Жанр: Юмор
Самая легкая лодка в мире
...эти разговоры насчет названия
ей неприятны. Боком, боком, бортиком отгораживалась от людей,
сидящих за столом. Она терпела все это только из-за меня.
[Image]
— Послушайте! — сказал вдруг милиционер-влюбленный и
показал на меня пальцем.-- Его лодка, пусть сам и название
придумает. Мы стараемся, лезем из кожи, а он только "Снежинку"
придумал. Сразу видно, что в голове пусто.
Владелец граммофона был прав. Ничего легкого не приходило
мне на ум.
Только где-то на краю сознания мерцало слово "пузырек". Но
соваться с "пузырьком" я не решался.
— Я потом придумаю название,-- миролюбиво сказал я.
— Ну уж нет,-- возразил милиционер.-- Придумывай сейчас,
чтоб мы все знали, на что ты способен.
Я заволновался, сжал зубы, тряхнул головой, чтоб
шевельнулись мозги, но они тупо стояли на месте. От этой тряски
на том же краю сознания, где мерцал "пузырек", возникло только
странное, хотя и легкое словечко "тюль".
— Подумай о пухе,-- сказал Орлов.-- Все-таки "пух" — самое
легкое.
"Глупое название "Пух",-- подумал я.-- Но как легок тополиный
пух, летящий над городом! А пух одуванчика над полем! Дунешь --
и летят по небу светлые пушинки".
— Давай, давай,-- подгонял меня Шура.-- Придумывай скорей
или сдавайся!
— Я придумал,-- сказал я.-- Лодка называется "Одуванчик".
И тут холодный пот прошиб меня.
"Глупо, глупо! — думал я.-- Слишком нежно, слишком
красиво!"
И все-таки в этом что-то есть.
Трудно из миллионов слов выбрать одно-единственное, а если
выбрал — держись!
— Лодка называется "Одуванчик",-- повторил я и окончательно
понял, что лодка — моя и это наше с нею дело, как мы назовем
друг друга.
А чего такого плохого в слове "одуванчик"? Одуванчик --
самое простое, что есть на земле. В небе — воробей, в реке --
пескарь, на лугу — одуванчик.
Есть люди, которые одуванчиков не замечают, не ставят их в
букеты, не вьют венков. А я, признаться, люблю одуванчики. Их
можно рвать сколько угодно, и никто не заругает. А можно сунуть
в рот горький стебель и быстро проболтать:
"Колдуй, баба, колдуй, Дед. заколдованный билет!" — и
стебель одуванчика заколдуется, завьется завитушками, как хвост
тетеревакосача.
В одуванчике есть воздух — ооооооооооооооо... В нем слышно
дует ветер — ДУУУУУУУУУУУУУУ" — В нем кричит лягушка --
вввааааааааааа... А потом пора уж и тормозить-ннннннннннн... И
как ножиком отрезать в самом конце — чик. И это веселое "чик"
особенно подходит к моей лодке, самой легкой в мире.
Одуванчик похож на человека. Голова-то круглая. Не пойму,
почему только старых людей называют "божьи одуванчики".
По-моему, мы одуванчики с самого начала, а к старости
становимся "божьими".
Я глянул на лодку, самую легкую в мире,-- довольна ли она
своим именем?
Серебряная, остроголовая, с черною шнуровкой на корме — так
непохожа была она на одуванчик, но я видел, что она довольна
мною.
Глава XVIII. САМАЯ БЛИЗКАЯ РЕЧКА В МИРЕ
Прошел март, и в середине апреля я решился лодку испытать.
Ровно в шесть утра мы вышли из мастерской Орлова. Впереди,
как лоцман, шагал милиционер Шура, следом мы с Орловым несли на
плечах "Одуванчик".
Мы двигались к Яузе — самой близкой речке в мире.
Милиционер Шура, стесняясь, нес весла. Ему было неловко в
полной форме переносить предметы, не имеющие отношения к прямым
обязанностям. Мне же казалось, что весла в его руках похожи на
какие-то почетные винтовки, они усиливали торжественность
момента.
— А вдруг начальство заметит, что ты тут с веслами бродишь?
— пугал Шуру Орлов. — Что будешь делать?
— Скажет, что арестовал нас,-- успокаивал я.
— А если здесь плавать запрещено? — не унимался Орлов.--
Вдруг нас начнут штрафовать?
— Тогда Шура оштрафует нас первым,-- объяснял я,-- а потом
штраф назад отдаст.
Милиционер-художник сердито оборачивался, делая строгое
лицо, не отдающее назад никакого штрафа.
Выйдя на Серебряническую набережную, мы остановились. Далеко
внизу, за чугунной решеткой, текла речка Яуза, окованная в
гранит. Редкие черно-зеленые льдины плыли по коричневой воде,
направляясь к Москве-реке.
— Самая грязная речка в мире,-- сказал Орлов, печально
оглядевши яузские берега. — Отложим испытание. Потеплеет --
поедем на Клязьму, лодку-то хотя бы пожалей.
Я и сам понимал, что самой легкой лодке в мире, пожалуй,
обидно плавать впервые по Яузе. Мне было жалко ее, но поделать
я ничего не мог.
"Одуванчик" родился здесь, у Яузских ворот, и в первый раз
должен был проплыть мимо родных берегов. Пускай закаляется.
Невозможно плавать всю жизнь по светлой воде. Мне казалось,
лучше огорчить немного лодку, чем навеки оскорбить Яузу.
У Астахова моста мы нашли ступеньки, ведущие вниз, опустили
лодку на воду. Яузская вода, казавшаяся сверху коричневой,
вблизи оказалась цвета хаки. Ослепительно блеснуло на ней
серебряное платье "Одуванчика".
Давно-давно не видали яузские жители свободного корабля на
ее волнах.
Иногда только бродят здесь катера "Озон" и "Орион", и снова
пусто меж каменных берегов — чердаки да крыши отражаются в
скучной городской воде.
Я достал из-за пазухи бутылку шампанского. — Давай-ка я
речь произнесу,-- сказал Шура. Отделавшись от весел, он немного
успокоился.
— Товарищи! — начал он.-- Минуточку внимания! Сегодня мы
опускаем к воде самую легкую лодку в мире. Холодными зимними
ночами, в пургу доставали мы бамбук, не покладая трудов,
доводили задуманное. Если уж ты что-нибудь задумал, будь добр,
доведи! Большому кораблю — большое плаванье!
Я хлопнул пробкой и обрызгал пеною нос "Одуванчика", все
расцеловались.
Осторожно, держась за милиционера, сел я в лодку. Орлов
подал мне весло.
От моей тяжести "Одуванчик" погрузился глубже, нос его
задрался высоко передо мной. Я увидел, как под давлением воды
напряглось, натянулось туже серебряное платье, загудели
бамбуковые ребра, звонко скрипнули шпангоуты-полумесяцы.
Удивительным оказалось, что сижу я очень низко, прямо на
поверхности воды. Я мог дотронуться до яузской волны, но
сделать это не решался — грязная, сточная, мертвая. Пересилив
себя, я опустил в воду вначале одну руку, потом другую,
стряхнул с пальцев холодные капли и взял весло.
— Пошел! — крикнул Орлов, и я неловко оттолкнулся веслом от
гранитного берега.
Силу толчка я не рассчитал, и "Одуванчик" буквально вылетел
на середину реки. С барабанным звуком — бум-бум-бум — ударили
волны в дно лодки. Я гребанул слева — нос резко повернул
вправо, гребанул справа — "Одуванчик" выровнялся. Только два
раза и ударил я веслом, а лодка уже летела стремительно вперед,
и я не знал, как ее затормозить.
[Image]
— Осторожно! — кричал сзади и сверху Орлов. И он и
милиционер бежали за мной по берегу, а я, скованный и неумелый,
боялся повернуться.
— Надо было веревку взять! — выкрикивал Шура какую-то не
вполне ясную мысль. То ли он хотел привязать "Одуванчик", то ли
вытягивать меня, уже утонувшего.
Кое-как взмахивая веслом, я летел по дну длиннейшего
гранитного колодца, передо мною уплывала в Москву-реку темная
обтаявшая льдина. На ней, как пингвин, сидела ворона. --
Оглянись! — кричал мне Орлов.-- Это последняя льдина! Я
оглянулся — за нами не было видно ни одной льдины.
Хоть и мутная, а свободная от зимы вода.
А над нами, над гранитными стенами виднелись маленькие
человеческие головки — бородатая орловская и милицейская в
фуражке. Такими они показались мне далекими и милыми, что я
поневоле засмеялся. Я понимал, что минут через двадцать снова
увижу их, когда вылезу на берег, и все же казалось — уплыл от
них бесконечно далеко и жалел их, оставшихся дома.
Последнюю льдину я обгонять не стал. Положил весло, течение
неторопливо повлекло лодку.
"Неужели совсем, навеки мертва эта отравленная городская
река? Неужели умерла навсегда?"
И вдруг прямо перед нами из-под носа "Одуванчика" поднялись с
воды две утки. Это были чирки-трескунки — уточка с синим
зеркалом на крыле и селезнек с буйной зеленой головой.
Отчаянные, летели они на север, остановились на Яузе
передохнуть. Они не боялись мертвой воды.
Потрескивая, полетели чирки перед нами, из гранитного
колодца выбираясь к небу. Я глядел им вслед — и над высотными
домами, еще выше, еще глубже в небе, увидел летящих на север
журавлей.
В детстве я проделывал зимой такую штуку: наливал из чайника
в бутылку горячую воду и выбегал во двор поливать снег, чтоб он
скорей растаял, чтоб скорее пришла весна. Хотелось помочь
весне, уж очень ей трудно перетопить весь снег, расколоть лед
на озерах, пригнать на поля грачей.
Задолго до прихода весны я срезаю тополиную ветку, ставлю в
кувшин с водой, жду. Скоро раскрываются почки, а весны все нет.
А когда наконец приходит она, вянут на столе тополиные
листья, жалко становится их, и думаешь, куда торопился, только
ветку испортил.
И все-таки каждый год зимой ставлю я на стол ветку тополя,
чтоб скорее увидеть зеленый лист, чтоб поторопить весну.
Пришла весна, и я стал готовиться в плаванье. Давно уже
мечтал я пробраться на Багровое озеро, недоступное и далекое,
затерянное в болотах.
Для такого интересного и опасного плаванья нужен был
напарник, а напарником мог быть только один человек — художник
Орлов.
Я, конечно, помнил, что Орлов отказался плавать со мной, но
все-таки еще раз решил поговорить с ним, уговорить, заманить. И
я пошел в мастерскую.
На этот раз в мастерской не было милиционера и этой ужасной
Клары, зато посреди стола стоял тот самый, к моему удивлению,
граммофон. Упорный Орлов выменял его у милиционера на
канделябр.
Подперев руками щеки, у граммофона сидели сам Орлов и
фотограф-профессионал Глазков. Наслаждаясь граммофоном, Орлов
втолковывал профессионалу, что лучшего звука на свете не
бывает.
— А магнитофон? — спрашивал наивный фотограф.-- Неужели и
он хуже?
— В десятки раз! — наваливался Орлов. — У магнитофона звук
— дуб!
— Но граммофон слишком тихо играет,-- сомневался фотограф.
— Магнитофон — гроб! — ввязался я, чтоб поддержать
Орлова.-- А у граммофона не звук, а воздух! Шумы залива!
Орлов обрадовался поддержке, и тут я понял, что судьба
посылает мне подарок, кажется, я мог поймать Орлова на
граммофонную удочку.
Объединившись, вдвоем с Орловым ловкими ударами справа и
слева мы принялись раскачивать фотографа. Однако профессионал
оказался на редкость упорен, отстаивая магнитофон.
— А что бы ты стал фотографировать? — коварно спросил я.--
Магнитофон или граммофон?
— Магнитофон,-- сжавши зубы, ответил фотограф.
— Фотографировать магнитофоны — глупость,-- сказал я.--
Куда лучше фотографировать дальние озера, невиданных рыб и
зверей и вообще места, по которым не ступала нога человека.
— Таких мест уже на свете нет,-- сказал профессионал, твердо
держась за магнитофонную линию.
— Мало,-- поправил его я,-- но все-таки они есть. Конечно,
любители магнитофонов таких мест не знают, а вот мы,
граммофонные души, знаем кое-что.
— Конечно, знаем,-- сказал Орлов, сам не понимая, что клюет
потихоньку на мою удочку, и радуясь, что мы оба с ним
граммофонные души.
— Есть на свете Багровое озеро,-- сказал я.-- На нем никто
не бывал уже лет двести. — Почему же? — спросил фотограф.
— Он не знает почему! — усмехнулся Орлов и показал на
фотографа пальцем.
Между тем Орлов и сам не знал, о чем идет речь, но прекрасно
понимал, что я знаю, и спокойно нападал на Глазкова. Он
надеялся, что после разговора о Багровом озере фотограф
признает, что граммофон лучше магнитофона.
— Дело в общем-то простое, — сказал я. — Давно, наверно,
лет двести назад, берега Багрового озера стали зарастать. В
конце концов они так заросли, что превратились в непроходимые
болота. Люди, которые хотели пробраться к воде, погибали или
возвращались ни с чем. Много лет никто не может пробраться на
Багровое озеро. А вот мы, пожалуй, попробуем.
— Это как же? — спросил фотограф.
— Уж это мы знаем как! — засмеялся я, подмигивая Орлову.
Орлов хотя и с сомнением, но клюнул молча на мою удочку.
— Уж мы-то с Орловым проберемся,-- сказал я, решивши, что
пора уж подсекать мою рыбину и усаживать получше на крючок.
— Ага,-- сказал Орлов.
— Дело в том,-- продолжал я,-- что Багровое озеро связано с
другим озером — Сиверским. От Сиверского ведет к нему узкая
протока. По этой протоке и можно добраться до Багрового на
лодке.
— Разве до тебя эта идея никому в голову не приходила?
— Приходила,-- усмехнулся я.-- Но на обычной лодке по
протоке не проплыть. Слишком узка, заросла травой и болотом.
Многие пытались, да поворачивали. А мы с Орловым можем пройти,
во всяком случае, попробуем.
— Как?!
— Очень просто. У нас есть "Одуванчик" — самая легкая лодка
в мире. На ней, только на ней можно пройти протоку.
Наконец-то Орлов понял, в какую ловушку я его заманил. Как
огромный и мудрый брадоусый голавль, смотрел он на меня. Он
сидел на крючке у старого, опытного рыбака и знал, что рыбак
этот вот-вот вытащит его на берег.
Последний шанс остался у голавля — ударить хвостом,
разорвать леску. И он напрягся, собираясь сделать это
немедленно.
Но и старый рыбак был не лыком шит. Он понял, что голавль
сорвется, если не уложить его поскорей в подсачек. И я ловко
подвел подсачек под чудесную бородатую рыбу, окутал сетью
лобастую голову и выволок на берег.
— Кстати,-- сказал я,-- по дороге на Багровое озеро много
деревень, в которых много керосиновых ламп. И даже есть одна
деревня, которая так и называется — Керосиновка.
Оказавшись на берегу, голавль мой растерялся. Он выпучивал
глаза, разевал рот, хлопал хвостом по траве, глупо надеясь, что
рыбак отпустит его обратно в реку. Сообразив, что этого не
случится, он онемел и только раздувал жабры.
Фотограф-профессионал никакого такого голавля не заметил.
— А сколько человек влезет в "Одуванчик"? — спросил он.
Я стал рассказывать про лодку, а голавль мой драгоценный как
будто успокоился, жабры безумно не раздувал, только глаз его
налился кровью.
— Да,-- вздохнул фотограф, выслушав меня с печальным
восхищением.-- Вот это путешествие!
— Это тебе не магнитофоны слушать,-- сказал я, чтоб
повеселить голавлишку, чтоб ему было поуютней на берегу.-- Это
плаванье для людей граммофонных, для подлинных ценителей
керосиновых ламп.
— А когда вы отплываете?
— Пожалуй, через недельку,-- ответил я, оборачиваясь к
своему голавлю-напарнику.
Тот зашевелился, замычал, но ни слова не сказал голавлишко,
только пучил глаза из травы.
— Может, меня возьмете? — робко попросил Глазков.
— Ну уж нет,-- засмеялся я,-- лодка не выдержит троих. Да и
зачем нам люди с магнитофонной нервной системой? Верно, Орлов?
— Да что ты привязался к этому магнитофону? — примирительно
сказал фотограф. — Ладно, пускай граммофон лучше, я согласен.
И душа у меня не такая уж магнитофонная.
— А какая же? — смеялся я.
— Может, патефонная, кто ее разберет.
— Ты слышишь? — хлопнул я по плечу голавля.-- Слышишь, как
он заговорил?
— Слышу,-- глухо ответил Орлов,-- но только не слишком ли ты
торопишься?
— Надо спешить,-- ответил я,-- позже на озеро не пробраться.
Протока так зарастает травой, что ее не найти.
— Ну что ж,-- сказал Орлов,-- плыви, когда хочешь, а на меня
не рассчитывай.
— Как то есть?
— Я не плыву, остаюсь в Москве.
Серая муть объявилась в моих глазах, и за этой мутью я
увидел, как голавль, которого я с таким трудом вытащил на
берег, вдруг встал на ноги и на своих двоих пошел обратно в
реку.
— Стой! — крикнул я. — Стой! Останься на берегу!
— Я и остаюсь на берегу. Это ты плывешь,-- сказал голавль и
спокойно прыгнул с берега в воду.
И тут треснуло сердце старого рыбака — уже ни удочки, ни
сеть не могли помочь мне. Оставался последний шанс — с ходу, в
одежде, в сапогах и телогрейке, прыгать в воду за голавлем и
схватить все-таки его за хвост. И я прыгнул, вытянув руки.
— Почему ты не хочешь плыть со мной?
— Мне некогда. Работать надо. Заказ сдавать.
— Но лампы, керосиновые лампы! Знаешь, сколько их стоит там,
на далеких берегах! Клянусь, найдем и граммофоны!
— При чем здесь граммофоны? Работать надо.
— Да,-- сказал я, глядя Орлову прямо в глаза,-- я так и
знал, что ты откажешься. Но и сейчас не понимаю — почему? И
лодку мы строили вместе, и мечтали вместе, и вдруг ты бросаешь
меня. Я отложу плаванье, подожду, пока ты сдашь заказ.
— Не жди, отправляйся. Ты и так уже долго ждешь.
— Значит, бросаешь меня?
— Почему бросаю? Просто остаюсь, а ты плывешь.
Горькая и ужасная обида вошла в мое сердце, я понял, что
сделать ничего не могу, надо сматывать удочки, уползать
потихоньку домой.
— Да возьми ты с собой фотографа,-- сказал Орлов.-- Видишь,
он рвется в плаванье, и душа у него вроде бы граммофонная.
Я усмехнулся. Бородатый старый голавль подсовывал вместо
себя пескаря.
Правда, тоже бородатого.
Обычно за много недель до отъезда ложусь я на диван и начинаю
думать, что взять с собой в дорогу. Это приятно: лежать и
думать о консервах, о фонарях и удочках, о сапогах и колбасе.
Впрочем, я никогда не знаю, как уложить в рюкзак колбасу и
сапоги, что должно лежать внизу, а что сверху.
Вроде бы надо сунуть вниз сапоги — до болот доберемся еще
не скоро, сапоги пока не понадобятся, а колбаса всегда уместна.
Но, с другой стороны, колбасу надо экономить. Вовсе не
обязательно съедать ее в первый день, можно купить на станции
пирожков. Значит, колбаса снизу, сапоги сверху. Но ведь
пирожков на станции может не оказаться, где ж тогда быть
колбасе?
— Да сунь ты ее в сапоги,-- сказал фотограф-профессионал.
В огромнейших и резиновейших сапогах-бахилах он ходил по
комнате, которую я снимал у Петровича, и рассуждал о колбасе.
Фотограф отправлялся со мной в плаванье. С трудом, с трудом
согласился я взять его с собой. Мне казалось, что душа у него
все-таки сильно магнитофонная, и черт его знает, как он с такой
душой будет тонуть в озерах и увязать в болотах.
Но плыть одному было глупо, рискованно. Нужен все-таки
товарищ — помощник, напарник, собеседник. Надо же с кем-то и
чаю попить на берегу, и ухи похлебать.
Фотограф очень просился в плаванье, и я в конце концов
согласился.
Чудовищные бахилы, которые профессионал нацепил на свои
фотографические ноги, меня почему-то немного успокоили. В
резиновых ботфортах он имел бывалый землепроходческий вид.
Кроме того, к моему удовольствию, из воротника выглядывала и
тельняшка, которую фотограф называл по-морскому — "рябчик".
— Рябчик — штука в плаванье необходимая,-- объяснил он
мне,-- рябчик согреет, рябчик не выдаст. Ты-то берешь рябчика?
Беру ли я рябчика? Я, не снимающий тельняшку с самого
рождения?
— Рябчик-это птица, — буркнул я, мучаясь с колбасой. — И в
тех местах, куда мы отправляемся, мы увидим много рябчиков. Не
спутай их с тельняшкой.
Наши сборы и суета вызвали у Петровича крайнюю тревогу. Он
стоял рядом со шкафом и, хотя давно получил трешку, уходить не
собирался. С большим подозрением рассматривал он фотографа,
колбасу и сапоги.
Раздался звонок — в комнату явились Орлов и Петюшка
Собаковский.
— Шайка потихоньку собирается? — спросил у меня Петрович.
Нежданное нашествие сомнительных людей до того растревожило
его, что он собрался бежать за милицией. Но тут раздался новый
звонок — появилась внезапная Клара Курбе, а за нею --
милиционер-художник.
При виде милиции Петрович прирос к шкафу. Он смекнул, что
сейчас начнется стрельба, отбор колбасы и задержание
преступников.
Милиция, однако, пожавши нам руки, уселась за стол. Тут па
Петровича нахлынули новые мысли, что мы с фотографом тайные
агенты. Безумными глазами глядел он на меня, как бы говоря: "Не
сообщай ни о чем, умоляю". Специально, чтоб попугать Петровича,
я строил Шуре сообщающую рожу.
— Это ты пригласил Клару? — потихоньку спросил меня Орлов.
— Да нет.
— Сама явилась,-- сказал Орлов и поморщился.
Это орловское поморщивание было мне непонятно. Вроде раньше
он особенно не морщился при виде Клары.
Непонятно было, откуда Клара взялась у Петровича, ведь она
никогда в жизни не знала моего адреса, не знал его и
милиционер-художник. Значит, откуда-то они узнали, а откуда? И
почему Клара пришла с милиционером?
В суматохе сборов спрашивать об этом было неловко. Клара
между тем была сегодня какой-то необычной, я бы даже сказал --
необыкновенной. Она как-то стеснялась, пряталась за
милиционера, и в руках у нее была ромбическая картонная
коробка. Куда деть эту коробку, она положительно не соображала.
Какое-то время мне казалось, что она хочет всучить коробку
мне, и я на всякий случай отошел к лодке. Клара водрузила
коробку на стол.
Под гомон милицейских восторгов коробку вскрыли, и-в ней
оказался чудовищный торт, на котором росла неприятно-розовая
толстая роза.
Фотограф взялся заваривать чай, а Клара резать розу. Стали
пить чай с Клариным тортом. Милиция, как я и полагал,
навалилась на розу, хотя и Петюшка оттяпал некоторый кусок.
Задавленная тортом беседа текла вяло. Я рассказывал о
Багровом озере, о легкости "Одуванчика".
— Слушай,-- сказал Петюшка, втянув остатки розы,-- а кто у
вас капитан?
— Что такое? — не понял я.-- Какой капитан?
От кого, от кого, но от Петюшки я такой глупости не ожидал.
Кажется, всем ясно, что капитан — я. Я строил лодку, задумывал
плаванье, все организовал, так кто же капитан?
— Он,-- сказал фотограф и показал на меня пальцем.
— По-моему, он безрассуден,-- сказал милиционер Шура, еле
ворочая своим тортолюбивым языком.-- Он не годится в капитаны.
Я задрожал от удивления и обиды. Я надеялся, что кто-нибудь
возразит Шуре, но все молчали, а Клара обиженно поглядывала на
меня. Она прекрасно заметила, как невнимателен я был к ее розе.
— Но ведь он построил лодку,-- сказал фотограф,-- значит, он
— капитан.
— Не важно, кто что строил,-- сказал милиционер,-- важно,
чтоб плаванье прошло удачно.
— Слушай,-- сказал Петюшка, чувствуя, что обидел меня,-- а
зачем тебе быть капитаном? Ты и лодку построил, и плаванье
задумал, вот и плыви себе. А капитаном пусть будет фотограф,
надо же и ему за что-то отвечать.
— Да какой из фотографа капитан! — возмутился наконец
Орлов.-- Он и весло-то держать не умеет, не знает, где Север,
где Юг. Тоже мне нашли капитана.
— Почему же это из меня не выйдет капитана? — замедленно
вдруг произнес фотограф.-- Кто сказал, что я не знаю, где Норд,
а где Зюйд? Ты сам-то знаешь, сколько ног у краба?
Фотограф-профессионал неожиданно взволновался, губы у него
побелели, борода встряслась. Приподняв над столом руку, он
вдруг задрал рукав, и на руке его, поближе к локтю, мы увидели
не слишком-то большой, но явный синий якорь.
Опустив рукав, капитан застегнул пуговицу и уставился
обиженно в торт.
— У краба десять ног,-- сказала Клара.-- Но дело не в этом,
дело в успехе плаванья. Я предлагаю проголосовать.
— Проголосуем? — спросил и милиционер-художник.
За меня проголосовали Орлов и фотограф, а за фотографа все
Клара стали гордиться победой на выборах, а Петюшка подмигивал:
да зачем тебе быть капитаном? Брось ты это.
И я понял, что Петюшка прав. Главное — плыть, куда хочешь.
И я вдруг обрадовался, что капитаном у меня стал
профессионал-фотограф и получил совсем неслыханный титул:
капитан-фотограф.
Но с Петровичем я решил разделаться немедленно, раз и
навсегда.
— Нам пора в дорогу,--сказал я, вставая. — У меня осталась
единственная просьба: пускай Орлов заберет мою раскладушку. К
Петровичу я больше не вернусь.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
— Вы еще не проснулись? Проснулись вы или нет? Кажется, я
еще не проснулся.
— Неужели вы спите? А вид такой, будто вы проснулись.
Такого вида у меня быть не могло, ведь я не открывал глаз. Я
хотел возразить, но подумал: начну спорить — сразу станет
ясно, что я проснулся. Я решил промолчать и всем своим видом
показать, что еще не проснулся.
— Жалко, очень жалко, что вы не проснулись. Такое умное,
такое проснувшееся лицо. Обидно, и все.
Я просто не знал, как быть — просыпаться или нет. Пожалуй,
надо было не валять дурака, а просыпаться, раз уж у меня был
такой проснувшийся вид.
Но как это сделать? Глупо подскакивать и орать, дескать, я
проснулся. А как еще показать, что это свершилось, я не мог
сообразить, потому что все-таки проснулся не до конца.
— Ладно. Вы лежите и слушайте. Только на секунду приоткройте
глаза, покажите, что проснулись, а потом можете снова
закрывать.
Я открыл глаза и увидел старуху, сидящую напротив. Она была
в черном платке, который окутывал голову и плечи, из платка
выглядывал кривой колдовской нос.
Над головою старухи висела нога в розовом носке. Это была
нога капитанафотографа, и я вспомнил, что мы в купе поезда,
увозящего "Одуванчик" из Москвы.
— А теперь закро
...Закладка в соц.сетях
