Жанр: Юмор
Байки служивых людей
...м, с названиями книжными случаются казусы. В
наших
фондах хранятся книги с невообразимыми названиями. В 1927 году одно вологодское
издательство
выпустило "Окаменевшие мозги ледникового периода". А в пресловутом тринадцатом в
СанктПетербурге
издали книгу "Крысы и их заместители в Западной Сибири и Туркестане".
Автор -
профессор Кащенко. Серьезнейшее сочинение... "Крысы и их заместители". Почти
басня господина
Крылова... Кстати, Иван Андреевич Крылов был нашим сотрудником, много лет
Библиотеке отдал.
Я, когда вспоминаю это исследование о крысах, вспоминаю и директора нашего -
товарища Косого
Владислава Николаевича. Он к нам попал с партийной работы. Был в свое время
вторым, кажется,
секретарем Куйбышевского райкома капээсэс... И все свое номенклатурное, извините
за выражение,
дерьмо он принес с собой. Человечек откровенно хамоватый и трусливый. Когда
входил в
административный раж - краснел, кричал и только что ногами не топал... Да.
"Крысы и их
заместители". Очень глубокое название. Но в нашей библиотечной стенной газете
его сравнили с
зайцем. Газета у нас хорошая выходила, очень острая. Вот в ней-то и был стих...
Увы, не вспомню
дословно, но смысл таков: ранее в Библиотеке водились благородные олени, а нынче
они выродились
в зайцев. Я уже говорил вам, молодой человек, что Библиотека не очень любит
всякого рода
номенклатурщиков. Помните?
- Да, помню.
- Вот вам нагляднейший пример. Двадцать третьего мая девяносто пятого года
мэр Собчак
осчастливил нашу Библиотеку. Подарил нам свою очередную книгу. Ну-с, по этому
поводу
собралась огромная, как нынче принято говорить, тусовка. Тьма подхалимов,
телевидение, кажется,
было... Крысы и их заместители... Эпохальное событие! Наш товарищ Косой с
номенклатурным
восторгом приветствует мэра-демократа и большого писателя Собчака. Фурор!
Восторг! Волнуются
небесные сферы... А Библиотека возмутилась! Она не приняла дара Собчака. Не
захотела.
- Я не понял. Что вы, Виталий Моисеевич, хотите сказать?
- А все очень просто, голубчик. В тот самый момент, когда наш трусливый
зайчишка пел оду
отцу русской демократии, в журнальном фонде разорвалась труба парового
отопления. Это был
плевок! Да, юноша, плевок, пощечина, вызов. Вот так!
- Виталий Моисеевич, - сказал я, - но -трубы лопаются не только в
Публичке... не хотите же
вы сказать...
- Именно! Именно это я и хочу сказать: Библиотека - это разум, коллективный
разум
писателей, читателей и нас, книжных червей. Не зря же она прощается с нами,
когда пора нам
уходить.
Последние слова Виталий Моисеевич произнес тихо, грустно. Что-то изменилось
в нем
неуловимо. Я хотел спросить, но не успел. Собственно, я даже еще и не
сформулировал: а что же
хочу я спросить?
Хилькевич посмотрел мне в глаза и сказал:
- Я слышал шаги.
- Шаги?
- Да, шаги. Иногда в наших залах слышны шаги. Знаете, что это означает?
- Н-нет, - ответил я. Отчего-то мне стало не по себе. Как будто сквозняком
потянуло...
- Шаги в пустых залах слышны незадолго перед смертью кого-либо из старых
сотрудников.
Я хотел что-то сказать... Господи, что же я хотел сказать? Я хотел сказать
что-то, но вдруг
засвистел чайник. Чайник засвистел, Виталий Моисеевич вздрогнул... Вздрогнул,
встрепенулся и
сказал с улыбкой:
- Нуте-с, вот и чаек. А то я вас совсем по-стариковски заморочил. Давайте
пить чай... Вот
только сахар у меня весь вышел.
Долго мы еще сидели и пили несладкий чай, и старый книгочей рассказывал,
рассказывал,
рассказывал. О Библиотеке, о книгах, о сотрудниках... Я не записывал и,
разумеется, многое забыл.
О, как много я забыл... Прощаясь, я попросил разрешения зайти к Хилькевичу в
Библиотеку. Да,
конечно, согласился он, буду весьма рад... обязательно приходите. Я вам много
интересного смогу
показать. И с интереснейшими людьми познакомлю.
Позвонить старому книгочею я смог только спустя неделю. Раньше не давала
работа. Я
позвонил, договорился о том, что зайду завтра.
А назавтра... Назавтра в назначенный час я вошел в вестибюль Публички,
свернул в коридор и
сразу же встретился глазами с Хилькевичем. Улыбающийся, веселый Виталий
Моисеевич с
иконостасом орденов и медалей на груди смотрел на меня из черной траурной рамки
на белом листе
ватмана. Текст под фотографией сообщал, что вчера на рабочем месте скончался
старейший
сотрудник Библиотеки Виталий Моисеевич Хилькевич...
ТЕАТРАЛЬНЫЕ БАЙКИ
Когда служил я на театре...
...В ту пору, когда я служил на театре... Старые русские актеры, особенно
дореволюционной
школы, всегда говорили именно так: "Я служил на театре..." Теперь этот речевой
оборот подзабылся,
из употребления вышел... А жаль! Жаль. Но, хоть и забылись слова, дух
театральный не умер. Если
"столкнулся" человек с театром, поработал на сцене или всего лишь рядом с ней -
он душой с
театром навсегда. Проходят годы, десятилетия, но вдруг (вдруг ли?) человек
произносит фразу:
- В ту пору, когда я служил на театре...
...В нашем Агентстве работают люди самых разных профессий: журналисты,
бывшие
сотрудники милиции и госбезопасности, военные, педагоги. Есть у нас даже
фотомодель... И
бывший драматический актер. И бывший театральный критик.
Вы уже поняли?.. Ну, конечно, вы уже поняли. Совместное со-су-ще-ство-ва-ние
актера и
критика в одном коллективе - это нечто. Однажды, во время празднования Нового
года, нам даже
пришлось их разнимать. При всем при том, что мужики-то оба нормальные... до тех
пор, пока речь
не заходит о театре.
Володя Соболин за шесть лет служения Мельпомене сменил семь разных театров.
Рассказывая об
актерском прошлом, склонен немного (чуть-чуть, слегка, до размеров пирамиды
Хеопса) привр... ээ...
увлечься. Но - повторюсь - несильно. Просто из Володиных рассказов следует,
что с
Товстоноговым, Розовым и Уильямом Шекспиром он на короткой ноге. С кем-то из них
водку пил, с
кем-то просто по корешам...
А Сергей Всеволодович Качевский прямой антипод Соболина. Никому никогда не
придет в
голову назвать Сергея Всеволодовича Серегой. Он курит трубку, носит шейный
платочек и даже к
инспекторам ГАИ обращается: "...Э-э-э, голубчик". Инспектора смущаются,
понимают, что
остановили Великого Человека. После этого следует очень робкое замечание и
пожелание
счастливого пути. Честное слово. Сам однажды был свидетелем... Сергей
Всеволодович тогда
повернул на перекрестке из правого ряда налево, проигнорировал всех остальных
участников
дорожного движения как попутного, так и встречного направлений. А заодно и
трамвай. Скрипели
тормоза, гаишник с озверевшим лицом мчался наперерез, размахивая полосатой
палкой... Потом стал
застенчив. Смутился. Я, помнится, тогда у Качевского спросил:
- Сергей Всеволодович, а вы правила дорожного движения когда-нибудь читали?
- Э-э... понимаете ли, голубчик... я пытался. Но не смог... с
драматургической точки зрения
весьма слабо написано... Думаю, что даже весьма приличный режиссер... хотя где
нынче приличные
режиссеры?.. даже приличный режиссер на этом... э-э... материале... не смог бы
поставить что-либо...
э-э... достойное. Не так ли, голубчик?
Я не нашел, что на это ответить. Зато понял, почему "Запорожец" Великого
Человека похож на
снимок с плаката "ГАИ напоминает".
Разумеется, сосуществование двух таких разных по взглядам и темпераменту
служителей
Мельпомены было чревато нюансами.
Однажды, во время застолья по случаю... впрочем, я уже и не помню, по какому
именно
случаю... В общем, тогда захмелевший Володя начал вспоминать театральную
молодость. Он,
захмелев, всегда ее вспоминал.
- В ту пору, когда я служил на театре... - начал он.
- Где, простите, вы, Владимир, служили? - поинтересовался Качевский,
аккуратно накалывая
на вилку маринованный грибочек.
Володя гордо поднял подбородок и ответил:
- На театре, Сергей Всеволодович, на театре... Вы слышали такое слово?
- А... да, да. Театр умер, - сказал Качевский, хлопнул рюмку водки и закусил
грибком. На его
лице была написана скорбь.
- Возможно, но зато театральные крысы, .называемые также критиками, живы.
Так вот... когда
я служил на театре, не буду уточнять, какой "театр я имею в виду, он слишком
известен, - так вот,
устав от больших и серьезных ролей...
- Как то: Гамлет, - вставил Качевский, - король Лир и Чебурашка.
- ...и серьезных ролей, я попросился у режиссера, имени которого я опять же
упоминать не буду
- оно слишком известно...
- Не Пупкин ли Пердалион Иваныч? - поинтересовался критик.
- ...оно слишком известно, чтобы трепать его, я попросился отдохнуть.
Съездить с ребятами на
"выезд", в глубинку. В Новгородскую губернию куда-нибудь. Где белые лежат снега,
где сугробы, и
воздух звенит от тишины. А ели стоят...
- С похмелья у некоторых... э-э-э... актеров... в голове, бывает,
действительно звенит.
- ...а ели стоят неподвижные. Лапы в снегу... Долго уговаривал режиссера. Он
меня,
разумеется, не отпускал. Играть-то, сами понимаете, некому... Но все же
уговорил. Включили меня в
труппу выездную. А труппы на "выезд" сколачивали небольшие: пяток актеров,
монтировщик, он же
осветитель и радист, и администратор - она же костюмер. Таким образом экономили
на суточных.
Правда, нам доплачивали по полставки за совмещение.
Великий критик вздохнул и сказал негромко, но так, что услышали; все:
- Боже! А кто же зрителю доплатит за пытку смотреть весь этот... э-э-э...
кошмар?
Он скорбно покачал головой и налил себе рюмку водки. Соболин замер на миг,
но потом
продолжил:
- На выезд мы выбрали классику, "Кота в сапогах". Потому что в этом
спектакле можно
обойтись минимумом актеров и декораций. В общем, собрались и поехали. Но сначала
вышла
некоторая заминка с погрузкой в поезд... Состав отходил с Московского вокзала, а
театр наш
находился совсем рядом. Поэтому в голове нашей администраторши созрел гениальный
план:
отправиться на вокзал, нанять носильщика и подвезти все наше барахлишко прямо к
вагону.
Декораций и бутафории хоть и немного, но тем не менее набралось: костюмы и
разборные
конструкции, превращающиеся на сцене то в плетень, то в шалаш Жака в лесу, в
трон, в скамью, в
дерево и т. д. На театральном жаргоне такие конструкции называются "дрова"...
"Дров" набралось
прилично плюс две огромные алюминиевые кастрюли. Мы в них барахлишко сложили, а
по ходу
дела они в спектакле играли роль котлов: в них кровожадный Людоед пытался
сварить несчастного
Жака.
Итак, администраторша ушла за носильщиком, труппа сидит ждет. Полчаса до
отхода поезда,
двадцать минут... десять... Нет администраторши! Беда. Наконец она прибегает,
вся в слезах. "Ну
что? Где носильщик?" - "Не хотят везти... заряжают бешеные деньги". И мы
помчались. Прохожие
на Лиговке смотрели на нас, навьюченных "дровами", кастрюлями, сумками, с
некоторым, мягко
говоря, изумлением.
- Разумеется! - сказал с иронией Качевский. - Увидеть великого Соболина...
э-э-э... с
алюминиевой кастрюлей в руках... Фантастика!
- Настоящий актер, - ответил с достоинством Володя, - не боится никакого
труда и даже
унижения... Он служит Театру. Околотеатральным крысам, именуемым критиками,
этого никогда не
понять... Им бы только водку жрать да... (Володя .быстро опрокинул в рот свою
рюмку, а потом и
рюмку соседа) да исходить злобой от своей творческой импотенции. Итак, мы
приехали в Новгород
Великий. Там нас встретил автобус Новгородской филармонии...
- А также толпы ликующих... э-э-э... поклонников... э-э-э... телевидение.
- ...который и доставил нас в небольшой сельский клуб, где артистов с
восторгом
приветствовали дети. О, эти замечательные сельские дети, они так редко имеют
возможность
соприкоснуться с миром искусства! О, как они были нам рады!
Критик Сергей Всеволодович Качевский поперхнулся водкой.
- Мне, голубчик, - сказал он, когда откашлялся, - как-то раз Лева Додин
рассказывал тоже...
э-э-э... историю про сельских детей. Выезжал как-то Малый драматический во
Францию на гастроли.
И там они показывали спектакль "Братья и сестры"... Понимаю, что это,
разумеется, не "Кот в
сапогах", однако же... Да, так вот - дети. Деревенскую ребятню на сцене обычно
изображают,
голубчик, дети актеров. Но за границу возить своих детишек накладно, поэтому во
время
зарубежных гастролей в массовку набирают местных... э-э-э... ребятишек. Ну-с,
приехали, приводит
местный импресарио юных французов для спектакля. А среди них, голубчик,
негритяночка лет
десяти. "Помилуйте, - наши говорят, - откуда же в послевоенной российской
деревне Пекашино
вдруг... э-э-э... негритянское дитя? Извольте заменить!" - "Нельзя, -
ответствует им импресарио,
- это может быть расценено как расовый предрассудок. Вся Франция осудит вас за
нарушение
принципов политкорректности. Гастроли... э-э-э... сорвутся... А самое главное, -
доверительно
говорит импресарио, - девочка - дочь директора театрального центра, в котором вы
нынче
играете".
- И что? - спросил Соболин.
- А ничего, голубчик, сшили девочке балахон до пят, гримеры лицо... э-э-э...
отбелили.
Отыграли спектакль весьма достойно.
- Мы, - сказал Соболин, - по Франциям не шастаем.
- О да, - подхватил Сергей Всеволодович, - вам дороже наш зритель!
- Именно так! Актер не боится трудностей и не боится сыграть роль Кота-всапогах.
Подлинный талант может раскрыть себя в любой роли. И мы приехали в этот сельский
клуб, где
маленькая сцена, низкий потолок, и все освещение состоит из двух выносных
прожекторов! Где
холодно! И пар валит изо рта при дыхании! Зрители сидели в зимних пальто и
шапках, а мы -
актеры - работали в тоненьких костюмах.
- Рецептик от холода... э-э-э... известен. Водочка-с!
- Хрен, - горячо ответил Володя, - магазин уже был закрыт, а мой огуречный
лосьон сволочь
Людоед весь выжрал. (Тут Володя осекся, а критик коротко хохотнул.) Ну, мне
лосьон-то нужен,
чтобы грим снимать, понимаете?
- Понимаем, - кивнул головой Качевский, - зачем актеришкам лосьон... э-ээ...
огуречный -
понимаем. Чего же не понять?
- Но мы играли блестяще! Зритель был наш - весь. Зритель сопереживал. Когда
мы с Жаком
присели под "деревом", под ноги нам упала бутафорская куропатка... Я должен был
ее "поймать" в
конце сцены. Дети... замерли...
- Еще бы! - вставил критик и ловко опрокинул в рот рюмку.
- А один мальчик воскликнул: "Дяденька, у вас курица упала!" Вот как
переживали дети.
Наши, заметьте, дети, не негритянские. И даже, когда я по ошибке назвал Жака
Витькой - и у
больших актеров бывают ошибки! - дети нам сопереживали.
- Бывают, - качнул головой великий критик, - и у больших артистов. Вот
однажды... э-э-э...
Розенбаума пригласили выступить в Доме актера. А представлял его, еще
малоизвестного, Лев
Максович Милиндер из Театра комедии. Лев Максович вышел на сцену и говорит:
"Друзья! У нас в
гостях знаменитый автор-исполнитель! Знаменитый Александр... (тут Милиндер в
бумажку
покосился) Александр Розенблюн".
- Ну и что? - с подозрением спросил Володя. Он ожидал какого-то подвоха от
критика. О, эти
критики! Они такие...
- Да ничего... Розенбаум, э-э-э... голубчик, оскорбился, но концерт отыграл.
Успех был
бешеный! Да, бешеный был успех, и певец оттаял. Даже остался... э-э-э... на
банкет. Аркадий
Шалолашвили встал и произнес тост за... э-э-э... героя вечера. Встал и говорит:
"Дорогой Сеня..."
Ну-с, "Сеню" Розенбаум простить уже не смог, голубчик.
- Ну и что? - агрессивно спросил Володя.
- Да... ничего. Вы уж меня, голубчик, э-э... извините, что я, ничтожный
критик, вмешался в
ваш, великого актера, рассказ.
Несколько секунд Володя Соболин молча смотрел на Сергея Всеволодовича
Качевского. Он ждал
подвоха, но подвоха не было.
- Подумаешь, Лев Милиндер, - проворчал Володя. - Да я с ним водку пил, если
угодно.
- О, разумеется, - поддакнул Сергей Всеволодович. - Он мне много о вас
рассказывал.
- Да! И с Шалолашвили я водку пил!
- О! - изумился критик. - А с Товстоноговым?
- И с Товстоноговым! Пил! Водку!
- А со Станиславским не пили? - спросил критик осторожно.
- Пил! - выкрикнул Володя. - Я со Станиславским вообще по жизни...
Он осекся и растерянно посмотрел на Качевского.
- Браво, - сказал Качевский и хлопнул рюмку водки. - Браво, верю.
Соболин тоже выпил и закусил огурчиком.
- Извольте меня не перебивать, господин мелкий критик, - сказал он
раздраженно. - Тот
спектакль для новгородских детишек мы сыграли на "ура". Последние сцены
доигрывали в темноте,
при свете свечей, так как внезапно отключили электричество. Зал аплодировал
стоя.
- Как же это вы... э-э... голубчик, впотьмах-то разглядели?
- Актеру не обязательно глядеть, он чувствует!
- Да, знавал я одного... э-э... студента ЛГИТМиКа*, который хотел
чувствовать. Он, помнится,
Раскольникова репетировал. Так представьте себе, голубчик, стал наш студент
везде ходить с э-э-э...
с топором. Пришил, знаете ли, петлю на подкладку пальтеца, в нее... э-э... топор
и давай кружить
этаким фертом по городу. Да преимущественно, голубчик, вокруг Сенной. Даже на
лекции с
топором приходил. Глаза горят...
* ЛГИТМиК - Ленинградский государственный институт театра, музыки и
кинематографии
- Вот! - воскликнул Володя и выпил рюмку водки. - Вот образец актера! Вот
глубина
проникновения в образ.
- Да уж, голубчик. Проник он глубоко, - ответил критик и тоже хлопнул водки.
- На Пряжку
увезли.
Володя Соболин задумался, погрустнел.
- Актера, - сказал он, - легко обидеть, потому что актер - это обнаженный
нерв. Это
раненая совесть. А критик - это кариес. Кариес - и все! Таковы же и режиссеры.
Вот во
Владивостоке несколько лет назад случай был: прислали из Москвы нового главного
режиссера. Его
в аэропорту встречает лично директор на "Волге". И спрашивает: куда, мол, везти?
В гостиницу или
в театр?
- Театр умер! - с надрывом сказал Сергей Всеволодович.
- Хрен! Театр жив! Он вечен и прекрасен! - ответил Володя. - Куда, говорит
директор,
везти? "В театр!" - ответил главный. Поехали они, значит, в театр, сели в ложу и
стали смотреть
спектакль. А шла, надо сказать, какая-то современная пьеса. Зрителей этак с
ползала набралось.
- Вы хотите сказать, что зрители... э-э... прямо в зале набрались? Раньше,
однако, набирались в
буфэте, голубчик.
- Зритель - это святое. Папрашу не трогать! Только критики набираются в
буфэте, а уж потом
прутся в зал...
- Что же поделать... э-э... голубчик, коли на вашу игру смотреть... э-э...
трезвому положительно
невозможно?
Володя побледнел и выкрикнул:
- Папрашу не перебивать! Значит, сели в ложу, стали смотреть современную
пьесу. И вдруг из
ложи раздается повелительный голос главного: "Ну кто же так играет? Все с
начала!" Актеры
опешили, публика в замешательстве. Но - выучка, актерское мастерство сделали
свое дело, и
актеры продолжили играть. А режиссер снова дает указания. И грозно так,
требовательно! Актеры
тем не менее играют. И вдруг новый главный выскакивает из ложи, как черт из
табакерки, и
начинает перестраивать мизансцену, хватая актеров и актрис за руки.
Представляете? Никто ничего
не понимает, на сцене чуть ли не драка. Зрители пришли в оживление - такого-то
чуда они еще не
видели. Хорошо, директор сообразительный оказался, побежал да и вызвал "скорую".
Те приехали,
мигом одели главного в рубашонку с длинными рукавами, увезли. Оказалось:
шизофреник.
- Умер театр, умер...
- А критики живы! У того режиссера родной брат, кстати, критиком был, -
злорадно сказал
Володя и выпил водки.
- И критика... э-э... голубчик, умерла, - вздохнул Качевский и тоже выпил.
- Э-э, нет, Сергей Всеволодович, никак не сдохла. Жирует! Пьет актерскую
кровушку, как
водяру.
- А актерскую-то кровушку... э-э... можно вместо водяры кушать, Владимир.
Эффэкт, так
сказать, тот же, но... э-э-э... похмелье тяжелей. Потому, что актеры циничны! О,
как они циничны. Я
вот припоминаю случай в... э-э... Тирасполе. Еще... э-э... до событий, всем
известных. Шел в
тамошнем театре один... э-э... спектакль из бесконечной ленинианы. И вождя... ээ...
мирового
пролетариата играл, как водится, всенепременно... э-э... заслуженный артист
Молдавской ССР. А
другой актеришка, его собутыльник, человек уже в летах, играл старого
питерского... э-э... рабочего
с Путиловского завода. Театр, вы говорите, святое?
- Святое, - отозвался Соболин с готовностью.
- Пустое, - возразил Качевский. - Театр умер, а остальное - вертеп. Так о
чем же это я? Ээ...
голубчик, про Тирасполь. Так вот извольте: тот, что рабочего изображал, -
о, какая внешность
пропитая, пролетарская! - все норовил своего собутыльника... э-э... Ульянова,
разыграть. Была там
по ходу действа вертепного сцена, когда Ильич в самый канун октябрьского
переворота выходит на
набережную... э-э... Невы и долго так смотрит на ее державное теченье. На
заднике низкое, серое,
питерское небо намалевали. И шпиль... э-э... Петропавловский. И - натурально
перед задником,
голубчик вы мой сволочной, фанерная... э-э... декорация, изображающая гранитный
парапет
набережной. А между липовым небом и липовым же... э-э... задником некое пустое
пространство,
символизирующее Неву. И вот стремительной своею походкой выбегает Ульянов... ээ...
Ленин,
подходит к парапету, бросает взгляд на воды невские... И что же он там видит?
- Да, - сказал Володя, - что же там видит Владимир Ильич?
- А видит он там, голубчик, своего собутыльника с Путиловского... э-э...
завода, который
невидим... э-э... зрителю.
- О, - сказал Володя, - это большая режиссерская и актерская находка.
И выпил водки. Качевский тоже.
- Па-азвольте, - закусив селедочкой, ответил он и помахал указательным
пальцем перед носом
Володи, - па-азвольте, голубчик... я не докончил. Актеришка лежал там на боку в
одних... э-э...
трусах и изображал пловца. Вождь мирового пролетариата начал корчиться от смеха
и даже уронил в
"Неву" свою кепку. Я, извините, не сторонник спектаклей на тему ленинскую и всю
эту историю
вспомнил лишь с одной целью: дабы раскрыть вашу... э-э... циничную актерскую
душонку. Вы,
актеришки, театр в вертеп превратив, убили его. Балаган вместо театра!
Лицедейство, заменяющее
игру!..
Критик выпил водки. Актер тоже. Тень великого Мамонта Дальского стояла у
него за плечом.
- Вы в озверелости своей критиканско-кариесной, - сказал Володя, - готовы
все святое
оплевать, распять! Актер есть нерв! Вот мы играли, помню, в Туле. "Ромео и
эта... как ее?..
Джульетта". Финал, лежат два тела недвижимых. Стоят Монтекки, Капулетти. И - над
телами -
герцог. Выходит отец Лоренцо, чтобы загнуть монолог... Ну - нерв! Выходит и
стоит над трупами с
письмом в руке. Все ждут монолога, а патер молчит. Он пять раз от алкоголизма
лечился...
Народный артист, кстати. Нерв! Молчит. Потому что - совесть. И текст забыл,
сука, начисто. Вот он
постоял-постоял, махнул рукой и говорит: "Ну .. вот!.. Простите, люди!" Но как
сказал! Вручил он
герцогу письмо, повернулся и пошел за кулисы. Дошел. Упал только за кулисами. А
герцог тоже
нерв и совесть! Он три раза от этого самого лечился. Заслуженный артист.
- Понятно, - сказал Сергеи Всеволодович, - пять раз лечился - народный, а
если всего три
- заслуженный. Мудро.
- Папрашу не перебивать! Монах сказал: "Ну... вот!.. Простите, люди!" - и
отдал письмо
герцогу. Герцог, натурально, заглядывает в "письмо" и произносит: "В письме
подтверждены слова
монаха". Вот как играет настоящий актер... потому что - нерв! Обнаженный, в
натуре, нерв.
- И совесть, - подхватил критик.
- Да, - провозгласил Соболин торжественно.
- Раненая!
- Верно, - кивнул Соболин благосклонно.
- Пропитая в дым.
- Да, - согласился Володя с чувством. Но тут же спохватился и проревел: -
Молчи, кариес,
убийца талантов! Актер себя не щадит - сжигает...
- В белой горячке, - ехидно вставил критик и хлопнул рюмку
- Он сжигает себя, как Джордано Бруно, - ответил Володя и тоже хлопнул
рюмку. - И
может, разумеется, что-то забыть. Вот в ТЮЗе ставили мы "Конька-горбунка". Я
играл Ивана.
Важнейшая, ответственнейшая роль! Как я играл! Дети обмирали.
- Еще бы. От вашей игры все обмирают.
- Молчите, вас не спрашивают, мелкий завистливый человек. И представьте, я
забыл текст.
Царь обращается ко мне, к Ивану...
- Дураку, забыли вы добавить.
- Дураку, естественно... Царь обращается ко мне, дураку, с монологом. А я
забыл ответ от... от
утомления (Качевский хохотнул). Вспоминаю текст, мучительно вспоминаю текст. И
не могу
вспомнить. Но - мастерство! И я находчиво ему отвечаю: "Вот все, что ты сказал,
- не так!" Буря
аплодисментов. А вы, Качевский, убийца талантов.
- А водка-то где же, э-э!.. голубчики? - вдруг спросил Сергей Всеволодович.
- Действительно, - подхватил Володя, - где же это водка-то?
Он внимательно осмотрел пустые бутылки, развороченные закуски и поднял
взгляд на
Качевского.
- Вот так! - сказал обличающе Володя. - Ежели в приличную компанию затесался
критик, то
вся - вся! - водка будет им обязательно выжрата. Беспардонно, бесстыже.
- Но, но, но! - ответствовал Сергей Всеволодович. Голос его звенел. - Но,
но, но! Водка
всенепременно кончается там, где в компанию затесались актеришки. Пьянь... ээ...
голубчик, всем
известная! Знаю я, актеришек, знаю. Пьянь - через одного. Вот, помнится, в ТЮЗе
Зиновий
Яковлевич Карагодский ставил "Бэмби". Был там такой эпизод. Бэмби... э-э...
мечется по сцене, и
люди вокруг превращаются в оленей.
- Это очень правильно! - заметил Володя. - Людей кругом до хрена, а оленей
что-то не
видать. Если бы всех критиков в оленей переделать... Ух, какое поголовье
получилось бы. И дефицит
водки прекратился бы...
- Вы бы, оленевод, помолчали, когда я вам рассказываю. Э-э... люди
превращаются в оленей.
Режиссерское решение таково: они вскидывают над головой ладони с растопыренными
пальцами -
и ревут. Банальщина! Но... э-э... спектакль идет. На заднем плане декорацияскала.
И вот на эту
скалу взлетает актер Иванов. Широко известный актеришка - он Ивана играл в
"Вечном зове".
Взлетает он на... э-э-э... скалу... ему оттуда монолог, обращенный к Бэмби,
произносить нужно. А
пьян - в хлам, по вашему вульгарному выражению. Выскочил на скалу, пальцы над
головой
растопырил, заревел и... бухнулся вниз! Но
Поділитися у соцмережах
