Жанр: Юмор
Самая легкая лодка в мире
...тна подымались от озера на холм.
— Как же он не наступил на нас?
— Пожалел,-- пожал плечами капитан.
— А может, и наступил, да мы не заметили.
Я чуть не задохнулся.
— Ты думаешь, у него такая легкая нога? — Почти воздушная.
Мы замолчали, пытаясь хоть как-то связать воздушную ногу с
утонувшим островом. Но это никак не увязывалось, и если
утонувший остров был и вправду хребтом Папашки, то откуда у
такого чудища воздушная нога?
— В конце концов все можно объяснить,-- сказал я.-- Сало
схватила здоровая щука или выдра, а остров утонул сам по себе.
— А воздушная нога?
— Какая нога? Ты что, видел ее? Хватит с нас Летающей
Головы!
— Ты ничего не понимаешь,-- сказал капитан,-- все дело в
том, что мы перешли границу.
— Какую?
— Нормальную границу. Границу нормальной жизни. Я думаю, что
это случилось на Багровом озере, а мы и не заметили. Как только
у деда Авери оторвалась голова, я сразу понял — мы в
ненормальном мире.
— С головой это действительно черт знает что,-- сказал я,--
но в остальном все в порядке. А остров сам по себе утоп,
бывает.
— Ну нет,-- сказал капитан,-- если голова летает, значит, и
все остальное — чушь. Мы в ненормальном мире.
— А Кузя как же? Кум Кузя-то здесь живет! Чем Кузя
ненормальный?
— Кузя — нормальный. Но и в ненормальном мире может жить
хоть один нормальный человек. Так и Кузя, живет кое-как, чай
пьет, стесняется.
"Прав капитан, прав,-- думал я.-- Мы в необычной, волшебной
стране. Ну и что ж такого? Для этого я и строил "Одуванчик",
чтоб попасть в места необыкновенные".
— Что ж теперь будем делать? — спросил я. — Дальше плыть.
На Илистом озере мы побывали, надо теперь добраться до
Покойного.
Вон там, в том углу, очевидно, протока, которая ведет в
Покойное.
Капитан затоптал костер. Спустившись к воде, смело ступил на
плот, ополоснул ведро и котелок.
— Нам нечего бояться,-- сказал он,-- плывем себе, никого не
трогаем.
Капитан был, конечно, прав. В конце концов, головы летают,
острова тонут, а нам-то надо плыть дальше.
Спокойно, неторопливо собрали мы вещи, уложили рюкзаки,
спустили на воду "Одуванчик". Пробоину залепили мы крепко,
надежно, течи не было.
Капитан, как всегда, устроился на носу, я- в корме, и вот
уже плавно пошел "Одуванчик" через Илистое озеро. Спугнув
чирков, проплыли мы и над тем местом, где затонул островок.
Напряженно всматривался я в воду, и мне казалось — вот сейчас
подымется остров и мы окажемся на мели, на Папашкином хребте.
Но никто не подымался со дна, спал, видно, Папашка, сосал
капитанское сало.
— Вон и протока,-- указал капитан.
Среди моховых низкорослых сосен бежал по болоту узкий ручеек
— протока, ведущая к Покойному озеру.
Неторопливо вошел в нее "Одуванчик", несколько взмахов
весла, и пропало за спиной Илистое озеро вместе с Папашкой,
дремлющим на дне.
— Интересно,-- сказал капитан,-- как называется эта протока.
Там у нас была Кондратка, а это что?
— Акимка, наверное,-- сказал я.
— Акимка,-- повторил капитан.-- Неплохо.
Тихо текла Акимка среди моховых сосновых болот. Кончились
болота, пошли по берегам луга. Лес то подходил к воде, то
отступал подальше. Ни стога на лугу, ни забора, ни срубленного
дерева в лесу — никаких признаков человека не было вокруг --
чистый, нетронутый мир.
— Как тихо,-- сказал капитан,-- как спокойно. Знаешь, что,
давай договоримся, если что-нибудь произойдет там, впереди, не
будем удивляться или пугаться. Нас ведь, пожалуй, теперь ничем
не удивишь.
— Идет,-- сказал я, и мы с капитаном пожали друг другу руки.
Довольные таким уговором, поплыли мы дальше, никак не
ожидая, что удивиться нам придется через десяток минут.
Акимка вынесла лодку на широкий солнечный луг, и мы увидели
на берегу кусты козьей ивы, за ними — забор и где-то
неподалеку за забором — крышу, крытую еловой щепой. Меж
кустами козьей ивы бродили козы с козлятами.
Но ни забор, ни крыша, ни козы не удивили и не напугали нас.
На мостках, которые спускались к воде, стоял странный
человек и приманивал нас издали пальцем.
— Эй! — покрикивал он.-- Давайте сюда! Я уж вас жду-жду,
никак не дождусь.
— Только не пугайся,-- шепнул капитан, и я не напугался, не
выпал из лодки, я стал шарить в рюкзаке в поисках малосольного
огурца.
Перед нами на берегу Акимки стоял на мостках художник Орлов.
Глава XXIV. СИЛА МАЛОСОЛЬНЫХ ОГУРЦОВ
Если б не малосольные огурцы, я, наверно, с ума бы сошел. В
кармане рюкзака нащупал я огурец, данный нам кумом Кузей,
вытащил его и откусил с хрустом.
— Оставь огурчика! — кричал Орлов, к которому мы неминуемо
приближались. Удивительно, как это он издали разглядел, что я
ем.
Нос лодки уткнулся в песок, я вылез на берег. Мы обнялись,
мешая огурцу. В жизни я и прежде не раз полагался на
малосольные огурцы. В печали и в радости огурец был мне верный
товарищ, помогал найти себя, принять решение. Стоит порой в
минуту колебаний откусить огурца — и вдруг просветляется взор.
Если есть в голове твоей усталая мысль, если есть на душе
тревога и туман, огурец всегда отведет ее, сгладит, оттянет.
Малосольный огурец оттягивает. Полупрозрачный, пахнущий укропом
и окрепшим летом, совсем немного соли добавляет он в нашу
жизнь, но облегчает душу. О, лекарственный!
Капитан-фотограф выудил из рюкзака еще пару огурцов, сунул
огурчик Орлову, и с минуту мы трое хрумкали, разглядывая друг
друга.
Я молчал, ожидая, когда прочистятся мозги, когда начнет
действовать целебная сила огурца. Но мозги не прочищались, а
вся сила малосольного снадобья ушла на то, чтоб немного меня
успокоить.
Я глядел на Орлова, я глядел на старого друга, узнавая
родное московское лицо. Вот — нос, вот — бледный глаз, вот и
орел усов расправляет крылья.
Боже мой! Московское лицо! Откуда оно взялось?
Нет, никак не могло оно, московское лицо, оказаться здесь,
неподалеку от Илистого озера. Оно осталось далеко-далеко, там,
в нормальном мире, и никакой огурец не в силах был объяснить
его появление.
Между тем огурец капитана оказался мощней моего. Засосав
препарат вместе с хвостом, капитан хлопнул Орлова по плечу.
— Орлов,-- удивленно сказал он,-- ей-богу, это Орлов!
— Конечно, Орлов, — сказал Орлов. — А кто же еще? Конечно,
это я — Орлов.
— А откуда ты взялся?
— Из Москвы, откуда же еще... Решил вас догнать.
— Да как же так? — продолжал капитан.-- Как же это "нас
догнать"? Догнать-то ведь нас невозможно.
— Почему это невозможно? — хмыкнул Орлов.-- На автобусе я
доехал до Керосинова, ну а уж оттуда до Коровихи пешком...
— Автобус,-- повторил капитан и потер лоб, мучительно
вспоминая, что означает это слово.-- Непонятно,-- сказал он,
обернувшись ко мне.-- Автобус...
Я молчал, цепляясь за огурец. Никакой автобус на свете не
мог привезти сюда Орлова, и все-таки Орлов стоял передо мной и
говорил:
— Чего ж тут непонятного? В Керосинове все знают, что два
каких-то типа по болотам лазят. Я и пошел в Коровиху, а Кузьма
Макарыч сказал, что вы поплыли на Илистое. Тогда я и решил вас
перехватить, и Кузьма Макарыч привел меня сюда, к шурину
своему. Это ведь дом его шурина, Шуры. И Орлов махнул рукой в
сторону крыши за забором. Все вроде было просто. Орлов сам
помогал огурцу, прочищал нам мозги, которые отчего-то
отказывались прочищаться.
Капитан достал еще огурец и принялся обдумывать эту
простоту. По огурцу капитанскому складывалось, что всего этого
быть не могло, слишком уж просто и подозрительно. Но чего уж
такого подозрительного? Вот стоит Орлов, чистый и ясный, старый
друг, смотрит на меня с печалью. Он явно не понимает, почему я
не прыгаю от радости, не обнимаю его, не хлопаю по плечам.
— Решил нас догнать,-- задумчиво сказал капитан.-- Ты решил
нас догнать. А зачем?
— Что зачем?
— Зачем тебе нас догонять? Сидел бы себе в Москве.
Орлов слегка нахмурился.
— Я догонял не тебя,-- сказал он капитану.-- А его.
— Догнал ты нас обоих,-- сказал капитан, решительно откусив
огурца.
— Так что объясни — зачем?
— Погодите, ребята,-- сказал я,-- давайте присядем. Орлов,
дорогой мой, как я рад тебя видеть! Ведь ты мне сегодня снился!
Как же это ты нас догнал?!
Я обнял Орлова, усадил его на травку, сам присел рядом.
— Ты понимаешь,-- объяснил я Орлову.-- Мы тут в таких местах
побывали, такого понавидались, что немного... устали... не
обращай внимания. Ты-то на автобусе, а мы-то — по болотам...
Да присядь ты, капитан, посиди, успокойся.
— Пускай объяснит, зачем нас догонял,-- жестковато повторил
капитан.
— Ты понимаешь,-- сказал Орлов и положил руку мне на
плечо,-- трудно объяснить, зачем догонял. Просто душа за тебя
болела. Лодку мы строили вместе, а поплыл ты один. Нехорошо,
что я бросил тебя. Вот я и решил догнать. Нельзя так в жизни
бросать друг друга. Должны уж как-то вместе. Вместе строили --
вместе надо плыть. Понимаешь?
— Ну конечно,-- сказал я,-- конечно, понимаю.
— А я не понимаю,-- сказал капитан.
Он по-прежнему стоял в стороне, не желая подсаживаться к нам.
— Садись,-- протянул я ему руку,-- чего ты не понимаешь?
— Не понимаю, как он мог нас догонять. Ведь он знает, что в
лодку влезает только два человека. А нас уже двое.
— А ведь правда,-- вспомнил я,-- в лодку влезает только два
человека. Как же теперь быть?
— Вдвоем и поплывем,-- сказал Орлов и хлопнул меня по плечу.
— А капитана куда девать?
— А он пускай домой едет, автобусы ходят через день.
Поплавал, и хватит.
Совершенно посеревший капитан, прищурившись, смотрел то на
меня, то на Орлова.
— Да ты не обижайся,-- сказал ему Орлов,-- ты меня просто на
время заменил. Мне ведь тоже охота поплавать. А мы и бамбук
вместе доставали, и лодку вдвоем строили. Понимаешь?
— Понимаю,-- сказал капитан,-- прекрасно понимаю, что все
это Папашкины штучки. Вначале хотел нас подошвой раздавить, а
теперь вон что придумал — Орлова нам подсунул, чтоб мы дальше
плыть не могли. Но только ни черта из этого не выйдет. С лодки
я не слезу.
— Что ты говоришь? — сказал Орлов. — Какой подошвой? Какой
Папашка?
— Тот самый Папашка, двухголовый. А тебе, дураку, надо было
в Москве думать. А то вдруг явился, покататься на лодочке ему
захотелось. На автобусе катайся!
— Что ты кричишь? — сказал Орлов.-- Не тебе решать, кому
плыть. Ты к лодке никакого отношения не имеешь. Настоящий
капитан он,-- и Орлов указал на меня пальцем,-- ему и решать.
Понурившись, сидел я на траве. Смотреть не хотелось ни на
Орлова, ни на капитана.
"И вправду,-- думал я,-- все это похоже на Папашкины штучки.
Надо же, такой сюрприз — Орлов на берегах Акимки!"
— Что ж ты молчишь? — сказал Орлов.-- Или не рад, что я
появился? А помнишь, как мы лазили в подвал за бамбуком?
— Помню, конечно, помню. И очень рад, что ты появился.
Только настоящий капитан у нас — фотограф. Он капитан, а я --
матрос. Ему и решать.
— Я уже решил,-- твердо сказал капитан,-- мы плывем дальше,
а Орлов, если хочет, может идти за нами по берегу.
— По этим-то болотам,-- сказал я,-- разве он пролезет?
— Пролезет,-- сказал капитан,-- с Папашкиной помощью.
Широко открыв глаза, смотрел на меня Орлов. Обняв колени,
сидел он, сгорбленный и жалкий, и в спине его торчал нож,
всаженный мною. Он-то мучился, он-то переживал, он-то рвался
догнать друга — и догнал, а получилось, что он никому не
нужен, в лодку его не берут, и какой-то капитан-фотограф
запросто решает судьбу нашей дружбы.
— И вообще ты мне не нравишься,-- сказал капитан,
подозрительно оглядывая Орлова.-- Я тебя как-то не вижу.
Странно, что ты тут появился.
— Чего же странного?
— Очень странно,-- повторил капитан и остановился,
потоптался на этих словах, поставил знак особенного
препинания.-- Очень и очень странно, что ты не расспрашиваешь
про Папашку. Ты раньше слыхал о нем? Или вы знакомы? А может
быть, это он тебя и подослал?
— Кто такой Папашка? — сказал Орлов, ошеломляясь.-- Не знаю
никакого Папашку.
— Что-то вроде дракона,--пояснил я.--Двухголовый. Живет
здесь, неподалеку, в Илистом озере.
— Вы его видели?
— Чувствовали,-- четко выговорил капитан.-- А хребет
видели... И сало он мое сожрал,-- неожиданно добавил капитан
укоризненным тоном.
— Сала я вам привез...-- сказал Орлов,-- но теперь не знаю,
что мне и делать... Это... Дело в том, что... Короче... Не
знаю, как и сказать... Вместе со мной приехала эта... ну...
Клара Курбе.
Самый пупырчатый, самый укропистый малосольный огурец помочь
мне теперь решительно не мог. Выход к морю, всю жизнь я искал
выход к морю, мечтал о корабле и построил лодку и вот наконец
уплыл, распрощался. Нет, я не забыл оставленных людей, но
все-таки ушел от них надолго, а может, и навсегда. Ведь никогда
не знаешь, вернешься ли туда, откуда отплывал. И в душе я
всегда прощаюсь навеки, на всякий случай.
А тут — выход к морю, самая легкая лодка, и уже нанюхался
болотных газов, и оторвался, оторвался, и вдруг опять — Орлов,
да и не только Орлов, там где-то и Клара.
Значит, я не оторвался, значит, надо еще шевелить, бить
веслом?
— А граммофон ты с собой не привез? — спросил капитан.
— Не привез,-- краснея, ответил Орлов.-- Я и Клару брать не
хотел, но она напросилась.
— Странно,-- сказал капитан-фотограф, неприязненно качая
головой.-- В лодке только два места. Ты приехал сам, да еще и
Клару с собой приволок.
— Я думал, как-нибудь обойдется. Покатаем ее в лодке, и
поедет домой.
Эти сбивчивые и какие-то детские объяснения Орлова ничего,
конечно, не объясняли. И слова "покатать Клару" звучали дико и
неестественно. Мы тут мучаемся в болотах, тонем и мокнем,
преодолеваем, а они приехали "покататься"! Черт знает что!
— Слушай, Орлов,-- сказал капитан,-- говори прямо. Зачем
приехал сам? Зачем привез Клару? У вас с Кларой, может быть,
это... как это называется...-- И капитан повернулся ко мне в
поисках нужного слова.
— Чувство...
— Вот именно... Может, между вами — чувство?
— Ты что, с ума сошел! — воскликнул Орлов.-- Просто
покататься просила. Какое чувство!
Орлов покраснел и насупился. Я же вдруг вспомнил ромбическую
коробку, с которой явилась Клара, когда провожала нас. Вспомнил
и розу, которой не коснулся. А почему я, собственно, не
притронулся к розе? Роза-то, похоже, была для меня. И тут вдруг
у меня неожиданно гукнуло сердце. Боже мой! Роза!
Неужто для меня была?
— Никакого чувства! — повторил Орлов.-- Напросилась
покататься!
— Катайтесь в парке культуры,-- сказал капитан,-- а мы
плывем дальше.
И капитан, не прощаясь с Орловым, шагнул к лодке. Опираясь
на весло, перекинул он ногу через борт, уселся на свое место.
Волей-неволей и я потянулся за ним. Орлов потрясенно молчал.
— Садись,-- приказал мне капитан, и я сел в лодку, взял
весло.
— Что же это вы делаете? — сказал вслед Орлов.-- Зайдите
хоть в дом.
Там уж все собрались, ждут вас обедать.
— Нечего нам там делать,-- сказал капитан.-- А Кузьме
Макарычу поклон передай.
Решительно взмахнув веслом, капитан двинул "Одуванчик". Мы
отошли от берега.
— Неловко как-то,-- потихоньку сказал я капитану.-- Все-таки
ждут нас. Зайдем хоть на полчаса.
— Не тянет,-- сказал капитан,-- нельзя нам туда заходить.
Опасно.
— Да ничего страшного,-- сказал я,-- подумаешь — Клара.
Наплевать. Зайдем. Орлова жалко.
— Это не Орлов,-- прошептал капитан.-- Это подделка.
— Господь с тобой, что ты говоришь? Опомнись. Какая
подделка? Самый натуральный Орлов.
— Не верю,-- сказал капитан.-- Орлов сюда никак не может
добраться. Это все вранье.
— Ладно тебе, успокойся. Надо все-таки вернуться. Хоть на
полчаса.
— Ну смотри,-- сказал капитан, разворачивая лодку.-- Мое
дело предупредить. Эй,-- крикнул он Орлову,-- погоди, мы
возвращаемся!
Нос "Одуванчика" снова уткнулся в берег рядом с мостками, мы
вылезли и как-то порознь — впереди капитан-фотограф, за ним
Орлов, сзади я — пошли через поле к дому шурина Шуры. Дом этот
был стар и кособок. Нижние венцы его прогнили, осели глубоко в
землю, крыша от этого задралась острым горбом.
Над крыльцом, над окнами дома — повсюду были натянуты
какие-то шпагаты и веревочки, на которых сушились белые грибы и
черные окуни. Весь дом был завешан сухою рыбой и грибами, а в
палисаднике перед домом бушевали свирепые заросли крыжовника и
малины.
Шуршащие под ветром сухие чешуистые окуни, шелестящие грибы,
скрипящие ступени — весь дом был пронизан тихими шорохами, и
названье "шуршурин" очень подходило к нему.
Капитан поднялся на крыльцо и вошел в дом, за ним — Орлов.
Я замешкался на пороге, снимая сапоги. Босиком прошелся я по
гусиной травке, короткой и мягкой, которой заросла лужайка у
крыльца. В дом идти не хотелось.
Умылся под рукомойником и, выставив к солнцу лицо, решил
обсохнуть, как-то не хотелось пока идти в дом. Сзади послышался
шорох.
— Добрый день.
Я оглянулся.
Из полисадничка, из какой-то земляничной калиточки в заборе
вышла Клара Курбе.
В сарафане, украшенном голубыми цветочками, босиком, с
распущенными до плеч волосами. В руках она держала блюдо,
наполненное и смородиной, и малиной, и крыжовником. Удивительно
еще, что в блюде не оказалось огурца.
— Привет,-- ответил я.
— С приездом... только должен сразу сказать, что в лодку мы
вас взять никак не можем... места мало. Мы, знаете, дальше
поплывем, а уж вы...
Клара поставила тарелку на ступеньку, подошла ко мне поближе
и вдруг поцеловала меня в губы.
— О боже! — бормотал я, вырываясь.
— С приездом, с приездом...
Кум Кузя сиял.
Щека его, укушенная, почти вошла в свои берега, и тряпочку
розовую кум с головы снял, оставил только шапку-треух. Одно ухо
треуха торчало к потолку, другое прикрывало все-таки укушенную
щеку.
— Вот и свиделись! — вскрикивал кум, обнимая меня, тиская
капитана.-- Будто не расставались!
Шурин Шура, человек с виду маленький и невзрачный, с
красными слезящимися глазками, сидящий за столом без рубахи и
босиком, качал головой, разглядывая нас, и повторял вслед за
кумом:
— Вот и свиделись?
Из погреба и из чуланов шурин вымел на стол, очевидно, все
огурчики и сметану, выставил квасу жбан, рыбник щучьей длины
занимал полстола, а рядом с ним стояла глубокая глиняная миска.
Там, в этой маске, в коричневатой утомленной сметане плавали
целенькие беленькие грибки.
Поближе к миске пристроились Орлов и Клара, напротив
присоседились к рыбнику и мы с капитаном. Сбоку от капитана
сидели рядышком кум Кузя и шурин Шура, а справа от меня
некоторый человек Леха Хоботов, тот самый, у которого — по
рассказам деда Авери-летала рука.
Волей-неволей косым глазом поглядывал я на Лехины руки.
Правая пока спокойно лежала на колене, а левая нервничала. То
совалась она к рыбнику, то к грибочкам, но тут же убиралась
назад, не решаясь притронуться ни к тому, ни к другому. Как
видно, она ждала сигнала. И сигнал не заставил себя ждать.
— Дядя Кузя,-- сказал шурин,-- все собрались. Можно
начинать?
Кум ласково оглядел всех, улыбнулся и сказал радостно: --
Налетай!
И тут же руки Лехины вспорхнули с колен, закружили над
столом, как две корявые птицы. То одним, то другим коготком
схватывали они сальца, баранки, пельменчика и прямо с лету
совали это в рот птенцу, на которого никак не был похож носатый
Леха Хоботов.
Вслед за Лехиными и другие руки залетали над столом, как
чайки над причалом.
Орлиные лапы капитана пали на рыбник, взломали хрустящую
корку, из которой высунулась злая щучья голова.
В общем хоре летающих рук я не замечал рук Клары. Девушка
Клара Курбе как-то терялась за столом и руки свои прятала под
скатертью. Зато уж орловские длани парили вокруг Клары и
пикировали каждую секунду на ее тарелку, с голубиной ловкостью
подкладывая то грибок, то луковку.
— Скушай сальца с горчичкой,-- ворковал Орлов, и Клара
благодарно улыбалась. Давясь горчичными слезами, жевала сало.
Орлов, однако, не унимался. Следующим заходом он тащил ей
без разбора и пельмень, и сотовый мед. Клара, к удивлению,
глотала все это как тарантул.
Пришибленно следил я за ними. Напрасно капитан соблазнял
меня щучьей головкой, я чуть притронулся к ней. Дикий,
неуместный, несуразный Кларин поцелуй все еще висел у меня на
губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питье кваса
не помогали — поцелуй никак не отваливался. Он прирос к моим
губам, как гриб-трутовик к березе.
[Image]
Правая Лехина рука, не дослушав Шуру, внезапно и быстро
отделилась от тела.
Она пролетела над столом и, обогнув самовар, с ходу хлопнула
шурина по зубам.
Охнув, шурин грохнулся на пол, а рука, описав в воздухе
дугу, как австралийский бумеранг, вернулась к хозяину и, грубо
говоря, присобачилась к телу. В наступившей тишине послышался
голос кума:
[Image]
— Я извиняюсь, а вы в Архангельском пивали чай?
Между тем руки над столом стали летать помедленней, зато
языки подразвязались. Первым подразвязался язык шурина Шуры.
— Вы — художники, люди ученые,-- говорил шурин.-- А мы тут
живем в глуши — люди неученые. Но и у нас есть памятник
культуры.
— Что за памятник? — спросил Орлов.
— Да там,-- сказал шурин,-- там вон, у нас за сараем, в
крапиве памятник культуры валяется. Очень интересный памятник.
— Знаешь что, Шура,-- неожиданно сказал Кумкузя,-- помолчал
бы ты лучше.
— Почему? — удивился шурин.
— Потому что неприлично за столом про памятники
рассказывать.
— Да? А я и не знал,-- сказал шурин.-- Ладно, не буду.
— Нет-нет, расскажите,-- сказал Орлов.-- Это интересно.
— Я извиняюсь, — сказал кум, — а вы в Вологде пивали чай?
— Пивал,-- ответил Орлов. — А в Архангельском?
— Чего в Архангельском?
— Пивали чай?
— Да что вы мне про чай! Расскажите, что за памятник в
крапиве.
— Нога! — послышался вдруг резкий голос с другого конца
стола. Это открыл рот Леха Хоботов.
— Нога? — удивился Орлов.-- Какая нога?
— Нога в крапиве,-- повторил Леха и высосал бокал квасу.
— Эх, Леха, Леха,-- укоризненно покачал головой кум,-- как
неловко — про ногу за столом. Некультурный ты.
— Балабол,-- подтвердил шурин Шура.
— Какая нога? — приставал Орлов.-- Объясните толком.
— Памятник культуры — нога,-- досадливо пояснил кум.--
Мужская каменная нога. Валяется в крапиве. В доисторические
времена она была приделана к каменному телу. А ты, Леха, не
очень культурный — про ногу за столом!
— Балабол,-- снова подтвердил шурин.
— Кто сказал, что я балабол? — тяжко проговорил Леха
Хоботов.
— Это я сказал, Леха, потому что некультурно за столом про
ногу говорить.
— А кто начал про памятник культуры?
— Я и начал, Леха. Но ведь я не сказал про ногу, потому что
дядя Кузя сказал, что это некультурно, а про ногу сказал ты, и
тогда я сказал, что ты балабол... но я не...
Довести свою мысль до конца шурин не успел.
Ответить на вопрос кума Орлов пока не мог. Зрелище полета
Лехиной руки потрясло его. Орлов окаменел не хуже той ноги, что
валялась в крапиве. Да и все общество как-то притихло и вращало
глазами. Главное, неясно было, как и на что надо реагировать:
на полет или на удар по зубам?
Пожалуй, реагировать приходилось на полет. Удары-то мы
видывали и от нелетающих рук, а вот полеты наблюдали нечасто.
Шурин между тем довольно весело привскочил с пола и, потирая
челюсть, замахал на Леху укоризненно пальцем.
— А ты, Леха,-- сказал он.-- Ты, Леха, не только балабол. Ты
еще и забияка.
Орлов зашевелился.
— Это что же такое? — обиженно почему-то сказал он.-- Это
рука, что ли, летала?
— Да нет,-- сказал кум,-- это так, ничего особенного.
— Как же ничего особенного? Ведь если в Москве рассказать,
что тут руки летают, знаете, что будет?
— Что?
— Ну я не знаю, но что-то будет!
— А ничего и не будет.
— Да ведь она же летает!
— Пускай летает,-- сказал кум.-- А я вот интересуюсь, вы в
Харькове пивали чай?
— В Харькове я пивала,-- неожиданно открыла рот Клара
Курбе.-- Чай был индийский со слоном, а к чаю варенье
клубничное. А вот насчет полета отдельных частей тела я и
прежде слыхала, но наблюдаю впервые. Интересно, как вы этого
достигаете?
Обмакнув вареник в сметану, Леха улыбнулся.
— Тренировка,-- сказал он.
Между тем капитан мой фотограф на полет Лехиной руки
вниманья не обратил. Так и сяк обсасывал он щучьи плавники,
запивал квасом, заедал коркою рыбного пирога.
Я тоже особо не взволновался. Куда больше тревожил меня
непонятный, все еще висящий на губах Кларин поцелуй.
"Рука летающая ладно,-- думал я,-- пускай летает, а вот
поцелуй — странный фрукт".
Где-то в самой глубине души зрела у меня мысль, что не худо
бы этот фрукт повторить. Думая о поцелуе, я все-таки отметил
про себя, что рука Лехина отрывалась вместе с рукавом пиджака,
а потом рукав как бы пришился.
Это было забавно.
— Странно, очень странно,-- сказал Орлов, удивленно
оглядывая нас с капитаном.-- Все восхищаются,
...Закладка в соц.сетях
