сударь,
пощадите меня, у меня жена и четверо детей. Я не знаю, как эта тварь могла
попасть туда живой, ведь у нас все процеживается". И он дал Кноблиху сто
крон. "Если у вас не будет денег, приходите, я ведь знаю, что значит быть
бедным студентом. А вы, видно, человек небогатый".
Кноблих после этого начал покупать своим тараканам к ужину пильзенское
пиво, венгерскую колбасу, а летом огурцы. Он их иначе и не называл, как
"благодетели мои", и каждый день он ловил одного таракана и носил с собой в
кармане в коробочке из-под спичек. Он ходил обедать и ужинать в самые лучшие
рестораны с французской кухней и всегда, когда съедал один ужин, заказывал
себе другой и в него, как бы закуривая сигару, бросал таракана, но так,
чтобы никто не заметил. Так он, скажу вам, так потолстел, что весил
полтораста кило, выучился на доктора, на Вршовицах купил дом, и теперь у
него два автомобиля. А теперь он, негодяй, не терпит в своем доме тараканов,
и, как только они заведутся, он их сейчас же уничтожает. В кухне у него
постоянно живут два ежа. Кухарка как-то раз наступила на одного, и он должен
был ее лечить за свой счет.
- Да, эту свадьбу я жду с нетерпением, - сказал, зевая, Марек.
Следующее воскресенье было великим днем в жизни невесты и памятным для
Швейка. Свинью зарезали, щетину на ней опалили соломою, освежевали барана,
откуда-то привезли водки и спрятали ее в кладовой. С самого утра Дуня ходила
во всем белом, и в волосах у ней был веночек из золотых листьев с восковыми
бутонами.
В полдень должен был совершиться обряд, но уже была половина
двенадцатого, а жених еще не приезжал. Когда Марек спросил у Трофима
Ивановича, что с ним случилось, тот ответил:
- Он, наверное, ждет у церкви. Идите, ребята, вы тоже вперед.
Затем пришли сваты, родственники с Дуниной стороны. Жених действительно
ждал со своими у церкви.
Кончилась обедня. Певчие пели низкими басами: "Господи, помилуй, господи,
помилуй". И поп начал венчать. Он надел на голову невесты и жениха большие
венцы, дал обоим из чаши выпить вина; пел, водил их вокруг налоя, как
медведей, и Илья с Дуней стали муж и жена. А бабы из деревни смотрели, как
свекровь Дунина держит платок возле глаз и шептались:
- Смотри ты на нее, на змею подколодную! Ах, голубушка невестушка, не
сладко тебе будет жить у ней!
После венчанья гости собрались в доме Трофима. Возле дверей процессию
ожидала та же самая старая Марфа, она засыпала молодых шишками хмеля,
кусками сахара и зернами ячменя и кричала:
- Пусть будет ваша жизнь слаще, чем сахар, обвивайтесь друг об друга, как
этот хмель, будьте плодовиты, как ячмень.
- Почему эта старуха такая страшная? - спросил Звержина, отступая назад.
А Швейк философски ответил:
- Подожди, дождемся, дождемся, только ты не убегай. У нее теперь нет
ножа!
Вся процессия остановилась во дворе, и каждая баба взяла в руки по
глиняному горшку, которые, очевидно, были заранее тут приго
...Закладка в соц.сетях
