Жанр: Юмор
Письма с Земли
...стал день, когда один неполноценный английский христианин
{19_19_2} восстал против рабства. Любопытный факт: когда христианин
восстает против укоренившегося зла, это почти всегда христианин
неполноценный, принадлежащий к какой-нибудь второстепенной, всеми
презираемой секте. Разгорелась ожесточенная борьба, но в конце концов от
работорговли пришлось отказаться. Библейские поучения остались,
изменилась тактика.
А затем случилась обычная вещь. Посетивший нашу страну англичанин -
один из тех, что всегда видят соринку в чужом глазу, - воздел к небу
свои набожные ручки, придя в ужас от нашего рабства. Горе его не
поддавалось описанию, слова были полны горечи и презрения. Правда, он
оплакивал именно наших рабов, которых было менее полутора миллионов, в
то время как его Англия по-прежнему имела в своих заморских владениях
двенадцать миллионов рабов, но это не умерило его воплей, не остановило
его слез, не смягчило сурового осуждения. Тот факт, что каждый раз,
когда наши предки пытались избавиться от рабства, именно Англия ставила
нам всяческие преграды и разбивала все наши планы, не имел для него
никакого значения: ведь все это уже стало достоянием истории и даже не
заслуживало упоминания.
Но наконец и мы обратились в другую веру и тоже начали поднимать
голос против рабства. Повсюду обнаружились люди с мягким сердцем, в
любом уголке страны при желании можно было найти хотя бы мельчайший
признак растущей жалости к рабу. В любом уголке - кроме церкви. Правда,
в конце концов не выдержала и церковь. Ведь она всегда так поступала.
Сначала вела отчаянную и упорную борьбу, а затем делала то же, что и
всегда, - старалась ухватиться за хвост событий. Рабство пало. Писание,
оправдывавшее его, осталось, изменилась лишь тактика. Вот и все.
На протяжении многих веков существовали ведьмы. Так, во всяком
случае, утверждала библия. И именно она приказывала уничтожать их.
Поэтому церковь, в течение 800 лет исполнявшая свои обязанности лениво и
неохотно, эту свою святую миссию принялась осуществлять всерьез - с
помощью виселиц, орудий пытки и пылающих костров. За девять веков
повседневной усердной работы церковь засадила в тюрьмы, подвергла
пыткам, повесила и сожгла целые армии ведьм, дочиста отмыв весь
христианский мир их нечистой кровью.
Но неожиданно стало известно, что никаких ведьм нет и никогда не
было. Тут уж не знаешь, смеяться или плакать. Кто же открыл, что ведьм
не существует? Может быть, церковники? Нет, эти никогда не делали
никаких открытий. В Салеме {19_19_3} священник с трогательным упорством
продолжал цепляться за священное писание, призывающее уничтожать ведьм,
даже после того, как прихожане, решившись на этот раз забыть о библии,
со слезами на глазах раскаялись в тех преступлениях и жестокостях,
которые их заставили совершить. Священнику хотелось еще крови, еще
обличений, еще жестокостей, и именно не осененные святостью прихожане -
вот кто остановил его руку. В Шотландии священник убил ведьму уже после
того, как суд признал ее невиновной. А когда более сострадательные
гражданские власти предложили изъять отвратительные статьи, направленные
против ведьм, из свода законов, явились попы и просьбами, слезами и
проклятиями пытались вынудить их не делать этого.
Ведьм нет. Но библия, которая признает их существование, остается.
Изменилась лишь тактика. Нет никакого адского огня, а библия все пугает
им. Оказался небылицей первородный грех, но библия продолжает
утверждать, что он есть. Более двухсот статей, каравших смертью, исчезло
из свода законов, но библия, породившая их, остается.
Разве не достоин внимания тот факт, что из всего множества
библейских изречений, к которым прикасалось уничтожающее перо человека,
он ни разу не вычеркнул ни одного доброго и полезного? А если так,
значит, можно надеяться, что при дальнейшем развитии просвещения человек
в конце концов сумеет придать своей религиозной тактике какое-то подобие
благопристойности.
Перевод Т. Кудрявцевой
¶СОЕДИНЕННЫЕ ЛИНЧУЮЩИЕ ШТАТЫ {20_20}§
¶I§
Итак, великий штат Миссури пал! Несколько его сыновей примкнуло к
линчевателям, и клеймо позора легло на всех нас. По милости этой горстки
его сыновей о нас теперь сложилось определенное мнение, на нас наклеили
ярлык: отныне и вовек для жителей всего мира мы - "линчеватели". Ибо
люди не станут долго раздумывать - это не в их привычках, они привыкли
делать выводы, исходя из какого-то одного факта. Они не скажут:
"Миссурийцы восемьдесят лет старались создать себе репутацию почтенных,
уважаемых людей, и эти сто линчевателей где-то там, на окраине штата, не
настоящие миссурийцы: это ренегаты". Нет, такая здравая мысль не может
прийти им в голову; они сделают вывод на основании одного-двух
нетипичных образчиков и скажут: "Миссурийцы - это линчеватели!" Люди не
умеют размышлять, у них нет ни логики, ни чувства соразмерности. Цифры
для них не существуют; они ничего им не говорят, не подсказывают никаких
разумных суждений. Люди способны, например, сказать, что Китай
безусловно будет весь обращен в христианство, и очень скоро, поскольку
каждый день по девять китайцев принимают крещение; при этом они даже не
обратят внимания на то, что в Китае ежедневно рождается тридцать три
тысячи язычников и что это обстоятельство сводит на нет всю их
аргументацию. Люди скажут: "У них там сто линчевателей; значит,
миссурийцы - линчеватели". Тот весьма существенный факт, что два с
половиной миллиона миссурийцев не принадлежат к числу линчевателей, не
может изменить их приговор.
¶II§
О Миссури!
Трагедия произошла близ Пирс-Сити, на юго-западной окраине штата. В
воскресенье днем молодая белая женщина вышла одна из церкви и вскоре
была найдена убитой. Да, там есть церкви; в мое время вера на Юге была
глубже и имела более широкое распространение, чем на Севере, и
отличалась, по-моему, большей искренностью, большей мужественностью, -
такой, мне кажется, она и осталась. Итак, молодую женщину нашли убитой.
И хотя в той округе немало церквей и школ, народ взбунтовался: линчевали
трех негров (из них двух стариков), сожгли пять негритянских хижин и
выгнали в лес тридцать негритянских семей.
Я не намерен останавливаться на том, что толкнуло людей на
преступление, так как это не имеет никакого отношения к делу; вопрос
заключается в следующем: _может ли убийца сам вершить суд?_ Вопрос
простой и правильный. Если доказано, что убийца нарушил прерогативу
закона, воздавая за содеянное ему зло, - тогда и говорить не о чем:
тысяча причин не оправдает его. У жителей Пирс-Сити были серьезные
причины, - судя по некоторым подробностям, у них была самая серьезная из
всех причин, - но не в том дело; они решили сами вершить суд, хотя, по
местным законам, их жертву все равно бы повесили, если бы делу был дан
обычный ход, ибо в этой округе мало негров и они не занимают высокого
положения и недостаточно сильны, чтобы повлиять на присяжных.
Почему линчевание с его варварскими атрибутами стало в некоторых
частях нашей страны излюбленным способом возмездия за так называемое
"обычное преступление"? Не потому ли, что это ужасное, отвратительное
наказание кажется людям более наглядным уроком и более действенным
средством устрашения, чем казнь через повешение на тюремном дворе, без
свидетелей и без всякого шума? Нормальные люди так, конечно, не думают.
Даже малый ребенок не поверил бы этому. Он знает, что все необычное,
вызывающее много толков, тотчас находит подражателей, ибо на свете более
чем достаточно впечатлительных людей, которые, стоит их немножко
раззадорить, теряют последние остатки разума и начинают творить такое, о
чем в другое время и помыслить бы не могли. Он знает, что, если кто-то
спрыгнет с Бруклинского моста - найдется человек, который последует его
примеру; если кто-то решит спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду -
найдутся люди, которые захотят сделать то же; если какой-нибудь Джек
Потрошитель прославится убийством женщин в темных переулках - у него
найдутся подражатели; если человек совершит покушение на короля и газеты
протрубят об этом не весь мир - цареубийц появится видимо-невидимо. Даже
малому ребенку известно, что достаточно какому-нибудь негру совершить
сенсационное преступление и убийство, как это породит брожение в умах
многих других негров и повлечет за собой целый ряд тех самых трагедий,
которые общество так хочет предотвратить; что каждое из этих
преступлений в свою очередь повлечет за собой ряд других, и в результате
перечень этих бедствий, вместо того чтобы уменьшаться, будет из года в
год расти и расти, - словом, что линчеватели сами злейшие враги своих
жен, дочерей и сестер. Ребенку известно и то, что законы, которые мы
сами сочинили, превращают в подражателей не только отдельных людей, но и
целые деревни и города, что какое-нибудь линчевание, вызвавшее много
толков, неизбежно породит другие линчевания - и тут, и там, и повсюду, -
и что со временем это превратится в манию, в моду - моду, которая будет
распространяться с каждым годом все шире и шире, захватывая, подобно
эпидемии, все новые штаты. Суд Линча уже добрался до Колорадо, до
Калифорнии, до Индианы и теперь - до Миссури! Вполне возможно, что я
доживу до того дня, когда посреди Юнион-сквера в Нью-Йорке, на глазах у
пятидесятитысячной толпы, будут сжигать негра и ни одного представителя
закона и порядка не будет поблизости - ни шерифа, ни губернатора, ни
полицейского, ни солдата, ни священника.
"*Рост линчеваний*. В 1900 году было на восемь линчеваний больше,
чем в 1899 году, а в этом году, по-видимому, будет еще больше, чем в
прошлом. Сейчас едва перевалило за половину года, а мы уже имеем
восемьдесят восемь случаев линчеваний, тогда как за весь прошлый год их
было сто пятнадцать. Особенно отличаются в этом смысле четыре южных
штата - Алабама, Джорджия, Луизиана и Миссисипи. В прошлом году в
Алабаме было восемь случаев линчевания, в Джорджии - шестнадцать, в
Луизиане - двадцать и в Миссисипи - двадцать. Таким образом, свыше
половины линчеваний падает на эти штаты. В этом году в Алабаме уже было
девять случаев линчевания, в Джорджии - двенадцать, в Луизиане -
одиннадцать, в Миссисипи - тринадцать; опять-таки больше половины общего
числа линчеваний по всем Соединенным Штатам" (чикагская "Трибюн").
Вполне возможно, что рост линчеваний объясняется присущим человеку
инстинктом подражания, - этим да еще самой распространенной человеческой
слабостью: страхом, как бы тебя не стали сторониться и показывать на
тебя пальцем, потому что ты поступаешь не так, как все. Имя этому -
Моральная Трусость, и она является доминирующей чертой характера у 9999
человек из каждых десяти тысяч. Я не претендую на это открытие - в
глубине души самый тупоумный из нас знает, что это так. История не
допустит, чтобы мы забыли или оставили без внимания эту важнейшую черту
нашего характера. История настойчиво и не без ехидства напоминает нам,
что с сотворения мира все бунты против человеческой подлости и угнетения
зачинались одним храбрецом из десяти тысяч, тогда как остальные робко
ждали и медленно, нехотя, под влиянием этого человека и его
единомышленников из других десятков тысяч, присоединялись к движению.
Аболиционисты это помнят. Втайне общественное мнение уже давно было на
их стороне, но каждый боялся во всеуслышание заявить об этом, пока по
какому-то намеку не догадался, что его сосед втайне думает так же, как
он. Тогда-то и поднялся великий шум. Так всегда бывает. Настанет день,
когда так будет в Нью-Йорке и даже в Пенсильвании.
Полагают - и говорят, - что линчевание доставляет людям
удовольствие, что народ рад возможности поглазеть на интересное зрелище.
Но этого не может быть, опыт доказывает обратное. Люди, живущие в южных
штатах, сделаны из того же теста, что и те, которые живут в северных, а
подавляющее большинство этих последних - люди добропорядочные и
сердечные, и они были бы глубоко, до боли опечалены подобным зрелищем
и... пошли бы смотреть и сделали бы вид, что им это очень нравится, если
бы считали, что иначе они вызовут неодобрение общества. Такие мы есть -
и тут уж ничего не поделаешь. Прочие животные - не такие, но и тут мы
ничего не можем поделать. У них отсутствует Моральный Критерий, мы же не
можем избавиться от него, не можем продать его хотя бы за бесценок.
Моральный Критерий подсказывает нам, что есть добро... и как уклониться
от добрых деяний, если они непопулярны.
Как я уже говорил, иные считают, что толпа, собирающаяся на
линчевание, получает от этого удовольствие. Это, конечно, неправда,
этому невозможно поверить. Последнее время стали открыто утверждать - вы
не раз могли видеть это в печати, - что до сих пор мы неправильно
понимали, какой импульс движет линчевателями; в них-де говорит в эти
минуты не чувство мести, а _просто звериная жажда поглазеть на людские
страдания_. Если бы это было так, толпы людей, видевших пожар отеля
"Виндзор", пришли бы в восторг от тех ужасов, которым они были
свидетелями. А разве они восторгались? Подобная мысль никому и в голову
не придет, подобное обвинение никто не осмелится бросить. Многие
рисковали жизнью, спасая детей и взрослых от гибели. Почему они это
делали? Потому что _никто не стал бы порицать их за это_. Ничто не
связывало и не ограничивало их - они могли следовать велениям сердца. А
почему такие же люди, собравшись в Техасе, Колорадо, Индиане, стоят и
смотрят на линчевание, всячески показывая, что это зрелище доставляет им
безмерное удовольствие, хотя на сердце у них печально и тяжело? Почему
никто из этой толпы пальцем не двинет, ни единого слова не скажет в знак
протеста? Думается мне, только потому, что такой человек оказался бы в
меньшинстве: каждый опасается вызвать неодобрение своего соседа, - для
рядового человека это хуже ранения или смерти. Стоит распространиться по
округе вести о предстоящем линчевании, как люди запрягают лошадей и с
женами и детьми мчатся за несколько миль, чтобы посмотреть на это
зрелище. В самом ли деле для того, чтобы посмотреть?.. Нет, они едут
только потому, что боятся остаться дома: а вдруг кто-нибудь заметит их
отсутствие и неодобрительно отзовется о них потом! Вот этому можно
поверить, ибо все мы знаем, как мы сами отнеслись бы к такому зрелищу и
как бы мы поступили в таких обстоятельствах. Мы не лучше и не храбрее
других, и нечего нам это скрывать.
Какой-нибудь Савонарола {20_20_1} мог бы одним взглядом усмирить и
разогнать толпу линчевателей, - на это способны и Мэрилл и Бэлот {35}.
Нет такой толпы, которая не дрогнула бы в присутствии человека,
известного своим хладнокровием и мужеством. К тому же толпа линчевателей
рада разбежаться, поскольку вы не сыщете в пей и десяти человек, которые
не предпочли бы находиться в любом другом месте и, конечно, не были бы
здесь, если бы только у них хватило на это храбрости. Еще мальчишкой я
видел, как один смельчак язвительно обругал собравшуюся толпу и заставил
ее разойтись, а позже, в Неваде, я видел, как один известный головорез
заставил двести человек сидеть не шевелясь в горящем доме до тех пор,
пока он не разрешил им покинуть помещение. Если человек не трус, он
может один ограбить целый пассажирский поезд, а если он трус только
наполовину, он может остановить дилижанс и обобрать всех, кто в нем
едет.
Выходит, стало быть, что искоренить линчевание можно следующим
образом: в каждой общине, зараженной этой бациллой, поселить по храброму
человеку, который поощрял бы, поддерживал и извлекал на свет божий
глубокое возмущение линчеванием, таящееся - в том можно не сомневаться -
во всех сердцах. Тогда эти общины найдут себе более подходящий предмет
для подражания, ибо они состоят из людей, которые должны, конечно,
чему-то подражать. Но где найти таких храбрецов? Вот в этом-то и
загвоздка, коль скоро па всей земле их едва ли наберется три сотни. Если
б нужны были люди, обладающие только физической храбростью, задача
решалась бы легко - таких сколько угодно. Когда Хобсон {20_20_2} сказал,
что ему нужно семь человек добровольцев, которые последовали бы за ним,
в сущности, на верную смерть, вызвалось идти четыре тысячи человек,
фактически весь флот, - потому что _весь мир одобрил бы это;_ и люди это
знали. А вот если бы план Хобсона был осмеян и освистан друзьями и
товарищами, чьим добрым мнением дорожат матросы, - он не сумел бы
набрать и семи человек.
Нет, по зрелом размышлении проект мой никуда не годится. Где взять
людей, храбрых духом? Нет у нас материала, из которого выковываются люди
с отважною душой, в этом отношении мы нищие. Есть у нас те два шерифа на
Юге, которые... но что о них говорить - все равно их не хватит на всю
страну; так пусть уж остаются на своих местах и заботятся о собственных
общинах.
Если б было у нас еще хотя бы три или четыре шерифа такого склада!
Помогло бы это? Думаю, что да. Ведь все мы - подражатели: примеру
доблестных шерифов последовали бы другие, быть бесстрашным шерифом стало
бы правилом, а на тех, кто не был бы таким, смотрели бы с порицанием,
которого все так стремятся избежать; храбрость для человека на этом
посту вошла бы в обычай, а отсутствие ее было бы равносильно бесчестью,
- так робость новобранца со временем сменяется храбростью. И тогда не
будет больше линчеваний, и не будет озверелых толп, и...
Все это очень хорошо, но для всякого дела нужны зачинщики, а откуда
мы возьмем этих зачинщиков? По объявлению? Хорошо, дадим объявление.
А пока что - вот другой план. Давайте вернем американских
миссионеров из Китая и предложим им посвятить себя борьбе с линчеванием.
Поскольку каждый из 1511 находящихся там миссионеров обращает по два
китайца в год, тогда как ежедневно на свет появляется по тридцать три
тысячи язычников {36}, потребуется свыше миллиона лет, чтобы количество
обращенных соответствовало количеству рождающихся и чтобы
"христианизация" Китая стала видна невооруженным глазом. Следовательно,
если мы можем предложить нашим миссионерам такое же богатое поле
деятельности у себя на родине - притом с меньшими затратами и достаточно
опасное, - так почему бы им не вернуться домой и не попытать счастья?
Это было бы и справедливо и правильно. Китайцы, по всеобщему мнению,
чудесный народ - честный, порядочный, трудолюбивый, добрый и все прочее.
Оставьте их в покое - они и так достаточно хороши. К тому же ведь почти
каждый обращенный рискует заразиться нашей цивилизацией. Не мешало бы
нам быть поосторожнее. Не мешало бы хорошенько подумать, прежде чем
подвергать себя такому риску, - потому что _стоит сделать Китай
цивилизованной страной, и его уже не децивилизуешь_. А мы не думали об
этом. Ну так что ж - подумаем сейчас, пока не поздно. Наши миссионеры
увидят, что у нас есть для них поле деятельности - и не только для 1511
человек, а для 15011. Пусть прочтут следующую телеграмму и решат,
найдется ли у них в Китае что-либо более аппетитное. Телеграмма эта из
Техаса:
"Негра подтащили к дереву и вздернули на сук. Под ним навалили кучу
дров и хвороста и развели большой костер. _Потом кто-то заметил, что
нельзя, чтобы негр подох так быстро; его спустили на землю, тем временем
несколько человек отправились в Декстер, мили за две, чтобы добыть
керосину._ Костер облили керосином, и дело было доведено до конца".
Мы умоляем миссионеров вернуться и помочь нам в нашей беде. Этого
требует их долг патриотов. Наша страна находится сейчас в более
бедственном положении, чем Китай; они - наши соотечественники, и родина
взывает к ним о помощи в этот час тягчайших испытаний. Они знают, что
делать; наш народ - не знает. Они привыкли к издевкам, насмешкам,
надругательствам, опасностям; наш город к этому не привык. Им
свойственно мученичество, а только человек, готовый на мученичество,
способен противостоять толпе линчевателей, способен усмирить ее и
заставить разойтись. Они могут спасти свою страну; мы заклинаем их
вернуться и спасти ее. Мы просим их еще и еще раз перечитать телеграмму
из Техаса, представить себе эту сцену и трезво поразмыслить над ней,
потом помножить на 115, прибавить 88, поставить эти 203 человеческих
факела в ряд так, чтобы вокруг каждого было по 600 квадратных футов
свободного пространства, где могли бы разместиться 5000 зрителей,
христиан-американцев - мужчин, женщин и детей, юношей и девушек. Для
большего эффекта пусть они представят себе, что дело происходит ночью,
на пологой, постепенно повышающейся равнине, так что столбы расположены
по восходящей линии и глаз может охватить всю двадцатичетырехмильную
цепь костров из пылающей человеческой плоти. (Если бы мы расположили эти
костры на плоской местности, то не могли бы видеть конца цепи, ибо изгиб
земной поверхности скрыл бы его от наших глаз.) И вот, когда все будет
готово, и спустится тьма, и воцарится внушительное молчание, - не должно
быть ни звука, если: не считать жалобных стонов ночного ветра да
приглушенных всхлипываний несчастных жертв, - пусть все уходящие вдаль,
облитые керосином погребальные костры вспыхнут одновременно и пламя
вместе с воплями предсмертной муки вознесется прямо к небу, к престолу
всевышнего.
Зрителей собралось свыше миллиона человек, свет костров выхватывает
из ночи неясные очертания шпилей пяти тысяч церквей. О добрый миссионер,
о сострадательный миссионер, покинь Китай, вернись домой и обрати этих
христиан!
Думается мне, что если что-либо и может остановить эту эпидемию
кровавых безумств, - так это бесстрашные люди, которые способны, не
дрогнув, противостоять толпе; и поскольку люди такого рода выковываются
только в атмосфере опасности, закаляясь в борьбе с нею, то скорее всего
их можно встретить среди миссионеров, которые последний год или два
подвизались в Китае. У нас для них непочатый край работы, дела хватит и
еще для многих сотен и тысяч, и поле деятельности ширится с каждым днем.
Найдем ли мы таких людей? Можно попытаться. Среди 75 миллионов
американцев должны же найтись еще Мэриллы и Бэлоты, а по законам,
которые мы сами изобрели, каждый пример будет пробуждать дотоле
дремавших рыцарей одного с ними великого ордена и выдвигать их в первые
ряды.
Перевод С. Маркеша
¶О ЗАПАХАХ§
В последнем номере "Индепендент" преподобный Толмедж из Бруклина
следующим образом высказывается на тему о запахах:
"У меня есть приятель, добрый христианин; если он сидит в церкви на
передней скамье, а в заднюю дверь войдет в это время рабочий, он его
сразу учует. Ставить в упрек моему приятелю остроту обоняния не более
разумно, нежели пороть пойнтера за то, что нюх у него острее, чем у
безмозглого дворового пса. Если бы все церкви стали общедоступными и
люди заурядные полностью мешались с незаурядными, то половина
христианского мира постоянно страдала бы тошнотой. А если вы намерены
подобным образом убить церковь дурными запахами, я не желаю иметь
никакого касательства к вашей проповеди евангелия".
У нас есть основания предполагать, что и рабочие люди будут в раю;
да еще изрядное число негров, эскимосов, уроженцев Огненной Земли,
арабов, несколько индейцев, а возможно - даже испанцы и португальцы. Бог
на все способен. Все эти люди будут рядом с нами в раю. Но - увы! -
приобретая их общество, мы потеряем общество доктора Толмеджа. А это
значит, что мы теряем того, кто мог бы придать небесам больше подлинной
"светскости", нежели любой другой смертный, каким только способен
пожертвовать Бруклин. И вообще, чем будет вечная радость без доктора?
Да, конечно, блаженство, это мы и так отлично знаем, но будет ли оно
distinquщ {37}, будет ли оно recherchщ {38} без него? Св. Матфея
босиком, св. Иеремию с непокрытой головой, в грубом балахоне до пят, св.
Себастьяна почти нагого - их-то мы увидим и насладимся этим зрелищем; но
не будет ли нам недоставать фрака и лайковых перчаток, и не отвернемся
ли мы с чувством горького сожаления, и не скажем ли гостям с Востока:
"Это все так, но вам бы хоть краешком глаза взглянуть на Толмеджа из
Бруклина!.." Боюсь, что в лучшем мире с нами не будет и "доброго
христианина", приятеля мистера Толмеджа. В самом деле, случись ему
сидеть, осененному славой престола божия, а ключарю впустить в это
время, скажем, Бенджамина Франклина или еще какого-нибудь труженика,
этот "приятель" со своими блистательными природными способностями
(которые безмерно умножатся благодаря освобождению от оков плоти) учует
его с первой же понюшки, немедленно возьмет свою шляпу и откланяется.
По всем внешним признакам преподобный Толмедж сделан из того же
теста, что и его ранние предшественники на поприще пастырского служения;
и все же сразу чувствуется, что должно быть некое различие между ним и
первыми учениками Спасителя. Быть может, дело в том, что ныне, в
девятнадцатом веке, доктор Толмедж обладает преимуществами, которых
Павел, Петр и другие не имели и не могли иметь. Им не хватало лоска,
хороших манер и чувства исключительности, а это волей-неволей бросается
в глаза. Они исцеляли самых жалких нищих и ежедневно общались с людьми,
от которых разило невыносимо. Если бы предмет настоящих заметок оказался
избранным в числе первых - одним из двенадцати апостолов, он бы не
пожелал присоединиться к остальным, потому что не в силах был бы вынести
запаха рыбы, исходящего от некоторых его товарищей, что явились с
берегов моря Галилейского. Он бы сложил с себя полномочия, прибегнув
почти к тем же выражениям, какие употреблены в выдержке, приведенной
выше. "Учитель, - сказал бы он, - если ты намерен подобным образом убить
церковь дурными запахами, я не желаю иметь никакого касательства к
проповедям евангелия". Он - ученик, и заблаговременно предупреждает
своего учителя; вся беда в том, что он делает это в девятнадцатом веке,
а не в первом.
Интересно, есть ли в церкви мистера Толмеджа хор? А если есть, то
случается ли ему когда-нибудь опускаться настолько, чтобы петь гимн, так
грубо напоминающий о работниках и ремесленниках:
О ты, сын плотника! Прими
Мой малый, скромный труд.
И еще: возможно ли, чтобы за неполные два десятка век
...Закладка в соц.сетях
