Жанр: Юмор
Самая легкая лодка в мире
...мыслы Орлова пугали меня. Особенно раздражали сыпучие
тела. В жидкостях все-таки оставалось что-то от идеи
мореплавания.
Я занялся поисками квартиры, покидая бамбук на несколько
дней, а то и на неделю. Постепенно новая будущая квартира
вытеснила из головы самую легкую лодку в мире.
Случайно наткнулся я на фотографию в журнале "Рыбоводство".
На ней изображена была лодка, очень легкая на вид. В лодке
сидел человек с подлещиком в руке. Под фотографией была
подпись:
"Известный писатель-путешественник любит порыбачить и
поразводить рыбу в свободное от литературы время. Хорошо
отдыхать на водоемах Подмосковья".
В справочном бюро узнал я телефон, позвонил и, путаясь,
извиняясь, объяснил, в чем дело.
— Ладно,-- сказал писатель-путешественник,-- заходи завтра
ко мне. Покажу лодку.
Глава VI. ПИСАТЕЛЬ-ПУТЕШЕСТВЕННИК
Я шел по улице, с некоторой гордостью поглядывая на
прохожих. Они-то спешили кто в булочную, кто в химчистку, а я к
писателю поговорить о лодках.
Да, самая легкая лодка в мире, еще даже и не построенная,
уже приводила меня в удивительные бухты и заливы.
В подъезде дома, где жил писатель-путешественник, меня
остановила женщина, которую хотелось назвать теткой. Она сидела
у лифта в полуразвалившемся кресле, из которого торчали хвосты
мочалок, и читала роман Толстого "Война и мир".
— Куда? — спросила она.
— К писателю.
— Здесь все писатели.
— Как это?
— А так — полон дом. Ты к кому?
Я ответил и, пораженный, не решился ехать на лифте. Целый
дом писателей я встретить никак не ожидал и даже представить
себе не мог, что такие дома на свете существуют. Подымаясь с
этажа на этаж, разглядывал я двери, обтянутые кожей, по которым
созвездиями разбросаны были золотые кнопки. Из-за дверей
раздавался собачий лай, звуки пианино, а иногда и стук пишущей
машинки. Где-то посреди пути охватил меня вкуснейший дух
баранины с чесноком, в котором и вправду чувствовалось что-то
мощное, крепкое, писательское.
Добравшись до квартиры писателя-путешественника, я хотел
было позвонить, как вдруг увидел табличку:
Звонить воспрещается! За нарушение — смертная казнь!
Я потоптался у двери, не зная, что делать. На всякий случай
звонить не стал, а легонько поскребся в дверь. За дверью в
общем-то было тихо, только кто-то поскреб ее с той стороны. Я
постоял и снова слегка поскребся. С той стороны поскреблись в
ответ.
Вдруг дверь распахнулась, и я оказался лицом к лицу с
огромной собакой без хвоста. Она глядела на меня тяжелым
изучающим взглядом.
— Чанг, кто там? — послышался голос.-- Если Гусаков,
загрызи его, а если тот тип, что звонил насчет лодки, пускай
войдет.
Чанг посмотрел мне в глаза, сообразил, что я не Гусаков, и
вильнул обрубком хвоста в сторону комнаты.
Я вошел и увидел писателя-путешественника. Он сидел на полу,
на медвежьей шкуре, и курил кривую трубку. По левую руку от
него на шкуре росомахи стоял радиоприемник "Теле-функен". По
правую, на шкуре волка,-- красный телефон.
Прямо под потолком висела настоящая длинная лодка, по виду
напоминающая эскимосский каяк. Я видел ее боевое дно,
исцарапанное, покрытое шрамами и облепленное старой засохшей
рыбьей чешуей. Я поздоровался и спросил:
— А как Чаиг отличил меня от Гусакова?
— По запаху,-- серьезно ответил писатель и негромко
приказал: — Чанг, принеси гостю чего-нибудь помягче.
Громко топая, бесхвостый Чанг сходил на кухню и принес шкуру
рыси. Я расстелил ее и уселся.
— У меня есть еще шкура австралийского ежа. Я стелю ее,
когда приходит Гусаков.
— Как же Чанг его до сих пор не загрыз?
— Это не так просто. Чанг грызет его второй год, а тот --
как новенький.
Чанг виновато опустил голову, дескать, что ж тут поделаешь,
бывают такие, несгрызаемые гости.
— Ваша лодка похожа на каяк,-- сказал я, чувствуя, что тему
Гусакова лучше не развивать.
[Image]
— Это смесь байдарки с каяком. Я прошел на ней восемнадцать
рек Западной Сибири... А ты случайно не знаком с Гусаковым?
— И в глаза его не видел.
— А может, все-таки знаком? Только не хочешь сказать, а? Ты
не подосланный?
— Не знаком и не хочу знакомиться,-- твердо ответил я.-- Я
на лодку пришел поглядеть. Интересно, сколько она весит?
— Двадцать пять.
— Тяжеловата. Мне нужно на двадцать килограммов легче.
— Купи детское корыто.
— Погодите,-- принялся объяснять я. — У меня есть бамбук.
Из него можно сделать лодочку полегче.
— А зачем тебе легкая? Лодка должна быть основательной. Как
дом. Но можно, конечно, сделать легкую, заманить в нее Гусакова
— и пускай переворачивается, а?
— Для Гусакова можно купить резиновую и дырку проделать.
— В резиновую Гусаков не полезет. Вот в бамбуковую, да еще
самую легкую в мире, его легко заманить. Он потом на всю Москву
будет кричать: я — самый великий человек в мире, плавал на
самой легкой лодке в мире! Я уж знаю Гусакова.
— А кто вашу лодку построил? — спросил я.-- Может, вы
дадите мне адрес Мастера?
— Адреса не дам,-- сказал писатель-путешественник.-- Но в
следующее воскресенье я сам поеду к Мастеру в Каширу. Бери
бамбук — поедем вместе.
Чанг, ты поставил чайник?
В следующее воскресенье мы с Орловым взвалили на плечи бамбук
и притащили его на вокзал.
Писатель-путешественник ожидал нас у пригородных касс.
Размеры бамбука удивили путешественника, но еще больше удивил
его Орлов. Как видно, писатель ожидал только меня с бамбуком, и
Орлов не входил в его расчеты.
Кое-как мы занесли бамбук в электричку, уложили в проходе
между сиденьями. Пассажиры спотыкались и ругались на нас так,
будто мы везли еловые дрова.
— Вы очень похожи на одного моего знакомого,-- сказал
писатель Орлову, когда поезд тронулся.
— Не может быть,-- ответил Орлов, который всегда был уверен,
что не похож ни на кого на свете.
— Если сбрить вам бороду, будет вылитый товарищ Гусаков.
— Зачем же мне бороду сбривать?
— Это мы сбриваем мысленно, чтоб на Гусакова быть похожим.
— Да не хочу я быть похожим!
— Вот это правильно. И я бы не советовал походить на
Гусакова, потому что он неприятный человек. А все-таки вы
похожи. Вы не родственники?
Орлов объяснил, что они не родственники, и отключился от
вагонной жизни, уставившись в окно. Он явно обиделся на
сходство с Гусаковым.
Писатель-путешественник тоже замолчал, потому что сходство
было очевидным.
Я чувствовал себя виноватым и перед тем и перед другим,
пытался поддержать разговор, но ничего не выходило. Я был зажат
в молчащие тиски. С одной стороны давила на меня старая дружба,
с другой — новое знакомство.
"Ладно, — думал я,--главное-довезти бамбук до Каширы и
лодку построить".
Неожиданно беседу оживил человек в золотых очках, который
сидел напротив и все это время шуршал газетой.
— И зачем молодые люди носят бороду! — сказал он.-- Ну,
зачем? Не пойму. Это был камешек в огород Орлова.
Орлов не обратил на камешек внимания и упорно глядел в окно
на дачные участки, сады и огороды.
— Ну, в старое время люди мало читали — вот они и носили
бороду. А сейчас-то зачем борода? Я бы всех бородатых взял бы и
насильно им бороду сбрил, чтоб на людей были похожи.
Я никак не мог понять, отчего эти золотые очки так уж
привязались к Орлову. Борода не была самым главным в его
облике, и хоть напоминала порой обрезанную снизу горную
вершину, орел усов выглядел поважнее. Орлова я бы и не назвал
бородатым. Скорей уж — бородато-усатым. А еще точней --
брадоусым.
— Сбрить бороду-это мало,--ответил наконец Орлов.-- Я бы
всем, кто носит бороду, голову отрезал.
— Это уж потом, если бороду не сбреют.
Орлов пошарил в кармане, достал оттуда кривой садовый нож и
протянул человеку в золотых очках.
— Режьте,-- сказал он.
— Что такое?
— Голову мне режьте.
На соседних лавках люди забеспокоились, стали прислушиваться
к разговору. Кто тянул по-гусиному шею, кто протискивался через
проход к нам поближе, а кто, наоборот, подальше.
— Вы хотели насильно сбрить мне бороду,-- напирал Орлов,-- а
потом отрезать голову — режьте!
— Режьте, режьте,-- поддержал писатель-путешественник.--
Хотели резать — режьте. Чего тянуть?
— Ничего я не хотел. Я хотел только бороду сбрить.
— Ничего подобного,-- сказал и я, обращаясь к пассажирам.--
Он хотел отрезать голову моему другу. Это все слыхали!
— Не хотел я резать! — отбивался человек в золотых очках,
привставая и отталкивая нож.
— Граждане! — громко сказал вдруг
писатель-путешественник.-- Среди нас опасный пассажир. Он хотел
отрезать голову, а потом сбрить с нее бороду!
— Вот вам моя голова! — наседал Орлов.-- Что ж вы не
режете?
Да кто же это сказал, что Орлов не похож на орла?! Вон как
блистают гордые бледные глаза, летают усы, а под ними нож
кривой горит в когтистых руках. Да орел же! Настоящий орел!
И писатель-путешественник смотрит на Орлова с уважением.
Какой тут товарищ Гусаков? Орел!
Все больше народу собиралось вокруг нас. Человек в золотых
очках не выдержал, стал сдергивать с крючка свою сумку.
— Только брить хотел, только брить! — объяснял он,
пробираясь к выходу из вагона.
Мастер жил на окраине Каширы, и вокруг его дома росли старые
яблони. С веток их свешивались сверкающие сосульки, меж
которыми летали синицы и воробьи.
Я думал, что увижу человека преклонных лет, но Мастер был
вполне молод, с добрым и внимательным, но очень белым, даже
белоснежным, каким-то зимним лицом.
Он встретил нас на крыльце, расцеловался с писателем и
спросил его:
— Как звать ваших великих друзей?
Писатель познакомил нас и объяснил коротко бамбуковую затею.
— О делах потом, — сказал Мастер. — Прошу вас и ваших
великих друзей в дом, к столу. Прошу, прошу, прошу.
Несколько смущенные, мы с Орловым уложили бамбук под яблоню,
смели веником снег с ботинок и вошли в дом.
За столом собралась уже вся семья Мастера — дедушки и
тетушки, сестры с мужьями, племянники. Мастер представил нас
как "великих друзей писателя-путешественника".
Мы краснели, кланялись, не зная, как подтвердить свое
величие.
— Да, да! Это мои великие друзья! — поддакивал
писатель-путешественник.-- Один из них, правда, немного похож
на Гусакова, но это сходство чисто внешнее. На самом деле он
великий человек. Ему в поезде чуть голову не отрезали!
— Не может быть! — восклицали родственники.
А стол, за который усадили нас, был завален угощеньем: горы
салата, застывшие озера холодца. Белоснежное лицо Мастера
порхало над столом, мелькали добрые руки тетушек, которые
подкладывали писателю-путешественнику и его великим друзьям
свеколки с чесноком, селедочки в шубе, картошечки в мундире.
Мастер произнес речь в честь своего великого друга писателя.
Писательпутешественник произнес речь в честь своего великого
друга Мастера. Дядюшка Карп Поликарпыч произнес речь в честь
великих друзей великого друга Мастера.
— Кстати, — пояснял писатель-путешественник. — Мои друзья
задумали великое дело. Они решили построить самую легкую лодку
в мире. И тут не обойтись без Мастера, который велик, как гора.
Скажем — Казбек.
Тут все принялись обсуждать, какая гора больше, Казбек или
Эльбрус, с гор спустились к морю, а на море и оказалась самая
легкая лодка в мире. Тут родственники призадумались, какой
должна быть самая легкая лодка, кинулись к окнам глядеть на
бамбук.
— Бамбук-то легкий! — вскрикивал кое-кто из них.-- А
можжевельник полегче будет. — А орех?
— Постойте, постойте,-- успокаивал Мастер.-- Сейчас не время
бамбука и других материалов — время борща.
И он принялся разливать борщ таким половником, на котором
впору было отправиться в плавание.
— Лодка не получится,-- говорил Мастер чуть позже,-- если мы
не отведаем гуся.
Мы принялись за гуся, у которого оказалось столько ног,
сколько людей сидело за столом,-- двенадцать.
— А все-таки бамбук не такой уж и легкий,-- сказал вдруг
дядюшка Карп Поликарпыч.
— Я раньше никогда не работал бамбук,-- заметил Мастер,
недовольно двинув бровями.-- И ты бы, Карп Поликарпыч, лучше бы
думал о гусе.
— А я думаю не только о гусе, но и о бамбуке,-- ответил Карп
Поликарпыч.
Подняв брови повыше, Мастер внимательно оглядел Карп
Поликарпыча. В глазах его выражалось сильное сомнение в том,
что в голове у дядюшки могут уместиться две такие важные мысли.
Дядюшка глаз своих не отвел, а гусиную ногу стал грызть
более напряженно, как бы намекая: вот видишь — ем гуся, а
думаю о бамбуке.
Отложив недоеденную гусиную ногу, Мастер встал и вышел из-за
стола в кабинет.
В комнате создалась неловкость. Многие родственники глядели
на Карп Поликарпыча с большим осуждением. Кто-то из тетушек
сильно толкнул его в бок. Карп Поликарпыч, не теряя
достоинства, упорно ел ногу, делая глазами вид, что по-прежнему
думает о бамбуке.
Меж тем Мастер вернулся из кабинета, держа в руках
скальпель, пинцет и увеличительное стекло. Не садясь вновь за
стол, он прошел к выходу, и кто-то из племянников накинул ему
на плечи полушубок.
В окно мы видели, как Мастер трогает пинцетом бамбук,
скоблит его скальпелем и разглядывает в увеличительное стекло.
Вернувшись в дом, он молча уселся за стол и принялся доедать
гусиное блюдо. Все напряженно молчали, ожидая, что скажет
Мастер. Откашлявшись, Мастер сказал:
— Время компота.
И только когда прикатили бочку компота, когда всякому были
выданы и груша сморщенная, и черносливина, и яблочко, и
виноград, и мирабель, Мастер ободряюще поглядел на меня:
— Приезжайте через месяц. Не знаю, будет ли это самая легкая
лодка в мире, но самую легкую в Кашире я сделаю.
Ровно через месяц я снова поехал в Каширу. Теперь я ехал
один. Самую легкую лодку я должен был легко — одной левой --
принести домой.
Уже был март. Сосульки на яблонях в саду у Мастера доросли
до земли, белоснежное доброе лицо его к весне поголубело.
— О делах потом, потом,-- встретил меня Мастер.-- Вначале --
к столу. Все уже в сборе. Ну, как поживают наши великие друзья?
Родственники, собравшиеся за столом, встретили меня как
родного, а с дядюшкой Карп Поликарпычем мы даже расцеловались.
— Ну как лодка? — нетерпеливо расспрашивал я.-- Где она?
Оказалось, лодку никто не видал. Мастер до поры до времени
скрывал ее где-то, возможно, в сарае.
Снова начались салаты и кулебяки, речи в честь отсутствующих
великих друзей, занятых великими делами, потом наступило время
борща, время гуся, время компота. За столом говорили о чем
угодно, только не о лодке. Как только кто-нибудь заикался
насчет лодки, Мастер смыкал брови и недовольно кашлял.
К концу обеда нетерпение присутствующих достигло предела.
Компот все уже пили кое-как, и я глотал груши целиком. Только
Мастер не торопился, просил добавки, внимательно изучал
черносливину, прежде чем отправить ее в рот. Наконец он встал,
скромно потянулся и сказал: — Теперь бы соснуть часочек.
Но тут все возмущенно зафыркали, не решаясь, впрочем,
голосом выказать неудовольствие.
— А что,-- говорил Мастер, похлопывая меня по плечу.--
Устраивайтесь на диване. После обеда полезно передохнуть.
— Да ты что! — сказал Карп Поликарпыч.-- Построил лодку или
нет?
— Какую лодку? — как бы удивился Мастер.
— Самую легкую в мире.
— Ах ты про это! Вон оно что. Да ты что ж. Карп Поликарпыч,
разве не видел ее?
— Не только я. Никто ее не видел. Пойдем в сарай.
— Зачем в сарай? В сарай идти незачем. Уберите стол,
поставьте стулья вдоль стен, а посреди комнаты надо постелить
ковер. Тот, новый, который на шкафу в прихожей.
Родственники начали суетиться, а мы с Мастером, обняв друг
друга за плечи, прошли в кабинет. Мастер усадил меня в кресло,
предложил выкурить трубку "Капитанского" табаку.
— Все готово! — крикнул из-за двери Карп Поликарпыч.
— Уж больно вы торопитесь,-- недовольно поморщился Мастер.--
Расстелили ли ковер?
— Расстелили, все готово.
Мы вернулись в гостиную. Посреди комнаты был расстелен ковер
"Богатырь", а родственники чинно сидели вдоль стен. Для меня
чуть вперед было выставлено кресло.
— Ковер попрошу зря не топтать,-- сказал Мастер и вышел из
комнаты.
Долго он пропадал в глубинах дома и наконец вернулся. В руках
у него, к нашему изумлению, ничего не было.
Зато сам Мастер был в новом темно-синем костюме, белейшей
рубашке и при галстуке.
Он вышел на середину комнаты, слегка поклонился и сказал:
— Друзья! Лабораторный анализ показал, что бамбуку, который
я должен был работать, не менее ста лет. Он долго ждал
прикосновения человеческой руки, так подождите и вы несколько
секунд, и я покажу вам лодку. И мастер снова вышел из комнаты.
Скоро он вернулся, держа в руках с десяток тонких реек,
которые хотелось назвать палочками. Мастер показал эти палочки
зрителям и принялся раскладывать их на ковре.
Совершенно потрясенный, смотрел я на палочки в руках
Мастера. Мои бревна, мои чудесные толстые, массивные, не
виданные никем в Москве бревна превратились в бамбуковую щепу.
И родственники глядели на Мастера недоверчиво. Они тоже, видно,
никак не ожидали, что Мастер так искрошит бамбуковые бревна.
Разложив бамбуковинки в некотором порядке, Мастер вышел и
принес еще с десяток точно таких же палочек. Среди них имелась
и штуковина, которая напоминала лесенку. Уложивши лесенку среди
палочек, Мастер успокаивающе помахал нам рукой и снова вышел.
Эти бесконечные его уходы и приходы совершенно измучили нас.
Родственники смущенно пожимали плечами и боялись смотреть
мне в глаза.
Палочки и лесенка были такие тонкие, что всем ясно было --
ничего, кроме детской игрушки, составить из них невозможно.
На этот раз Мастер принес брезентовый мешок и шесть
полумесяцев из светлого металла. Наклонившись, он быстро
соединил все бамбучины так, что получились длинные прутья,
концы которых он пристегнул друг к другу. Что-то вроде длинного
бамбукового огурца лежало теперь на ковре. Все это выглядело
жидко, но, когда я увидел эту бамбуковую корзину, сердце мое
стукнуло от волнения в первый раз.
"Неужели что-нибудь получится? — думал я. — А вдруг и
вправду сейчас появится лодка?"
Неужели разрушится здание, фундамент которого стоит на
тельняшке и зубе золотом, стены подперты
милиционером-художником, а из окошек выглядывает чуть было не
отрезанная голова Орлова!
— Сочленяем! — сказал Мастер и, привстав на колено, начал
"сочленять" бамбук и полумесяцы.
Полумесяцы всовывались в корзину-огурец, распирали ее
изнутри, изгибались так, что казалось, вся конструкция вот-вот
лопнет. Каждый бамбуковый прут натягивался как тетива, а по
форме напоминал лук. И когда последний полумесяц замкнулся, я
увидел длинную и узкую птичью клетку, лежащую на ковре. --
Каркас составлен,-- сказал Мастер.
"Да ведь это каркас,-- думал я,-- а вовсе не птичья клетка.
И разве клетка может быть похожа на скелет стремительного
морского существа? Нерпа? Нет, нерпа коротка, угловата, а здесь
легкость, полет".
В каркасе лодки видна была скорость, как в стреле, которая
еще не выпущена на волю.
— Бью! — воскликнул вдруг Мастер и слегка ударил каркас
ногой. Весь скелет чуть отъехал в сторону.
— Бью сильней! — сказал Мастер, ударил, и будущая лодка
отпрыгнула к стене.
— Топчу! — воскликнул Мастер и топнул, наступил ногой на
бамбуковые ребра. Они прогнулись под ударом, напряглись как
пружины и отбросили Мастера так, что он еле устоял на ногах. --
Бейте и топчите!
Смертельно побледнев. Мастер отошел к стене и встал, сложив
руки на груди.
Родственники зашептались, глаза их расширились. Дядюшка Карп
Поликарпыч поднялся, подошел к лодке, и в этот момент я
проснулся. Я вдруг понял, что не желаю, чтоб с этого момента
кто-нибудь прикасался к лодке, которая, только что родившись,
обнаженная, лежала на ковре.
— Стойте! — сказал я.-- Трогать лодку запрещаю! Мастер,
продолжайте представление!
[Image]
Теперь я понял, почему Мастер надел новый костюм и страстно
захотел, чтоб фокус его удался. Что ж, разве зря мы с Орловым
лазили в подвал?
Родственники и Мастер, услыхав мой грубый тон, вздрогнули.
Они как-то не ожидали от меня такой безобразной выходки.
Грубость застряла у них в горле. Прокашлявшись, они ее
постепенно проглотили, понимая, что я хозяин лодки или самый
близкий ее родственник. Дядюшка Карп Поликарпыч отошел на
место. Мастер поморщился. Я подпортил его спектакль. Как видно,
он рассчитывал, что лодку будут бить и топтать все
присутствующие. Потеряв нить, он сразу не мог вспомнить, что
делать дальше. Поглядев на мешок, принесенный Мастером, я
понял, что в нем оболочка лодки, ее платье. — Одевайте ее
поскорее,-- твердо предложил я.
Мне казалось, лодка слишком уж обнажена, мне было неловко за
нее и немного стыдно.
Глаза Мастера стали печальны. Он только сейчас понял, что
существо, которое лежит на ковре, уже ему не принадлежит.
Мастер вынул из мешка серебристую ткань, быстро и ловко
натянул ее на каркас, отчего нос лодки приподнялся. На корме он
стянул ткань, зашнуровал черною шнуровкой.
Я глядел на свою лодку-самую первую в жизни и самую легкую в
мире,-- и сердце мое плыло и качалось. Тонкая, изогнутая,
остроголовая и длиннохвостая, в серебристом платье, она лежала
поперек комнаты на помертвевшем ковре и, как стрелка компаса,
рассекала комнату пополам, прорезала стены, чтоб вылететь из
Каширы к берегу, к ветру, к воде... Мастер заглянул мне в глаза
и сказал вполголоса: — Забирайте свою невесту. Мы обнялись.
Потом я подошел к лодке и легко поднял ее одной левой рукой.
Поздней ночью добрался я до Москвы. Разобранная лодка
покоилась теперь в двух брезентовых мешках, один из которых
висел у меня на спине, другой — на груди.
На троллейбусе добрался я до Крестьянской заставы, где
снимал комнату, и только лишь открыл дверь, как сразу наткнулся
на своего хозяина Петровича.
— Что это у тебя в мешках? — спросил он.
— Ничего особенного,-- махнул я рукой.
Не хотелось рассказывать Петровичу про лодку. Он не
слишком-то был достоин такого рассказа. Защитный цвет и
необыкновенная форма мешков вызвали у Петровича сильнейшую
тревогу. Он никак не мог сообразить, что же это такое находится
в мешках, и туго двигал бровями.
— Парашют украл? — спросил наконец он.
Я промолчал и прошел в свою комнату. Петрович не поленился
пойти за мной. Он внимательно наблюдал, как я снимаю мешки и
засовываю их под кровать.
— Ты это брось,-- сказал он.-- За принос неизвестных
предметов знаешь чего бывает? Телевизор-то смотришь? Вынь мешки
и предъяви для опознания.
Петрович стоял рядом со шкафом и так был широк в плечах, так
монументален, что казалось, это стоят рядом два брата-близнеца.
Но если шкаф был просто гардеробом, то брат его — по виду
старше, значительней — был явным владельцем жилищной площади,
на которой брат-гардероб только временно находился.
— Принос мешков в ночное время,-- говорил Петрович,--
недавно по радио говорили и по телевизору показывали...
Речь свою шкаф-Петрович произносил с большим затруднением,
делал паузы, чтоб я хорошенько понял смысл, и, подозревая, что
смысл до меня не доходит, кратко пересказывал сказанное:
— Ночные переносы... владелец площади... в газетах
пишется...
Я сидел на кровати и слушал Петровича. Я не возражал и не
спорил, но мне было обидно и больно за бамбуковую мечту.
Так, отрывочно и грозно, Петрович мог говорить часами, и
против этого было одно средство — три рубля.
Я отдал Петровичу трешку, и он ушел наконец в кухню, где
немедленно принялся что-то готовить, зажигать газ, греметь
посудой. Казалось, он немедленно, не заходя в магазин,
превратил трешку в продукты. Но на самом деле продукты были
давно заготовлены, и Петрович только вынул из холодильника
колбасы и свинины ровно на три рубля, а то и на два пятьдесят,
чтоб разбогатеть на полтинник.
Я погасил свет и лег. Хотелось поскорей отвлечься от колбасы
и Петровича — подумать, помечтать о своей лодке.
Прикрыв глаза, я увидел ее лежащей на ковре у Мастера,
мигнул — перенес на озеро. Серебристая по голубому, легко
резала она волны, перелетала подводные камни, пробиралась
узкими протоками через болотные травы — таволгу, камыши.
На кухне гремел кастрюлями Петрович, шипело и лопалось на
сковородке сало, а лодка моя плыла к далеким островам, и
казарки летели ей навстречу.
Вдруг стало стыдно, что я засунул лодку под кровать.
Пожалуй, она должна была находиться на более почетном месте.
Я зажег свет и оглядел комнату. В старом продавленном кресле
лодка не умещалась, а на шкафу, пыльном и паутинном, место было
скорее позорным, чем почетным.
[Image]
И особенно жалким и горьким показался мне пол, где, давно
прогнившие, шевелились и прогибались доски, где из-под
облупленной красной краски вылезала старая зеленая, из-под
зел
...Закладка в соц.сетях
