Жанр: Юмор
Самая легкая лодка в мире
...йте глаза и слушайте. Закрывайте,
закрывайте...
Кажется, надо было и вправду закрывать только что открытое.
Неловко пялить глаза, если их просят закрыть, и я покорно
сомкнул веки.
— Вот молодец. Хорошо. А теперь слушайте. Я хочу вас
предупредить, а то умрете и сами не узнаете от чего. Главное --
берегитесь Волны!
Мне захотелось немедленно открыть глаза, но я удержался.
— Я вам все расскажу, хоть это и секрет. Надо беречься
Волны. В ней все дело. Вы поняли?
Ну, теперь откройте глаза и покажите, что вы все поняли.
Я открыл глаза. За колдовским носом разглядел я серые
орлиные очи.
— Волна эта чрезвычайно опасна,-- говорила старуха,
наклоняясь ко мне.-- Ее распространяют лысые и усатые. Они
знают секрет.
— Какая волна? — собравшись с силами, сказал я.
— Лучевая,-- пояснила старуха. — Ее распространяют лысые и
усатые. Вы поняли?
Кажется, я все понял. Старуха была "с приветом" и сейчас
пыталась передать мне этот привет.
— Только лысые и усатые знают секрет Волны. Они потихоньку
подходят к человеку и начинают распространять Волну. У человека
сразу боль в сердце.
Но знаете, что надо сделать, когда лысые и усатые начинают
нагонять Волну?
— Что? — спросил я.
— Отойти, просто отойти в сторону. А потом посмотреть на
лысого или усатого и громко сказать: "Я знаю!" Чтоб он понял,
что вы знаете про Волну. Или еще есть средство, очень верное.
— Какое? — спросил я.
— А что вы делаете, если обожжетесь? Какое есть народное
средство?
— Слюна? — предположил я.
— Умница! Вот именно, слюна! Надо помазать пораженное место
слюной! Какая умница! Какое осмысленное, проснувшееся лицо!
Почему-то моя догадливость насчет слюны очень понравилась
старухе, и она расхваливала меня, шарила глазами по купе в
поисках человека, который тоже мог бы одобрить такую мою
смекалку. Но подходящего человека не было.
Фотограф-профессионал спал, равнодушный к Волне, слюне и
моей сметливости.
— И еще я скажу вам: берегите уши. Лысые и усатые любят
действовать через уши.
— Как это?
— Разве вы не слыхали, что уши — вместилище разума?
— Не слыхал.
— Как же так? Ведь все проходит в мозг через уши! Именно уши
— вместилище разума.
— Так говорили древние греки,-- послышался голос, и
капитан-фотограф свесил вниз свою профессиональную бороду.
— Вот это умница! — воскликнула старуха.-- Вот умница так
умница!
Мудрые слова капитана-фотографа поразили ее, и она
восклицала, прихлопывая в ладоши. Фотограф-профессионал одним
махом затмил мою догадливость со слюной.
— А как же глаза? — спросил я.-- Глаза-то что ж такое?
— Глаза — это источалище разума,-- пояснила старуха.-- Они
разум источают, а уши — вместилище.
— А нос-то небось чихалище? — спросил капитан.
— Нос и глаза сами за себя постоят,-- усмехнулась старуха.--
А вы берегите уши. Не давайте лысым и усатым шептать на ухо.
Волна проникает через уши и убивает мозг. Лысые и усатые хорошо
умеют убивать чужой мозг.
— А как быть с бородатыми? — спросил я, намекая на
капитана-фотографа.-- Бородатые тоже опасны?
— Ну нет, бородатые — совсем другое дело. Именно бородатые
чаще всего жертвы усатых. И ваш бородатый друг совершенно не
опасен. А вот вы... Вы никогда не носили усов?
Схвативши себя пальцами за подбородок, старуха внимательно
глянула мне под нос, и под носом сразу зачесалось, стало
неловко.
— Да вроде не носил.
— Вы меня обманываете.
— Не носил я усов,--твердо сказал я, хотя и вспомнил, что
однажды действительно отрастил усы, да сбрил их, потому что
сделался похож на кота.
— Как же так! — воскликнул капитан-фотограф.-- Ведь ты
отращивал усы! На кота-то был еще похож!
— Это я так, баловался. И носил их всего две недели.
— За две недели Волну не сделаешь,-- сказала старуха.-- И
все-таки вы опасны. Скажите честно, умеете делать Волну?
— Что вам надо! — сказал я, начиная раздражаться.-- Усы я
давно сбрил и Волну делать не умею. Отстаньте!
— А по-моему, ты умеешь делать Волну! — сказал
балбес-капитан-предатель, шутливо ухмыляясь.
Он совершенно не понимал, что старуха "с приветом".
— Настоящую Волну ему не сделать,-- сказала колдунья.-- А
маленькую, незаметную он сделать может. Такая Волна самая
противная. Она понастоящему не убьет, а нервы попортит.
Капитан глупо засмеялся на верхней полке, старуха же без
тени улыбки глядела мне под нос.
— Да, бабушка,-- смеялся фотограф,-- это вы верно сказали.
Такая Волна самая противная. Вы хорошо разбираетесь в волнах.
Оторвав от меня свои колдовские очи, старуха глянула на
капитана.
— А ты, парень, что-то уж больно развеселился, а ведь едешь
и сам не знаешь куда. Не знаешь, куда едешь, не знаешь, что
тебя ждет.
— Может, вы нам скажете? — прищурился капитан.
— Сами скоро узнаете! — каркнула старуха, передразнивая
капитанский прищур.-- Но один из вас домой не вернется.
Я вздрогнул. Все эти глупости, которые толковала колдунья
про лысых и усатых, меня особо не взволновали, но когда она
стала пророчить гибель одного из членов экспедиции, я
рассердился.
— Выйдите отсюда! — сказал я, подымаясь.
— Уехали двое, потом вас будет четверо. А все равно один
домой не вернется. Только не знаю кто.
— Выходи, тетка,-- сказал я,-- а то сейчас Волну сделаю!
— Мало каши ел,-- сказала старуха, презрительно подымаясь.
Она хлопнула дверью, и капитан-фотограф спрыгнул с верхней
полки.
— Гадалка, что ли? — спросил он, натягивая брюки.
Поезд между тем приближался уже к нашей станции. В окно видно
было, что на улице дождь.
Серые железнодорожные ветлы гнулись под порывами ветра.
Мы сошли с поезда и по хлюпающей разваленной тракторами
дороге отправились к Сиверскому озеру.
Болтовня старухи, ветер и дождь — это было не слишком
удачное начало плаванья, и все же счастье испытывал я. До чего
надоел Город с его бесконечным асфальтом, все эти бессмысленные
Клары Курбе и милиционеры-художники.
Под дождем на берегу Сиверского озера мы стали собирать
"Одуванчик", и я все вспоминал, кто из моих знакомых лысый, а
кто усатый.
Усатых набралось немного, лысых и того меньше. Но мой
ближайший друг художник Орлов, как ни крути, был все-таки
лысоватый.
Глава II. ДОЖДЬ В КОРОВЬЕМ ЗАЛИВЕ
Дождь не переставал. Он то моросил тоскливо, то начинал
отчаянно хлестать, то прощально шелестел в кустах, обещая скоро
кончиться, но не кончался, а придумывал что-нибудь новое,
например падение капель сразу со всех сторон.
Я заметил, что меня дождь старается промочить сильнее, чем
капитана.
Профессионалу-фотографу удавалось увернуться, он нашел с
дождем общий язык, я же ругал дождь на все корки. Комары летали
между каплями дождя и ныли: "Нннннннннн... Опасайтесь лысых и
усатых"
И с комарами капитан-фотограф быстро поладил. Изредка только
похлопывал он себя по щеке, укоряя комаров этими ласковыми
шлепками.
Берега Сиверского озера заросли черным ольшаником,
продираться через который к воде было неприятно. Капитан
облазил заросли и нашел заливчик, где можно было спустить
"Одуванчик" на воду. Берег здесь был истоптан коровами --
тысячи копыт отпечатались в черной и жидкой грязи.
И дно у берега оказалось топким, вязким, илистым. Пока мы
спускали лодку, со дна поднялась такая муть, что трудно было
разобрать, где вода, где берег. Все вокруг и даже небо над
озером казалось беспросветной коровьей жижей.
Я торопился отплыть скорее. Я знал, что, как только мы
поплывем, сразу начнется новая жизнь и где-то там, впереди, за
дальним берегом, там и комаров меньше, и дождь уже перестал.
Огорчали рюкзаки. Продуктов мы взяли немного, рассчитывая на
уху, а все же рюкзаки получились огромными. Они были похожи на
двух зеленых свиней с карманами. Рюкзаки сильно подпортили
внешний вид "Одуванчика".
Стремительная лодка походила теперь на ласточку, к которой
приделали верблюжьи горбы.
— Балласт,-- говорил капитан, пиная рюкзаки кулаками.--
Загружай ими корму. Лодка будет устойчивей.
Я послушно перетаскивал рюкзаки с места на место, а капитан
разводил руками, повторяя одно слово: — Балласт.
Как-то незаметно он и вправду взял в руки капитанскую
власть. Он командовал, а я перекладывал.
Из пелены дождя на берег вышла корова. Она остановилась в
двух шагах от лодки и стала разглядывать нас.
— Куда? — закричал капитан, пугая корову удочкой.
Не разевая своей мокрой и жующей бегемотской пасти, корова
заревела:
— "Мммммммммммммммммммммммммммммммм..."
-"Нннннннннннннннннннннннннннннннннн..." — поддержали
комары.
— Садись же скорей! — кричал я капитану, который все
мыкался по берегу.
Подымая со дна волны мути, капитан взобрался в лодку.
"Одуванчик" шатался и приседал под невиданным грузом. — Руби
концы! — скомандовал капитан, и я взял весло. За первой
коровой на берег вышла вторая, а за нею и все стадо. Обмахивая
нас хвостами, коровы одна за другой входили в воду, и скоро
весь залив был заполнен коровами. Капитан пугал их удочкой, но
тупо глядели они на фотографа-профессионала и всасывали озеро,
утоляя свою непомерную коровью жажду.
[Image]
Я оттолкнулся веслом от берега, и "Одуванчик" отправился
наконец в плаванье... Увидев нас плывущими, какая-то комолая
чернушка замычала, другая подхватила, и вот уже все стадо
ревело в нашу честь, и под этот рев, лавируя между крупными
рогатыми скалами, мы выплыли из Коровьего залива на Большую
Воду.
Неуютно оказалось на Большой Воде. Здесь бродили холодные
волны.
Серый северный ветер заворачивал нос "Одуванчика", а дождь
хлестал сильней и казался мокрее.
Нос лодки зарывался в воду, и я орудовал веслом пугливо,
неуверенно. Казалось, достаточно одного неудачного гребка, и
лодка пойдет ко дну.
— Мы перегружены,-- сообщил с носа фотокапитан.-- Надо бы
высадить кого-нибудь на берег. "Одуванчику" будет легче.
— Кого это — кого-нибудь?
— Ну, кого-нибудь из нас. Или меня, или тебя.
— Как это — высадить меня?
— Ты меня не понял. Я сказал: высадить временно. Понимаешь?
Временно, пока не уляжется волна. А потом снова всадить. Один
пока бы вел лодку, а другой по берегу прошелся. Понимаешь?
— Понимаю. Только хоть тебя и избрали капитаном, ты особенно
руками не махай. Высаживайся на берег сам. Понимаешь?
Капитан не ответил, и вопрос этот угас. Впрочем, и до
берегов-то было уже далеко. Хоть и греб я плохо, а мы уже плыли
по самой середине озера. Коровий залив остался позади, а Москва
со всеми своими Кларами и милиционерами-художниками еще дальше.
Перегруженные и робкие, мы были одни среди серых волн и
каждую секунду могли остаться здесь навеки.
"Одуванчик" понял, что мы перепугались, и старался как мог.
Он перепрыгивал с волны на волну, уворачивался от самых
опасных. Он был терпелив и покорен, как Конек-Горбунок.
Заметив эту ловкость и терпение лодки, я поуспокоился,
заработал веслом веселей. Вначале я думал, что это я ударами
весла двигаю лодку. Но "Одуванчик" сам летел вперед, а я должен
был только поддавать жару веслом, веселить свою лодку и
аплодировать ей.
Вот волна набегала на нас, вырастала перед носом, но
"Одуванчик" легко взлетал на ее вершину, а я хлопал волну
веслом по спине — "Катись дальше!".
Тут являлась новая волна, сердитая и седая. Она грубо
наваливалась, но "Одуванчик" увертывался, и я хлопал волну по
спине — "Катись дальше!".
Скоро мы приблизились к другому берегу. Не было видно на нем
ни дома, ни души, только одинокие столбы чернели на
посветлевшем небе.
Здесь и вправду дождик уже перестал. Откуда-то из-за пригорка
на берег вышла лошадь. Верхом на ней сидел человек, слишком уж
толстый для верховой езды. Около столба лошадь остановилась, и
всадник вдруг на глазах раздвоился, превратился в двух человек
— большого и маленького. Маленький побежал по берегу к лесу, а
большой крикнул:
— Эй на катере! Спичек нету?
— Разве ж это катер? — сказал я, подгребая к берегу.-- Это
лодка, самая легкая в мире. Назвал бы еще баржей.
Мы вылезли на берег. Всадник сидел на травке, а лошадь
привязана была к столбу. На боку у лошади висела табличка, на
которой нарисован был череп, пронзенный молнией. Вокруг черепа
вилась надпись: "Не влезай — убьет!"
Привязав нос "Одуванчика" к раките, я вылез на берег и хотел
было присесть рядом со всадником, как он сказал:
— Трава сырая. На вот, подстели.
Из черной хозяйственной сумки он вытянул табличку с черепом
и надписью "Не влезай — убьет!" и протянул мне. Потом достал
еще одну, отдал капитану. Сам он, по-видимому, тоже сидел на
табличке "Не влезай — убьет!".
Мы уселись на черепа, и всадник протянул мне свою твердую,
как лодочное весло, руку.
— Натолий,-- сказал он.
Почтительно пожавши весло, мы познакомились, закурили.
Натолий внимательно разглядывал нас.
— Веслаетесь? — спросил он, начиная разговор...
— Веслаемся, — согласился я. — Веслами гребем...
— А я обколачиваю, — сказал Натолий. — Да вот погода
сегодня...
Мы с капитаном дружно кивнули, соглашаясь, что погода --
никуда, и я невольно подумал, что странная собралась на берегу
компания — двое веслаются, один обколачивает.
— А что вы обколачиваете? — спросил капитан.
— Столбы, чего же еще. Вон табличками с черепушкой.-- И
Натолий кивнул на то, на чем мы сидели.
— Это специальность у вас такая, обколачивать?
— Специальность у нас монтер. Вначале столбы ставим, потом
линию тянем, а уж в конце обколачиваем. Не вылезай, мол на
столб, а то током дернет.
— Неужели на каждый столб табличка? — спросил капитан.
— Через раз,-- пояснил Натолий.-- На первом столбу он
прочтет — на второй уже не полезет. Ну а пока до третьего
дойдет, может и позабыть, что написано. Возьмет да и полезет на
столб. Так что на третьем опять приколачиваем.
— Да неужели есть такие люди, которые на столбы лазят? --
наивно спросил капитан.
— Бывают.
— Да чего ему там делать-то, на столбе?
— А ничего,-- сказал Натолий.-- Залезет и сидит.
Капитан искоса глянул на столбы, стоящие вдоль берега,-- не
сидит ли кто? Но пусто было на столбах, только на пятом или
шестом от нас сидела ворона. Заметив, что мы глядим на нее,
ворона неуклюже вспорхнула и полетела над озером.
— Сами-то нездешние, что ли? — спросил Натолий.
— Из Москвы.
— То-то я гляжу — нездешние плывут. Вид у вас, что ли,
такой, нездешний?
— Вид, наверно,-- согласился я и глянул искоса на капитана.
Ничего, абсолютно ничего здешнего не было в его виде. И взгляд
какой-то нездешний, и вельветовые неуместные брюки. Да и
откуда, скажите на милость, возьмется у здешнего человека такая
тупорылая борода?
А сам-то я, наверно, еще более нездешний, чем капитан. А где
я, собственно, здешний? В Москве, что ли? Вот уж нет, в Москве
я совершенно нездешний, нет-нет, я не москвич, я не тамошний.
Приехал сюда — и опять нездешний. Тьфу!
— А с вами кто на лошади ехал? — спросил я.-- Здешний или
нездешний?
— Со мной? Со мной никто.
— Да как же! Двое слезли с лошади.
— Ах, вон ты чего! — засмеялся всадник-монтер.-- Так это
здешний. Сын это мой, Пашка. Увязался за мной, а теперь и
побежал куда-то.
— Не заблудится?
— По столбам найдет. Я ведь только по столбам езжу.
— А мы на Багровое озеро пробираемся,-- сказал капитан.
— Не проплыть,-- сказал Натолий и покачал головой.
— Да ведь протока есть. По протоке проберемся.
— Нету протоки,-- сказал Натолий-всадник-монтер.-- Откуда ей
быть?
— Как же нету протоки? — сказал капитан-фотограф,
оборачиваясь ко мне.-- Говорили же — есть протока.
— Нету, парень, нету протоки, а макарка совсем заросла.
— Какая макарка?
— А какая на озеро ведет.
— А как она выглядит, эта макарка-то?
— А никак не выглядит,-- сказал Натолий.-- Я ж говорю,
заросла.
Разговор запнулся. Печально и растерянно глядел на меня
капитан, перевел взгляд на всадника и вздрогнул. Тут, между
прочим, и я заметил, что всадник наш усат. Насчет же лысины
пока было неизвестно, мешала монтерская кепочка.
— А где она, эта макарка, которая к Багровому озеру вела? --
спросил капитан.
— Там, где мост Коровий,-- ответил Натолий.-- Оттуда шла
макарка к Багровому, а уж из Багрового другая макарка — к
Илистому. А уж из Илистого в Покойное.
— Значит, тут не только Багровое? Тут еще Илистое озеро
есть?
— И Илистое есть, и Покойное, а вот макарок нету. Заросли.
— У нас лодочка легкая,-- сказал капитан.-- На ней можно
хоть по болоту плавать.
— Засосет,-- сказал Натолий.-- В черную чарусью попадете --
и засосет. Там, в макарках, чарусьи есть. Ямы черны, бездонны,
засасывающи.
И всадник-монтер печально вздохнул, сокрушенно покачал
головой и снял для чего-то кепочку, обнаружив наконец свою
лысину.
До Коровьего моста капитан-фотограф пошел берегом, а я повел
"Одуванчик" через озеро. Легко и быстро пересек я середину и
под лесом, на другом берегу, увидел черные сваи, торчащие из
воды. Это и вправду оказался мост, старый, прогнивший, и я
понял, что названье — Коровий — к нему вполне подходит.
Скользкие его сваи были непомерно толсты. Они лоснились
масляной торфяною чернотой, лениво выказывая из воды
неповоротливые бока. На мосту лежал толстенький опавший лист.
Подпрыгнув и шлепнувшись в воду, он оказался лягушкой.
Под мостом, между бревен, набилось так много коряг и
обломков, что продираться через этот озерный хлам на
"Одуванчике" не стоило. Лодку надо было перетаскивать. Сразу же
за мостом вела в глубину заболоченного леса узенькая струя
черной воды — та самая макарка. Было видно, как петляет она
среди таволги и тресты, пропадает неподалеку. Здесь,
поблизости, макарка казалась вполне судоходной, но что делалось
впереди, в серых и белых болотных травах, угадать было
невозможно.
Столбы, которые обколачивал всадник-монтер, перешагивали
через макарку, проносили над нею свои провода. С одной стороны
макарки столбы были обколочены табличками, а с другой — нет.
Видно, там начинался чужой участок, и монтеры с этого участка
были настроены более философски. Если какой дурак и залезет на
столб — полагали они,-- пускай его убивает.
Поджидая капитана, я решил половить рыбу. Из тростников
поднялась цапля. Вобравши в грудь свою гордую корабельную
голову, она полетела над макаркой к Багровому озеру.
"Где цапля, там и рыба",-- подумал я и закинул удочку. Тут
же клюнуло, я подсек и вытащил маленького окунька. — Будет
уха,-- обрадовался я.
Окунька я отпустил, слишком уж он был мал, снова закинул
удочку и снова вытащил того же самого окунька.
Раз за разом закидывал я удочку, а ловил все одного и того
же окунька.
Вставши на колени, я заглянул под мост. В прозрачной воде я
увидел сотни и тысячи окуньков. Они плавали над песчаным дном,
то собираясь в стайки, то рассыпаясь в стороны. Я заметил, что
они разбегаются, как только я шевельнусь. Подниму руку --
рассыпаются, опущу — опять собираются в стайку. Мне
понравилась эта игра, и так, махая руками, я стоял на коленях и
глядел под мост.
— Окуней гоняешь? — послышался голос.
На мосту стоял мальчик лет шести, очень похожий на окунька. В
руке у него была жестяная короткая сабелька, в которой я с
интересом узнал подрезанную табличку "Не влезай — убьет!". По
табличке я и догадался, что это та самая часть
всадника-монтера, которая в свое время отделилась от лошади.
— Тебя Пашкой звать?
Окунек моргнул, разглядывая меня. Необычная лодка и мой
нездешний вид сильно его удивили, но расспрашивать, кто я
такой, он не решился. Как-то это некрасиво сразу спрашивать,
кто ты, мол, такой да откуда. И я молчал, потому что сразу
болтать, что я такой-то, плыву туда-то, тоже не очень красиво.
Мы молчали. Пашка-окунек глядел на меня, а я достал трубку,
закурил.
— Слушай, парень,-- сказал Пашка.-- А как это ты дым из носа
пускаешь?
Я захлебнулся дымом, закашлялся, выпуская из носу немалые
между тем клубы,-- вопрос оказался неожиданным.
— Само как-то получается,-- ответил я и, набравши дыму,
повторил этот нехитрый номер — выпускание из носу табачных
струй.
— Здорово,-- сказал Пашка,-- Змей Горыныч, а?
— Дело, в общем, простое,-- сказал я, отфыркавшись.-- Беру
дым в рот, а выпускаю через нос. Ты попробуй, набери воздуху в
рот, а выпусти через нос.
Раздувши щеки, Пашка набрал воздуху в рот, сомкнул губы и
напыжился.
— Ну, теперь валяй, выпускай.
Пашка покраснел, закрутил глазами, подражая мне, но
выпустить через нос ничего не мог. Губы его наконец отомкнулись
— воздух вылетел наружу.
— Не выходит,-- сказал он.-- Я чего в рот набираю, ртом и
выпускаю, а уж что в нос, то из носу. У тебя-то, может, нос
неправильный. Можно потрогать?
Растерянно кивнув, я наклонился, и Пашка потрогал мой нос.
— Все вроде правильно,-- сказал он.-- А теперь ты потрогай,
как у меня нос, правильный ли? Так мы стояли на Коровьем мосту
и трогали друг друга за нос.
— Как тут насчет рыбы? — спросил я, отвлекая разговор.
— Нету рыбы,-- сказал Пашка и махнул рукой.-- А вот щуки
много.
— А щука — не рыба?
— Ты что, парень? Какая же щука рыба? Щука — это щука. А
вот окунь, подъязок, ляпок — это рыба. А щука — не рыба.
Она-то всю рыбу здесь и поела, а теперь щуку Папашка жрет.
— Какой Папашка?
— Тот самый, с Илистого озера. Он не только щуками, он
больше лосями питается.
Окуньки, что стояли под мостом, собрались в темный табунок.
Тыкаясь в скользкие сваи, они подымали головы, повиливали
хвостами против течения.
— А этих-то,-- сказал я, указывая на окуньков,-- Папашка
жрет?
— Жрет помалу,-- ответил Пашка.-- Но этих-то сколько надо на
три головы.
— Разве у него три головы?
— Одна — щучья, — сказал Пашка, загибая палец,-- Другая --
медвежья, третья — человечья. Щучьей-то он рыбу жрет, а
медвежьей — лосей.
— А человечьей? — спросил все-таки я.
— А человечьей что попало,-- ответил Пашка.-- Мы-то что
попало едим, так и Папашка.
— А людей он как? — осторожно спросил я.-- Трогает?
Пашка серьезно посмотрел на меня, печально и значительно
кивнул,-- увы, людей он тоже трогает.
— И какой же головой?
— А тремя сразу.
— А в Багровое озеро он заплывает? — с легкой тревогой
спросил я.
— В Багровое ему не пролезть, макарка заросла совсем. Да и
чего ему в Багровом делать? В Багровом ведь бесы хозяева. А
бесов Папашка не жрет, они горькие.
— Тут есть ведь еще одно озеро,-- сказал я,-- Покойное. А
там-то кто живет?
— Ты что ж, сам не понимаешь?
— Не очень.
— Покойники,-- сказал Пашка. Я слегка растерялся.
Действительно, догадаться, кто живет в Покойном озере, было
нетрудно, но как-то в голову не приходило, что вопрос решается
так просто.
— Покойники в земле лежат,-- сказал я.-- Чего им в озере
делать?
— Это тихие в земле. А те, что порезвей, в озере плавают. В
земле скучно лежать.
— Да, брат,-- сказал я, похлопал Пашку по плечу.-- А мы-то
собирались рыбу ловить. Останемся, пожалуй, без ухи.
— А ты раков налови,-- сказал Пашка.-- Здесь раков много.
Вечером так и ползают по песочку.
На высоком берегу вновь среди столбов объявилась фигура
монтера-всадника. Шагов за двадцать до Коровьего моста всадник,
к удивлению, опять раздвоился, и капитан-фотограф спрыгнул на
землю.
— Ну как уха? — весело кричал капитан.-- Как рыба? Наловил
на уху?
— Мелочь.
— Из мелочи уха наваристей.
Прокатившись на лошади, капитан-фотограф приободрился,
повеселел. Ни о бесах, ни о покойниках он не подозревал,
деловито оглядывался, отыскивая макарку.
[Image]
— Вот она, макарка,-- сказал всадник-монтер, указывая
пальцем в глубину болота.-- С полкилометра проплывете, а уж как
там — не знаю.
— Прорубимся, — сказал капитан. — У нас есть топор и
лопатка.
— Лучше уж серп,-- сказал Натолий.-- Тресту жать.
— Тресту будем руками выдирать,-- быстро нашелся не имеющий
серпа капитан.
— Вам виднее, — согласился всадник-монтер. — Только
чарусью остерегайтесь, краешком плывите, не лезьте в середку,
засосет. Щепку бросишь — и ту засасывает.
— Щепка ей ни к чему,-- сказал Пашка.-- Ей бы теленка.
— Как это? — не понял фотограф-капитан, впервые
приглядываясь к Пашке. — Для чего теленка?
— Ей живое надо,-- пояснил Пашка.-- Торф-то мертвый, но он
чарусью родит. Она и сама из торфа, только живая. Бывают
здоровые — быка проглотят. Есть и поменьше, чарусеныши, но
тоже глотают.
— Какие чарусеныши? — спросил капитан, оглядываясь на
монтера-всадника. — Неужели живые?
— Что-то вы нас совсем запугали,-- сказал я и засмеялся для
капитана.-- То Пашка говорит, в Багровом бесы живут, то --
чарусеныши.
— Какие еще бесы? — обеспокоился капитан.-- Где бесы? В
Багровом?
— Не знаю я,-- сказал Натолий.-- Какие там бесы? Воет что-то
по ночам.
— Волки, наверно.
— У волка голос нежный. А тут гнус какой-то. Гнусит, гнусит.
Упираясь колен
...Закладка в соц.сетях
