Жанр: Юмор
Самая легкая лодка в мире
...а.
— Кошмар! — сообразила наконец голова капитана.-- Слушай, а
бывают на свете пресноводные киты?
Я промолчал. Голова капитана работала великолепно, и я не
хотел ей мешать.
— А может, Папашка? — продолжала работать чудесная
голова.-- Как думаешь, он уплыл или под воду спрятался?
Я невольно огляделся — нельзя ли в случае чего выбраться на
берег? Но берега не было — крутые и круглые болотные кочки,
трясина и вода меж кочками. Надеяться мы могли только на
"Одуванчик", на его выносливость и быстроту. Открытая протока
была перед нами, и я стал быстро грести, уходя поскорей от
опасного места. Черт знает, в кого ткнул веслом капитан — в
ожившее ли бревно, в древнейшую ли огромную щуку или впрямь
разбудил Папашку?
Не останавливаясь, плыли мы вперед. Макарка то сужалась, то
расширялась.
Иногда вдруг вплывали мы в болотистое блюдо, утыканное
кочками, и плавали меж кочек, отыскивая продолжение макарки.
Капитан то и дело вскрикивал:
— Пахнет чарусенышем! Право руля!
В некоторых местах завалена была макарка гнилыми травами и
сучьями, и мы подолгу разбирали завал, веслами расчищали
дорогу. Иной раз, чтоб протиснуть лодку вперед, капитан с
дьявольским скрежетом ломал и выдирал болотные кочки.
Вдруг внезапно, совсем неожиданно макарка кончилась. Перед
нами была трава, только трава — таволга, вех, молочай — и
никакой макарки.
Вот и все,-- сказал капитан,-- конец плаванью. Он встал,
пошевелил веслом траву перед носом лодки. — Ни черта не
видно,-- сказал он,-- никакой макарки. Дебри болотных трав.
Глава Х. ПАПАШКА С БАГРОВОГО ОЗЕРА
— Подай-ка лодку чуть правей,-- сказал капитан.
Я подал правей.
— Теперь подай левей.
Я подал левей.
Капитан встал ногами на сиденье и стал шарить веслом в траве.
— Дебри,-- бормотал он,-- дебри.
Толстенные, куда выше капитанского роста стебли вырастали из
густой торфяной воды. Белые зонты и желтые цветочки
перепутывались с какими-то зелеными пузырями, полными,
казалось, сока и яда.
— Ничего не поделаешь,-- сказал капитан,-- надо продираться.
— Куда продираться?
— Туда,-- и капитан махнул веслом в неопределенную сторону.
— Как продираться? И почему — туда?
— Я чувствую — Багровое озеро там.
— Макарка течет прямо — значит, и озеро прямо по носу.
— А помоему, она сворачивает в эту сторону. Чувствую.
— Ну знаешь. Я твоему чувству пока не доверяю. Надо
вернуться к Коровьему мосту. Вскипятим чайку и подумаем, что
делать дальше.
— Ничего не выйдет,-- сказал капитан и внимательно уставился
мне в глаза.-- Назад пути нет.
— Ерунда,-- сказал я.-- Бревно снова приподымем, а другое
затопим.
— Дело не в бревне. Дело в том, что я не из тех людей,
которые возвращаются. Понял?
— Из каких же ты, интересно, людей?
— Из тех, других. Которые только вперед идут.
Капитан смотрел на меня пристально и целеустремленно. На лице
его было написано, что он из тех, кто вперед идет, а я из тех,
кто возвращается.
— Ладно, ладно,-- сказал я.-- Я тоже не из тех, кто
возвращается. Выдирай траву.
Ударом весла капитан вогнал нос лодки в заросли и принялся
немедленно выдирать траву. Лохматые и мокрые корни рогоза,
чудовищные, похожие на золотых гусениц корни аира выволакивал
капитан из трясины и разбрасывал в стороны. Постепенно втащили
мы лодку в неизвестное пространство, и дебри болотных трав
сомкнулись за нами.
— Вперед! — кряхтел капитан.-- Назад хода нет!
Капитан выдрал огромный зонтичный куст, стряхнул на меня
синих стрекоз и золотых жучков — и перед нами вдруг открылась
свободная вода. Небольшое, совсем круглое, лежало Багровое
озеро среди болотных трав. Зыбкие берега охватили его, стянули
петлей. Далеко, очень далеко отсюда начинался настоящий берег,
лесной, земляной.
— Не видно признаков багровости,-- прошептал для чего-то
капитан.
Вода в Багровом озере была черна, так черна, что почти не
отражала неба.
Только ближе к середине двигались на поверхности небесные
облака, а по краям у берегов окружала озеро кайма траурной
воды.
— Вот оно — озеро,-- сказал капитан.-- Сейчас будем рыбу
ловить.
Воткнув весла в илистое дно, мы привязали к ним "Одуванчик".
Плюнув на червя, капитан забросил удочку.
— Здешняя рыба, наверно, и в глаза червяка не видала,--
сказал он,-- надо ее как-то приманить.
Он высыпал в воду горсть геркулеса.
— Мелочь любит геркулес,-- пояснил он,-- вначале придет
мелочь, а за нею — крупная рыба. Хотя здешняя мелочь и
геркулеса-то в глаза не видала.
Неожиданно явилось солнце. Пробившись сквозь облака, оно
осветило озеро, и тут я понял, как бездонно оно. Лучи совсем не
проникали в темные воды. Озеро отталкивало их, не открывало
солнцу своей глубины.
Стало как-то не по себе. Показалось, что в озере нет жизни
— оно мертво, и кто знает, как глубоко в землю уходит его дно.
Капитан сидел не шевелясь и даже перестал сыпать в воду
геркулес. Этот геркулес, наши удочки и червяки, которыми мы
собрались приманивать жителей Багрового озера, как-то глупо,
мелко выглядели пред спокойным и даже грозным его молчанием.
В тишине послышался плещущий шелест. Я оглянулся и увидел,
как из воды высунулся черно-зеленый конический бутон. Из
бутона, как из приоткрытого рта, показался ослепительный
язычок.
Бутон открывался на глазах, превращаясь в кувшинку-лилию с
яркой солнечной сердцевиной. И тут же по всему озеру
распластались кувшинки. Они таились под водой, ожидая солнца.
Поплавок мой чуть шевельнулся.
Я взволновался, и капитан тревожно покосил глазом. Кто-то
"понюхал червячка". Но кто это? Какая рыба может жить здесь, в
Багровом?
Поплавок капитана тоже шевельнулся. "Некто" понюхал и его,
чтоб выбрать, какой червячок интересней. Капитан-фотограф
немедленно принялся сыпать в воду геркулес.
Но "некто", очевидно, уплыл — поплавки больше не
шевелились. А может, стоял неподалеку и глядел снизу задумчиво
на нас? К нему подошли и другие жители Багрового озера, и все
они окружили "Одуванчик", рассматривали нас, раздумывали,
перешептывались. Казалось, я слышу этот шепот, идущий со дна.
Из воды показалась черная гребенка. Доплыла до моего
поплавка, толкнула его и плавно опустилась в глубину. Теперь
"некто" рассказывал, что такое наши поплавки и можно ли
пробовать червя. Я знал, что сейчас они посовещаются и пошлют
пробовать самого маленького. Так всегда бывает среди водных
жителей — первым пробует маленький.
Он, конечно, сопротивляется, прячется за спины старших, но
его подталкивают вперед, и в конце концов — эх, пропади все
пропадом! — он разом хватает червя.
Поплавок ушел под воду. Я подсек, и леска натянулась до
предела.
Медленно-медленно я вел кого-то к лодке, но только не
маленького, а мощного и тугого.
Из воды показалась черная гребенка — и я махнул удилищем.
Трепещущее и черное, рот разевающее, с горящими глазами и
огненными перьями, вылетело из воды существо. Оно летело в
лодку, и я не решился перехватить его в полете. Ударившись об
дно, "некто" запрыгал, забился, заметался. Он был горбат и
крупноглаз, и бока его были черны и чугунны.
Двуязыкий хвост горел ярче брусники. Стянутые пленкой
колючки росли из горба. Подскакивая, он хлестал хвостом в спину
капитана, тыкался носом в мои резиновые сапоги.
— Неужели Папашка? — взволнованно шептал капитан.
И впрямь какой-то Папашка-Горбач топорщил драконьи колючки,
выпучивая золотые глаза с птичьим зрачком.
Капитан задрожал, напрягся и вдруг с каким-то немым воплем
выхватил удочку из воды.
И новый Горбач вылетел из озера в воздух и, хлопая
колючками, как грач перьями, упал в колени капитана. Капитан
закрякал, засопел, ухватывая Грача-Горбача, выдирая изо рта его
крючок.
— Это Окунь! — шепотом кричал он.-- Какой здоровый! Какой
жуткий! Какой горбатый!
Капитан бросил мне под ноги Грача-Горбача, и теперь вместе с
Горбачом-Папашкой они прыгали передо мной, туго отталкиваясь от
бортов лодки, пялили на меня свои полуптичьи глаза.
— Так бы десятка два — уха! — шептал капитан с восторгом и
тревогой.
Через полчаса мы и вправду надергали десятка два жителей
Багрового озера. Все они были крупны и колючи, и все-таки
первый Горбач-Папашка был самый большой, самый златоглазый.
— Хватит, — сказал капитан, — пора на сушу, уху варить.
С трудом вытащили мы весла, засосанные озерным дном, и
поплыли потихоньку вдоль берега Багрового озера. Настроение у
нас вдруг оказалось прекрасным.
По макарке мы плыли напуганные, в озеро вошли пришибленные,
а как взошло солнце, нам стало получше, поймали окуня — еще
лучше.
Солнце и окунь — это ведь всегда счастье, и как давно этого
не было в моей жизни. Солнце и окунь приблизили к нам Багровое
озеро, оно стало вроде бы нашим, своим.
Окуни успокоились на дне лодки, уснули, и только
Папашка-Горбач-Златоглаз все глядел на меня, растопыривал
плавники.
Я взял его в руки и за спиной капитана опустил потихоньку в
воду.
Проплыв за нами на боку, он выпрямился, будто встал на ноги,
и разом ушел в глубину Багрового озера.
Протянув руку за борт, я опустил ее в воду — в воде рука
сделалась красной. Я взялся за скользкий и тугой стебель
кувшинки, потянул. Кувшинка нырнула, стала багровой в густой,
насыщенной торфом воде.
И все-таки в Москве, когда я задумывал плаванье, Багровое
озеро казалось мне более багровым. Сколько тайны и мощи в этом
слове "Багровый". В нем даже есть кровь.
Теперь, побывав на озере, я назвал бы его попроще --
Темно-коричневым.
— Это оно прикидывается темно-коричневым,-- заметил
капитан,-- как бы оно не повернулось к нам своей багровой
стороной.
Постепенно забирая влево, мы совершали осторожный круг вдоль
берегов.
Я все ждал — вот выскочит кто-нибудь из травы, вот плеснет
рыбина, подымется цапля. Но ни плеска, ни взлета птицы, будто
жители Багрового притаились и глядели на нас из густой травы,
со дна торфяного.
— Бесов что-то не видно,-- сказал капитан,-- спят, что ли?
Наверно, днем они спят, только ночью вылезают на промысел.
— Какой же промысел?
— Заблудших ловить.
Скоро мы замкнули круг, приблизились к месту, где ловили
окуней.
— Здесь и макарка,-- сказал капитан.
— Чуть дальше,-- поправил я.
Мы всматривались в траву, раздвигая ее веслом, но не видели
входа в макарку — таволга, вех, гориголова. — Вот дураки,--
сказал капитан,-- не поставили вешку.
— Вешка — дело капитанское,-- сказал я,-- капитан отвечает
за корабль и судьбу экипажа.
Фотограф промолчал и стал энергично шарить веслом в траве.
Стрекозы и мотыльки сыпались в воду.
— Похоже, что это шуточки бесов,-- сказал капитан.
Он поднялся на ноги и теперь не просто шарил, а рубил
лопастью весла траву, ломал хрупкие стебли.
Скоро он искорежил-измял весь берег, входа в макарку,
однако, не обнаружив.
Багровое озеро сомкнуло берега. Бесы легко пропустили нас в
свои владения, но выпускать обратно явно не собирались. Сколько
угодно мы могли плавать по плоскому водяному блину среди вязких
болот. Плавать до ночи, а уж ночью...
[Image]
Легкое отчаяние коснулось моего сердца. Да что же это такое?
Неужто и вправду мы не найдем выхода?
Солнце вдруг потускнело и спряталось, и я окончательно
понял, что Багровое озеро заманило нас и теперь уж не выпустит
добычу из своих зыбких когтей.
— Озеро похоже по форме на букву "о",-- неожиданно и
неуместно заметил капитан.
— Скажи что-нибудь более капитанское...
Капитан напрягся.
Он вглядывался в берега и воды.
— Следов на воде не остается,-- задумчиво, но малокапитански
сказал он.-- И все-таки нам надо найти место, где мы ловили.
Макарка там, рядом.
— Как его найдешь?
— Тут вся надежда только на геркулес,-- сказал капитан.--
Там, где мы ловили, я сыпал геркулес. Может, остался на воде
его след?
— Тьфу!
Геркулес — этот идиотский плод современности, изуродованный
овес — всегда раздражал меня. Когда капитан сыпал его в озеро,
мне казалось это глупостью. Геркулес оскорблял потайное,
недоступное озеро и, конечно, бесов.
Каково им было сидеть на дне, обсыпанным капитанским
геркулесом? Оскорбленные и униженные, вот теперь они и
придумали эту штуку — спрятать макарку, запереть нас на озере.
Взад-вперед плавали мы вдоль берега, и я волей-неволей шарил
глазами по поверхности озера в поисках геркулеса. Но какие
могли быть следы? Все геркулесины давно затонули, разбухли,
ушли на дно.
Так плавали мы, полагаясь на геркулес, вступивший в борьбу с
бесами. Все это напоминало борьбу борьбы с борьбой.
И я вспомнил Клару Курбе, скульптурную группу "Люди в
шляпах", которые так далеко уплыли теперь от нас. Похожее по
форме на букву "о", Багровое озеро все больше превращалось в
нуль, внутри которого мы крутились. А что может быть там,
внутри нуля? Какой нормальный человек согласится быть
заключенным в нуль, окаймленный болотом, с бесами, пожирающими
на дне геркулес?
Стоило ли строить лодку, самую легкую в мире, чтобы приплыть
к нулю?
Тупо и безнадежно глядел я в глубину нуля — и хоть бы
Папашка-Горбач блеснул со дна золотым глазом.
И вдруг в нулевой воде мелькнула багровая точечка,
светящаяся, как окуневый глаз. Это и была геркулесина,
застрявшая на подводном листике кувшинки.
Танцуя от найденной геркулесины, мы быстро разыскали макарку
и плыли теперь по ней. Капитан веселился как мог. Он даже
напевал себе под нос, и постепенно под носом его складывался
гимн, восхваляющий геркулес.
— Хвала тебе, о победивший бесов! — бормотал капитан.-- Над
ними ты имел немало перевесов...
Подпевать капитану я не стал, но чувствовал благодарность.
Мне бы никогда не пришло в голову искать на воде следы
геркулеса. Впрочем, я сомневался, что бесы так просто отпустят
нас. Оскорбленные геркулесом и хвастовством капитана, они еще
придумают какую-нибудь штуку.
Обратный путь между тем вдруг показался короче. Быстро
доплыли мы до бухты "Ожившего бревна", которое на этот раз
никак не обнаружилось, миновали "Медвежью ловушку". Бесы пока
ничего не придумывали. Они, видно, сидели на дне и соображали.
И я даже подумал, что бесы туго соображают, как вдруг капитан
прервал свою подносную песнь, неловко охнул, затормозил лодку.
"Одуванчик" медленно вплыл в болотное блюдо, затянутое
ряской. За спиной капитана я не видел, что там такое, впереди.
— Три макарки,-- сказал капитан.
Я не понял капитана. Мне показалось даже, что это шуточка в
его духе. Но это была шуточка в духе бесов.
Перед нами действительно было три макарки. Одна шла по
центру, узкая и заросшая, справа и слева две другие,
попросторнее. Из какой-то мы выплыли рано утром, а тех, других,
сбоку не заметили. Теперь же они видны были ясно — три
коридорчика в высокой траве.
Такой каверзной глупости мы никак не могли ожидать. В
утреннем сумраке, напуганные бревнами, мы быстро пролетели это
место. Опасаясь чарусенышей, вглядывались в воду и не слишком
изучали берега — вот и проморгали две макарки.
— Пожалуй, наша центральная,-- сказал я.
— Слишком заросшая. Мы бы примяли траву. Наша правая.
— Направо пойдешь — богату быть,-- вспомнил я.
— Богату? — изумился капитан.-- А налево?
— Налево — женату быть. А уж прямо — сам понимаешь чего.
— Чего? — недоверчиво спросил капитан.
— Убиту быть.
— Так что, направо, что ли? Пожалуй, прямо. Все богатыри
ходили прямо.
— Не тянет,-- сказал капитан.-- Не тянет эта макарка.
— Ладно, двоих не убьют. А одним пожертвовать можно.
Я подогнал лодку ко входу в центральную макарку, капитан
развел веслом траву, и мы вошли в ее воды.
Я сразу понял, что это не наша макарка. Какие-то другие
травы составляли ее стены, другой формы, другого цвета. Все
вроде бы то же самое — таволга и рогоз, кошачья петрушка,
гори-голова, и все-таки не то. И вдруг я понял, что не вижу
молочая. Утром, когда мы плыли к озеру, я то и дело отмечал
кустики молочая и вспоминал, что молочай называют бесовым
молоком.
— Не наша это макарка,-- сказал я,-- молочая нету.
— Уж больно тонкое наблюдение,-- заметил капитан.
Но молочая на берегах не было. Казалось, кто-то выдрал все
кусты молочая, выпил молочаево молоко.
Я всегда любил это растение — молочай, его скромные
нецветочные цветы, собранные в кузовок, крепкие стебли, текущие
на переломе молоком, которое лизнуть было нельзя — бесово,-- а
лизнуть хотелось.
Молочай был братом одуванчика, из стеблей которого тоже
брызгало дикое молоко, и это меня поражало — не только растут,
не только цветут, а еще и молоко дают. И какими-то совсем
странными их родственниками были млечные грибы — чернухи,
скрипухи. Только вылезли из земли, а уж полны молоком --
горьким, земным, подлесным. Для кого созрело это молоко, кому
его пить?
Я-то разок лизнул дикого молочка, а ничего вроде и не
почувствовал.
С полчаса уже плыли мы по макарке, которая постепенно
становилась шире. Напившись молочаева молока, бесы равнодушно
взирали на наше плаванье, никаких штучек не придумывали — ни
бревен оживших, ни чарусенышей.
А может, это они и придумали — больше ничего не
придумывать? Решили сделать макарку бесконечной, чтоб мы плыли
и плыли — до ночи, до осени и не могли вылезти на берег всю
жизнь, до самой старости.
Да нет, зачем бесам мучить нас так долго. Они могут
разделаться с нами поскорее. Чего тянуть?
— Ну вот и все,-- сказал капитан.-- Приехали.
Прямо перед нами по всей макарке, как забор, вколочены были в
дно толстые черные сваи, переплетенные еловыми ветками. Это был
обычный рыбацкий закол, поставленный по всем правилам.
Пришибленные, сидели мы в "Одуванчике", неумолимо понимая,
что через эту чертову плотину нам никогда в жизни не
перебраться. Тут мы и услыхали голосок:
— На уху-то наловили?
— На уху-то наловили? — повторился голосок, и из травы
высунулась лукоподобная головка с влажными торфяными глазками.
Она покачивалась над травой, держалась на ней, как луна порой
держится на лесных верхушках.
Казалось, она и сплетена из засохших болотных трав.
— Наловили,-- ответил я, взял из лодки Горбача-Окуня и
показал Голове.
— О! О! О! — с восхищением покачала головой Голова.
— А ты, дедушка, как в болоте-то стоишь? — спросил капитан,
смекнувший, что такая голова может быть приделана только к
немолодому телу.
— Я-то в валенках,-- ответила Голова.-- А вы-то как?
— А мы веслаемся,-- с некоторой бодростью заявил капитан,--и
на уху наловили.
Цокая, как белочка, языком. Травяная Голова любовалась
окунем, я же все старался рассмотреть, к чему она приделана. В
густой траве я не видел никакого тела и никаких валенок, и даже
шеи, на которой полагается держаться любой голове, не
наблюдалось.
— Через закол-то нам не перебраться? — спрашивал меж тем
капитан.
— Никак не перебраться,-- отвечала Голова, по-прежнему не
показывая признаков тела.
— А ты бы, дедушка, разобрал закол.
— Как же так? — изумилась Голова, погружаясь испуганно в
траву. — Как его разбирать? На уху-то ведь надо ловить?
— Так ведь и нам проплыть надо.
Удрученно мигая глазками, Голова по самую макушку уехала в
траву и вдруг, подпрыгнув, крикнула:
— А вы лучше назад плывите!
В этих травяных словах была своя железная логика. Меня же
поражало, что не было видно, к чему приделана Травяная Голова.
И вдруг я понял, что она вообще ни к чему не приделана, а
просто так, сама по себе болтается в болотах.
Тревожный пот прошиб меня, я вперил глаза свои в траву под
Головой и на том месте, где полагалось быть телу, видел явные
просветы небесной синевы.
— Дедушка,-- жалобно сказал капитан.-- Мы назад плыть сил не
имеем.
Нам бы на землю попасть, ушицы наварить.
— Верно говоришь, парень,-- покачивалась согласно Голова,--
ухи надо наварить. А соль-то у вас есть?
— И соль, и лаврушка,-- заманивал Голову капитан.-- И лук
репчатый, и перец-горошек.
Размахивая руками и даже причмокивая, капитан соблазнял
Голову ухою, совершенно не замечая, что уха этой Голове ни к
селу ни к городу. Во всяком случае, под головою у Головы не
имелось живота, куда волей-неволей должна в конце концов
поместиться уха.
И все-таки Голова слушала капитана с любопытством и тоже
причмокивала, сощуривала нос. Она явно желала ухи.
— Окуней у нас пол-лодки,-- размахивал руками капитан.--
Заварим крепкую, тройную, с картошечкой.
Голова дрогнула.
— Ладно, парень,-- сказала она,-- вы лодку к заколу
привяжите, а сами вылезайте. Я вас до берега доведу.
— Спасибо, дедушка,-- обрадовался капитан,-- устали в лодке
— сил нет.
Подгребая и загребывая, капитан подогнал лодку к заколу,
стал привязывать нос к бревну. Оглядываясь на Голову, я
потихоньку дернул его за рукав.
— Ты чего? — отмахнулся капитан.
— Слушай,-- шепнул я,-- тела-то нету.
— Чего такое?
— Под Головою тела нету.
— Ты что — дурак? — спросил капитан, вглядываясь в мой
живот.
— Да под тою Головою, под тою,-- указывал я большим пальцем
через плечо.
— Под какою?
— Под дедушкиной.
— Ты с ума сошел, нанюхался болотных газов,-- прошептал
капитан и, оглянувшись на Голову, добавил: — Тело есть, только
очень маленькое, в валенках. Складывай окуней в ведро.
Капитан выбрался из лодки на закол, помог вылезти и мне. Во
весь рост поднялся я над болотом — и голова моя закружилась. Я
увидел просторный зеленый мир вокруг — зеркала озер,
поблескивающие там и сям, еловые леса за озерами и снова за
лесами озера, какие-то за озерами холмы, дальние деревни на их
склонах, и совсем чудесными оказались три корявых сосны
неподалеку от нас. Бугром подымался под соснами берег, и по
бугру этому ходили коровы.
Увидевши меня и капитана, коровы издалека с берега протянули
к нам свои губы и замычали.
Открывшийся простор, сосны и коровы отвлекли меня от
Травяной Головы, и мелькнула мысль, что в конце концов
наплевать, приделана она к чему-нибудь или нет. В таких-то
просторах — в озерах, болотах, лесах — любой голове захочется
поболтаться свободна. И я пожалел, что моя бедная голова не
может прокатиться колобком по этому миру. Уж она бы погуляла
там и сям, а после как-нибудь приделалась обратно к бренному
телу.
— Полтора десятка,-- сказала Травяная Голова, подсчитав
вынимаемых из лодки окуней.-- Будет уха. Ну а теперь по кочкам,
по жердочкам за мной.
Слегка подпрыгнув, она переместилась, и мы повлеклись за нею
через трясину. Обвешанные рюкзаками, топорами и ведрами, то и
дело проваливаясь по пояс в черную воду, мы брели к берегу за
Травяной Головой, которая так и не показывала нам своего тела и
плыла над болотом, подобно маленькой дневной луне, обращенной к
нам затылком.
Уже неподалеку от берега я увидел, как Травяная Голова
выкатилась по травке к соснам, подпрыгнула и вдруг приделалась
к телу, которое сидело под сосной.
Небольшое тело в черном старом пиджаке и в валенках с
галошами поджидало голову, которая гуляла в болотах.
Как только Голова, увенчав пиджак, устроилась на своем
месте, тело зашевелилось, одной рукой зачесало нос, по
которому, как видно, соскучилось, а другою замахало нам с
капитаном:
— Сюда вылезайте, к сосенкам.
Мы вылезли из трясины, а Голова спокойно сидела на своем
месте и наблюдала, как капитан-фотограф выливает из сапога
черную воду.
Коровы, стоящие за соснами, разглядевши нас, остолбенели.
Тупое и безумное любопытство светилось в их крупных детских
глазах. Они даже перестали жевать и наивно хлопали ресницами.
Было ясно, что ничего такого, как снимающий сапоги капитан,
прежде им видеть не приходилось.
Изумленные коровы слились с Травяною Головой в единое целое,
и теперь все это выглядело как самое обычное стадо с пастухом.
Но я-то понимал, что у этого пастуха голова не совсем
обычная, и внимательно оглядывал коровьи головы, не любят ли и
они побаловаться, полетать над миром, оставив на земле вымя и
копыта.
— Сколько у вас в стаде голов? — спросил между тем
капитан..
— Семнадцать.
— А бык есть?
— Наш бык — делопроизводитель,-- ответила Травяная
Голова,-- его в район повезли.
Капитан обрадовался, что бык в отъезде, протянул деду руку.
Охотно пожимая капитанскую ладонь. Травяная Голова назвалась
Аверьяном.
Капитан сразу же стал звать пастуха дедом Аверей, а дед
капитана — "парень". Они быстро нашли общий язык и болтали
теперь на этом общем языке. Я как-то не мог влезть в их
разговор, но предложенную дедом руку почтительно пожал. Рука
эта оказалась сухонькой, легкой, и показалось, что пожимаю я
пучок сухой травы.
Скоро запылал костер, на сосновых ветках развесили мы мокрые
носки, начистили окуней, поставили на огонь ведро.
— Значит, вы прямо из Москвы?
— спрашивал дед Аверя.
— Прямо из Москвы,-- размахивал ложкой капитан,-- вон как
здорово. Из Москвы — и прямо сюда.
— Да н
...Закладка в соц.сетях
