Жанр: Юмор
Письма с Земли
...причиняет ни малейших
неприятностей. (Если так, значит, он не чувствует, когда идет дождь, и
не может судить об этом.) Он сказал, что то, что мы называем раем и
адом, не более чем состояние духа: в раю умершие в хорошем и мирном
настроении, а в аду мучаются раскаянием и угрызениями совести. Сказал,
что он лично всем доволен, чувствует себя прекрасно. Отказался ответить
- был ли он на земле праведником или грешником. (Старый, непромокаемый,
дематериализованный проныра! Понял, что я спросил это неспроста, что
хочу выяснить, есть ли у меня шансы устроиться не хуже, чем он.) Сказал,
что не сидит без дела, учит других и учится сам. Сказал, что у них
имеются сферы - степени совершенствования; что он оказывает отличные
успехи и уже переведен во вторую сферу. ("Полегче, старина, полегче, у
тебя в запасе целая вечность", - сказал я про себя. Он ничего мне не
возразил.) Он не сумел ответить, сколько всего насчитывается сфер. (Я
лично думаю, что их миллионы. Если человек скачет с одной на другую с
такой резвостью, как этот старый универсалист, то, не достигнув еще даже
возраста Сезостриса {14_14_3} и прочих мумий, он уже пройдет их
множество, а в преддверии вечности потеряет им счет. По-моему, старый
пастор набирает скорость, не соответствующую ни обстановке, в которой
находится, ни запасу времени, которым он располагает.) Сказал, что духи
не чувствуют ни жары, ни холода. (Это опровергает мои правоверные
представления об аде - о раскаленных сковородках и кипящей смоле.)
Сказал, что духи общаются между собой мысленно, языка не имеют; сказал,
что деление на мужчин и женщин остается, и тому подобное.
Старый пастор писал нам и беседовал с нами битый час, в по его
быстрым толковым ответам было видно, что он не тратит время попусту на
том свете. Видно было, что он повсюду сует нос и старается выяснить все,
что ему кажется непонятным, а если ему это не удается, то не
успокаивается, - он сам нам об этом рассказал, - а ищет какую-нибудь
знакомую душу, которая может поделиться с ним своим опытом. Не
удивительно, что он в курсе всех дел. Я хотел бы отметить его
исключительную любезность и обязательность и пожелать ему, чтобы он
преуспевал так же и впредь, пока не усядется на макушке самой высшей
сферы и не достигнет таким образом конечного совершенства.
Перевод Т. Рузской
¶РАССКАЗ КАПИТАНА§
В свое время в ходу было немало россказней, героем которых был
старый капитан Джонс с Тихого океана, по прозвищу "Ураган", - мир праху
его! Двое или трое из нас, здесь присутствующих, с ним встречались; я
знал его особенно хорошо, потому что сделал с ним четыре рейса. Это был
человек весьма замечательный. Он и родился-то на корабле; свое скудное
образование он собрал по крохам у товарищей по плаванию, - начав морскую
службу на баке, он в конце концов достиг должности капитана. Старый
Джонс проплавал больше пятидесяти лет из своих шестидесяти пяти; он
избороздил все океаны, видел все страны, и кожу его прокалило солнце
всех широт. Если человек полвека пробыл в море, он, естественно, ничего
не знает о людях, ничего не знает о белом свете, кроме того, что видел
своими глазами; ничего не знает о развитии человеческой мысли, о
развитии мировой науки, кроме азбучных истин, да и те, пройдя сквозь
призму невежественного ума, затуманились и исказились. Такой человек -
просто седое и бородатое дитя. Вот и он, старый Джонс Ураган, был такой
- невинный, милый старый младенец. Когда его дух пребывал в покое, он
был мягок и кроток, как девушка, когда же в нем кипела ярость, он
обращался в ураган, - но даже и это прозвище давало лишь весьма слабое
представление о его нраве. Отчаянный храбрец и недюжинный силач, он был
страшен в бою. Весь, с головы до пят, он был разукрашен рисунками и
надписями, весь в красной и синей татуировке. Я ходил с ним в тот рейс,
когда он покрыл татуировкой последнее свободное место - вокруг левой
лодыжки. Три дня он ковылял по судну с голой распухшей лодыжкой, и
сквозь расплывшееся облачко китайской туши проглядывала надпись, красная
и растравленная: "Добродетель вознагр-ся" (больше не хватило места).
Старый Джонс был человеком глубоко верующим, а сквернословил, как
торговка рыбой. Он не считал это за грех: ведь приказ, не подкрепленный
бранным словом, был бы просто не понят матросами. Он был проницательным
исследователем и толкователем библии, - то есть он сам так полагал. Он
верил всему, что написано в библии, но обосновывал эту веру каждый раз
по-своему, собственными методами. Капитан принадлежал к "передовой"
школе мыслителей и объяснял все чудеса законами природы, подобно тем,
кто шесть дней сотворения мира превращает в шесть геологических эпох и
так далее. Сам того не сознавая, он представлял собой довольно злую
карикатуру на современных ученых теологов. Надо ли говорить, что такой
человек, как мой капитан, до страсти любит поспорить и поделиться
плодами своих изысканий.
В одном из рейсов у капитана на борту оказался священник; но ему
было невдомек, что это священник, - список пассажиров об этом факте не
осведомлял. Он очень привязался к преподобному мистеру Питерсу и подолгу
с ним беседовал: рассказывал ему анекдоты, смешные случаи, забористые
историйки из своей жизни и свою досужую болтовню пересыпал красочным
богохульством - это действовало на ум, утомленный унылой серостью
бесцветной речи, как освежающий душ. Однажды капитан спросил:
- Питерс, вы когда-нибудь читали библию?
- Мм... читал.
- Верно, не так уж часто, судя по тому, как вы отвечаете.
Возьмитесь-ка за нее с усердием и верой, тогда сами убедитесь, что дело
того стоит. Только не опускайте рук, а держитесь до конца. Сперва вы
ничего не поймете, но мало-помалу все станет на свое место, и тогда уж
вас от нее не оторвешь!
- Да, мне приходилось это слышать.
- И так оно и есть. С ней ни одна книга тягаться не может. Она их
всех перекроет, Питерс. Есть в ней трудные места, ничего не попишешь, но
вы вчитайтесь да пораскиньте мозгами, - а уж когда вы раскусите эти
орешки, все станет ясно как божий день.
- И чудеса тоже, капитан?
- Да, сэр. И чудеса. Любое чудо. Ну взять хотя бы эту историю с
пророками Ваала; думается мне, вы перед ней спасовали, верно?
- Как сказать, не знаю, но...
- Признайтесь по совести, спасовали. Да оно и понятно. Опыта у вас
не хватает, где вам распутать такой клубок! Разве вам это по силам!
Хотите, я вам растолкую это дело и покажу, где собака зарыта?
- Конечно, капитан, если это вас не затруднит.
И капитан приступил к рассказу:
- С удовольствием вам все объясню. Сначала, понимаете ли, я все
читал и читал, думал и прикидывал - какие они были, эти люди, в старые
библейские времена, а уж когда я разобрался, все стало ясно и просто. И
вот послушайте, как я по косточкам разложил всю эту историю с Исааком
{33} и пророками Ваала, В древние времена среди знаменитых людей
попадались большие ловкачи. Исаак как раз и был таким докой. У него было
недостатков сколько угодно, и не мое дело его выгораживать. Он здорово
разыграл пророков Ваала, и, пожалуй, по-своему он был прав, если учесть
превосходящие силы противника. Я за него не заступаюсь, я одно говорю -
никакого чуда не было, и вот это я вам сейчас и докажу, так что вы сами
убедитесь.
В то время пророкам приходилось все туже и туже - то есть пророкам
Исааковой веры. В общине было четыреста пятьдесят пророков Ваала и
всего-навсего один пресвитерианец; конечно, если только Исаак и в самом
деле был пресвитерианцем, - по-моему, так был, но в библии про это не
сказано. Само собой, пророки Ваала захватили всю клиентуру. Ну, Исааку,
надо думать, пришлось круто, но он был настоящий мужчина, и наверняка он
ходил по стране и пророчествовал, а сам притворялся, будто дела его
хороши; но ничего ему не помогало - где было ему одному со всеми
совладать! Скоро ему стало совсем невтерпеж - хоть вешайся; стал он
ломать себе голову и так и эдак раскидывать умом. И до чего же он
додумался? Он стал намекать, что его противники - и такие, мол, и сякие:
ничего определенного не говорил, а как-никак репутацию им подпортил, и
все исподтишка. Пошли слухи, и наконец стало это известно самому царю.
Вот царь спрашивает Исаака, к чему он вел такие разговоры. И говорит
Исаак: "Да нет, я просто так, а вот интересно - могут они вымолить огонь
небесный на жертвенник? Может, это и не так уж трудно, ваше величество,
а все-таки пусть-ка попробуют. Вот о чем речь". Тут царь очень
растревожился, пошел к пророкам Ваала, а они отвечают не задумываясь:
был бы только жертвенник, а им-то, мол, это пустяк. И даже намекают, что
не мешало бы ему жертвенник застраховать.
Вот на следующее утро сошлись все дети Израиля, и их родители, и
прочий народ. По одну сторону толкутся пророки Ваала, так что яблоку
упасть негде, а по другую расхаживает взад и вперед Исаак,
один-одинешенек, готовится дать бой. Ну, засекли время, Исаак
притворился спокойным - ему, мол, все равно - и говорит команде своих
противников, что первые подачи за ними. Те взялись дружно за дело, все
четыреста пятьдесят стали молиться вокруг жертвенника, - стараются изо
всех сил, а сами, конечно, надеются на своего бога. Молятся они час,
молятся другой, третий, до самого полудня. А толку нет. Не знают они, с
какого конца взяться. Понятно, стыдно им стало перед народом, и не зря.
Как, по-вашему, повел бы тут себя человек порядочный? Молчал бы, верно?
Ясное дело. А что Сделал Исаак? Он стал смущать пророков Ваала,
издеваться над ними на все лады и говорит: "Кричите громче, ваш бог,
верно, спит или, может, вышел прогуляться. Громче надо кричать!" - или
еще какие-то такие слова, не припомню в точности. Заметьте, я не
выгораживаю Исаака, у него были свои недостатки.
Так вот, и после обеда пророки Ваала опять молились по-всякому, как
только умели, но с неба ни искры не упало. Наконец, уже перед закатом,
они вовсе выбились из сил, запросили пощады и ушли с поля.
Ну, а что делает Исаак? Он подходит к жертвеннику и говорит кому-то
из своих друзей: "Лейте четыре бочки воды на жертвенник!" Все очень
удивились - ведь те-то молились над жертвенником сухим да еще выбеленным
известкой. Воду вылили. И говорит он: "Опрокидывайте еще четыре бочки!"
Потом говорит: "Давайте еще четыре!" Двенадцать бочек воды, понимаете, -
ровным счетом двенадцать. Тут вода заливает жертвенник, льется через
край во все стороны и заполняет ров, куда вошли бы две сорокаведерные
бочки, - "саты", говорится в библии; я так думаю, что "сата" - это
примерно сорокаведерная бочка. Тут, конечно, люди стали одеваться и
расходиться, - видно, решили, что он сошел с ума. Не знали они Исаака.
Исаак становится на колени и начинает молиться: и плетет он, и плетет -
и про язычников в дальних странах, и про родственные церкви, и про
государство и страну вообще, и про тех, кто заворачивает делами в
правительстве, - ну, словом, выкладывает обычную программу, пока все не
утомились и не раздумались каждый о своем; и вот тогда-то, когда никто
уже не обращал на него внимания, он" вдруг вытаскивает спичку, чиркает
ею о подметку, и - пффф! - все вспыхивает ярким пламенем, настоящий
пожар! Двенадцать бочек воды, говорите? _Керосина_, сэр, КЕРОСИНА! Вот
что это было!
- Керосина, капитан?
- Да, сэр: в стране керосину было хоть залейся! Исаак про это знал.
Читайте библию! Пусть вас трудные места не смущают. Не такие уж они
трудные, когда как следует пошевелишь мозгами и разберешься, что к чему.
Все, что написано в библии, - чистая правда. Надо только с молитвой за
нее браться да соображать, как они там работали.
Перевод В. Лимановской
¶ПУТЕШЕСТВИЕ КАПИТАНА СТОРМФИЛДА В РАЙ {15_15}§
_(Отрывки)_
Питерс, посмотри мне в глаза и не пугайся. На небесах я выяснил, что
каждый казарк - это сто шестьдесят девять таких миров, как наш. Вот
какой груз они вывалили за борт. При падении он смел начисто кучу звезд,
точно это были свечки и кто-то их задул. Что касается гонок, то на этом
все кончилось. Освободившись от балласта, комета пронеслась мимо меня
так, словно я стоял на якоре. С кормы капитан показал мне нос и
прокричал;
- Счастливо оставаться! Теперь, может быть, вы пожелаете передать
привет вашим близким в Вечных Тропиках?
Потом он натянул на плечо болтавшийся конец подтяжек и пошел прочь,
а через каких-нибудь три четверти часа комета уже опять лишь мелькала
вдали слабым огоньком. Да, Питерс, я совершил ошибку - дернуло же меня
такое сказать! Я, наверно, никогда не перестану жалеть об этом. Я
выиграл бы гонки у небесного нахала, если бы только придержал язык.
Но я несколько отвлекся; возвращаюсь к своему рассказу. Теперь ты
можешь себе представить мою скорость. И вот после тридцати лет такого
путешествия я, повторяю, забеспокоился. Не скажу, что я не получал
удовольствия, - нет, я повидал много нового, интересного; а все-таки
одному как-то, понимаешь, скучно. И хотелось уж где-нибудь
ошвартоваться. Ведь не затем же я пустился в путь, чтобы вечно
странствовать! Вначале я был даже рад, что дело затягивается, - я ведь
полагал, что меня ждет довольно жаркое местечко, но в конце концов мне
стало казаться, что лучше пойти ко всем... словом, куда угодно, чем
томиться неизвестностью.
И вот, как-то ночью... там постоянно была ночь, разве что когда я
летел мимо какой-нибудь звезды, которая ослепительно сияла на всю
вселенную, - уж тут-то, конечно, бывало светло, но через минуту или две
я поневоле оставлял ее позади и снова погружался во мрак на целую
неделю. Звезды находятся вовсе не так близко друг от друга, как нам это
кажется... О чем бишь я?.. Ах да... лечу я однажды ночью и вдруг вижу
впереди на горизонте длиннейшую цепь мигающих огней. Чем ближе, тем они
все росли и ширились и вскоре стали похожи на гигантские печи.
- Прибыл наконец, ей-богу! - говорю я себе. - И, как следовало
ожидать, отнюдь не в рай!
И лишился чувств. Не знаю, сколько времени длился мой обморок, -
наверно, долго, потому что, когда я очнулся, тьма рассеялась, светило
солнышко и воздух был теплый и ароматный до невозможности. А местность
передо мной расстилалась прямо-таки удивительной красоты. То, что я
принял за печи, оказалось воротами из сверкающих драгоценных камней
высотой во много миль; они были вделаны в стену из чистого золота,
которой не было ни конца ни края, ни в правую, ни в левую сторону. К
одним из ворот я и понесся как угорелый. Тут только я заметил, что в
небе черно от миллионов людей, стремившихся туда же. С каким гулом они
мчались по воздуху! И вся небесная твердь кишела людьми, точно
муравьями; я думаю, их там было несколько миллиардов.
Я опустился, и толпа повлекла меня к воротам. Когда подошла моя
очередь, главный клерк обратился ко мне весьма деловым тоном:
- Ну, быстро! Вы откуда?
- Из Сан-Франциско.
- Сан-Фран..? Как, как?
- Сан-Франциско.
Он с недоуменным видом почесал в затылке, потом говорит:
- Это что, планета?
Надо же такое придумать, Питерс, ей-богу!
- Планета? - говорю я. - Нет, это город. Более того, это величайший,
прекраснейший...
- Хватит! - прерывает он. - Здесь не место для разговоров. Городами
мы не занимаемся. Откуда вы вообще?
- Ах, прошу прощения, - говорю я. - Запишите: из Калифорнии.
Опять я, Питерс, поставил этого клерка в тупик. На его лице
мелькнуло удивление, а потом он резко, с раздражением сказал:
- Я таких планет не знаю. Это что, созвездие?
- О господи! - говорю я. - Какое же это созвездие? Это штат!
- Штатами мы не занимаемся. Скажете ли вы, наконец, откуда вы
вообще, вообще, в целом? Все еще не понимаете?
- Ага, теперь сообразил, чего вы хотите. Я из Америки, из
Соединенных Штатов Америки.
Верь не верь, Питерс, но и это не помогло. Разрази меня гром, если я
вру! Его физиономия ни капельки не изменилась, все равно как мишень
после стрелковых соревнований милиции. Он повернулся к своему помощнику
и спрашивает:
- Америка? Это где? Это что такое?
И тот ему поспешно отвечает:
- Такого светила нет.
- Светила? - говорю я. - Да о чем вы, молодой человек, толкуете?
Америка - не светило. Это страна, это континент. Ее открыл Колумб. О
нем-то вы слышали, надо полагать? Америка, сэр, Америка...
- Молчать! - прикрикнул главный. - Последний раз спрашиваю: откуда
вы прибыли?
- Право, не знаю, как еще вам объяснить, - говорю я. - Остается
свалить все в одну кучу и сказать, что я из мира.
- Ага, - обрадовался он, - вот это ближе к делу. Из какого же именно
мира?
Вот теперь, Питерс, уже не я его, а он меня поставил в тупик. Я
смотрю на него, раскрыв рот. И он смотрит на меня, хмурится; потом как
вспылит:
- Ну, из какого?
А я говорю:
- Как из какого? Из того, единственного, разумеется.
- Единственного?! Да их миллиарды!.. Следующий!
Это означало, что мне нужно посторониться. Я так и сделал, и
какой-то голубой человек с семью головами и одной ногой прыгнул на мое
место, А я пошел прогуляться. И только тогда я сообразил, что все
мириады существ, толпящихся у ворот, имеют точно такой же вид, как тот
голубой человек. Я принялся искать в толпе какое-нибудь знакомое лицо,
но ни единого знакомого не нашлось. Я обмозговал свое положение и в
конце концов бочком пролез обратно, как говорится, тише воды, ниже
травы.
- Ну? - спрашивает меня главный клерк.
- Видите ли, сэр, - говорю я довольно робко, - я никак не соображу,
из какого именно я мира. Может быть, вы сами догадаетесь, если я скажу,
что это тот мир, который был спасен Христом.
При этом имени он почтительно наклонил голову и кротко сказал:
- Миров, которые спас Христос, столько же, сколько ворот на небесах,
- счесть их никому не под силу. В какой астрономической системе
находится ваш мир? Это, пожалуй, нам поможет.
- В той, где Солнце, Луна и Марс... - Он только отрицательно мотал
головой: никогда, мол, не слыхал таких названий. - ...и Нептун, и Уран,
и Юпитер...
- Стойте! Минуточку! Юпитер... Юпитер... Кажется, у нас был оттуда
человек, лет восемьсот - девятьсот тому назад; но люди из той системы
очень редко проходят через наши ворота.
Вдруг он влился в меня глазами так, что я додумал: "Вот сейчас
пробуравит насквозь", а затем спрашивает, отчеканивая каждое слово:
- Вы явились сюда прямым путем из вашей системы?
- Да, - ответил я, но все же малость покраснел.
Он очень строго посмотрел на меня.
- Неправда, и здесь не место лгать. Вы отклонились от курса. Как это
произошло?
Я опять покраснел и говорю:
- Извините, беру свои слова назад и каюсь. Один раз я вздумал
потягаться с кометой, но совсем, совсем чуть-чуть...
- Так, так, - говорит он далеко не сладким голосом.
- И отклонился-то я всего на один румб, - продолжаю я рассказывать,
- и вернулся на свой курс в ту же минуту, как окончились гонки.
- Не важно, именно это отклонение и послужило всему причиной. Оно и
привело вас к воротам за миллиарды миль от тех, через которые вам
надлежало пройти. Если бы вы попали в свои ворота, там про ваш мир все
было бы известно и не произошло бы никакой проволочки. Но мы постараемся
вас обслужить.
Он повернулся к помощнику и спрашивает:
- В какой системе Юпитер?
- Не помню, сэр, - отвечает тот, - но, кажется, где-то в каком-то
пустынном уголке вселенной имеется такая планета, входящая в одну из
малых новых систем. Сейчас посмотрю.
У них там висела карта величиной со штат Род-Айленд, он подкатил к
ней воздушный шар и полетел вверх. Скоро он скрылся из виду, а через
некоторое время вернулся вниз, закусил на скорую руку и снова улетел.
Короче говоря, он это повторял два дня, после чего спустился к нам и
сказал, что как будто нашел на карте нужную солнечную систему, впрочем
не ручается - возможно, это след от мухи. Взяв микроскоп, он опять
поднялся вверх. Опасения его, к счастью, не оправдались: он
действительно разыскал солнечную систему. Он заставил меня описать
подробно нашу планету и указать ее расстояние от Солнца, а потом говорит
своему начальнику:
- Теперь я знаю, сэр, о какой планете этот человек толкует. Она
имеется на карте и называется Бородавка.
"Не поздоровилось бы тебе, - подумал я, - если бы ты явился на эту
планету и назвал ее Бородавкой!"
Ну, тут они меня впустили и сказали, что отныне и навеки я могу
считать себя спасенным и не буду больше знать никаких тревог.
Потом они отвернулись от меня и погрузились в свою работу, дескать,
со мной все покончено и мое дело в порядке.
Меня это удивило, но я не осмелился заговорить первым И напомнить о
себе. Просто, понимаешь, я не мог это сделать: люди заняты по горло, а
тут еще заставлять их со мной возиться! Два раза я решал махнуть на все
рукой и уйти, но, подумав, как нелепо буду выглядеть в своем
обмундировании среди прощенных душ, я пятился назад, на старое место.
Разные служащие начали поглядывать на меня, удивляясь, почему я не
ухожу. Дольше терпеть это было невозможно. И вот я наконец расхрабрился
и сделал знак рукой главному клерку. Он говорит:
- Как, вы еще здесь? Чего вам не хватает?
Я приложил ладони трубкой к его уху и зашептал, чтобы никто не
слышал:
- Простите, пожалуйста, не сердитесь, что я словно вмешиваюсь в ваши
дела, но не забыли ли вы чего-то?
Он помолчал с минуту и говорит:
- Забыл? Нет, по-моему, ничего.
- А вы подумайте, - говорю я.
Он подумал.
- Нет, кажется, ничего. А в чем дело?
- Посмотрите на меня, - говорю я, - хорошенько посмотрите!
Он посмотрел и спрашивает:
- Ну, что?
- Как что? И вы ничего не замечаете? Если бы я в таком виде появился
среди избранных, разве я не обратил бы на себя всеобщее внимание? Разве
не показался бы всем странным?
- Я, право, не понимаю, в чем дело, - говорит он. - Чего вам еще
надо?
- Как чего? У меня, мой друг, нет ни арфы, ни венца, ни нимба, ни
псалтыря, ни пальмовой ветви - словом, ни одного из тех предметов,
которые необходимы здесь каждому.
Знаешь, Питерс, как он растерялся? Ты такой растерянной физиономии
сроду не видывал. После некоторого молчания он говорит:
- Да вы, оказывается, диковинный субъект, с какой стороны ни взять.
Первый раз в жизни слышу о таких вещах!
Я глядел на него, не веря своим ушам.
- Простите, - говорю, - не в обиду вам будь сказано, но как человек,
видимо проживший в царствии небесном весьма солидный срок, вы здорово
плохо знаете его обычаи.
- Его обычаи! - говорит он. - Любезный друг, небеса велики. В
больших империях встречается множество различных обычаев. И в мелких
тоже, как вы, несомненно, убедились на карликовом примере Бородавки.
Неужели вы воображаете, что я в состоянии изучить все обычаи
бесчисленных царствий небесных? У меня при одной этой мысли голова
кругом идет! Я знаком с обычаями тех мест, где живут народы, которым
предстоит пройти через мои ворота, и, поверьте, с меня хватит, если я
сумел уместить в своей голове то, что день и ночь штудирую вот уже
тридцать семь миллионов лет. Но воображать, что можно изучить обычаи
всего бескрайнего небесного пространства, - нет, это надо быть просто
сумасшедшим! Я готов поверить, что странное одеяние, о котором вы
толкуете, считается модным в той части рая, где вам полагается
пребывать, но в наших местах его отсутствие никого не удивит.
"Ну, раз так, то уж ладно!" - подумал я, попрощался с ним и зашагал
прочь. Целый день я шел по огромной канцелярии, надеясь, что вот-вот
дойду до конца ее и попаду в рай, но я ошибался: это помещение было
построено по небесным масштабам - естественно, оно не могло быть
маленьким. Под конец я так устал, что не в силах был двигаться дальше;
тогда я присел отдохнуть и начал останавливать каких-то нелепого вида
прохожих, пытаясь что-нибудь у них узнать, но ничего не узнал, потому
что они не понимали моего языка, а я не понимал ихнего. Я почувствовал
нестерпимое одиночество. Такая меня проняла грусть, такая тоска по дому,
что я сто раз пожалел, зачем я умер. Ну и, конечно, повернул назад.
Назавтра, около полудня, я добрался до места, откуда пустился в путь,
подошел к регистратуре и говорю главному клерку:
- Теперь я начинаю понимать: чтобы быть счастливым, надо жить в
своем собственном раю!
- Совершенно верно, - говорит он. - Неужели вы думали, что один и
тот же рай может удовлетворить всех людей без различия?
- Признаться, да; но теперь я вижу, что это было глупо. Как мне
пройти, чтобы попасть в свой район?
Он подозвал помощника, который давеча изучал карту, и тот указал мне
направление. Я поблагодарил его и шагнул было прочь, но он остановил
меня:
- Подождите минутку; это за много миллионов миль отсюда. Выйдите
наружу и станьте вон на тот красный ковер; закройте глаза, задержите
дыхание и пожелайте очутиться там.
- Премного благодарен, - сказал я. - Что ж вы не метнули меня туда
сразу, как только я прибыл?
- У нас здесь и так забот хватает; ваше дело было подумать и
попросить об этом. Прощайте. Мы, вероятно, не увидим вас в нашем краю
тысячу веков или около того.
- В таком случае оревуар, - сказал я.
Я вскочил на ковер, задержал дыхание, зажмурил глаза и пожелал
очутиться в регистратуре моего района. В следующее мгновение я услышал
знакомый голос, выкрикнувший деловито:
- Арфу и псалтырь, пару крыльев и нимб тринадцатый номер для
капитана Эли Стормфилда из Сан-Франциско! Выпишите ему пропуск, и пусть
войдет,
Я открыл глаза. Верно, угадал: это был один индеец племени пай-ют,
которого я знал в округе Туларе, очень славный парень. Я вспомнил, что
присутствовал на его похоронах; церемония состояла в том, что покойника
сожгли, а другие индейцы натирали себе лица его пеплом и выли, как дикие
кошки. Он ужасно обрадовался, увидев меня, и, можешь не сомневаться, я
тоже рад был встретить его и почувствовать, что наконец-то попал в
настоящий рай.
Насколько хватал глаз, всюду сновали и суетились целые полчища
клерков, обряжая тысячи янки, мексиканцев, англичан, арабов и множество
разного другого люда. Когда мне дали мое снаряжение, я надел нимб на
голову и, взглянув на себя в зеркало, чуть не прыгнул до потолка от
счастья.
- Вот это уже похоже на дело, - сказал я. - Теперь все у меня как
надо! Покажите,
...Закладка в соц.сетях
