Жанр: Юмор
Байки служивых людей
...ь в открытом море - в
дальнем походе.
Там им пришлось пережить еще более неприятные минуты: командир похода, старый
адмирал взял и
сдуру выслал в адрес ГКЧП приветственную телеграмму. Подпоив корабельного
радиста, наши
"сундуки" проникли ночью в рубку и уговорили его дать им послушать "Голос
Америки". Бодрый
диктор сообщал, что, дескать, "к Кронштадту приближается мятежный корабль
"Смольный", сверху
донизу начиненный оружием и готовый к бою".
Поскольку докричаться до диктора и сообщить ему, что "мятежный корабль" по
своей
боеспособности заметно уступает рыбачьему баркасу и, мягко говоря, не собирается
ни с кем
воевать, - не было никакой возможности, то "сундуки", холодея, дослушали
"Голос"... Выяснив,
что "демократический Кронштадт готовится к обороне", они собрались было тихо
утопиться, но
благоразумно решили подождать до утра. И правильно сделали, так как утром к их
борту тихо
причалил небольшой катер, с которого тихо сошли на борт очень тихие люди и так
же тихо увезли с
собой старого осла в адмиральском кителе и пижамных штанах.
Но вернемся к нашему вояжу. Как и было запланировано, первого сентября мы
отвалили во
Францию.
Совершенно обессиленные после моральных и физических тягот прохождения
таможни, в
самолете мы наконец расслабились. Да и было отчего: уж к этой-то поездке мы
подготовились куда
как лучше, чем ко всем предыдущим. Благодаря все тому же многоопытному дяде Саше
Фугачеву.
Когда возник вопрос, что же везти во Францию - он все так же авторитетно
посоветовал нам
накупить в "Мелодии" пластинок с русской классикой - французы, мол, с руками
оторвут, там это
так дорого! Благо в этом магазине было полно вышеуказанной классики, да еще с
надписями на
французском языке, да еще и по грошовой цене; нами был совершен настоящий набег
на его полки, в
результате чего мы и чувствовали себя абсолютно спокойными и уверенными в
завтрашнем дне.
Правда, чуть портила настроение хрупкость нашего багажа, но предстоящие барыши
вытесняли это
беспокойство.
Развалившись в удобном кресле рядом со мной, многопудовый старшина оркестра
Першинин
позволил себе миролюбиво похохмить, что, мол, и в их славный коллектив наконецто
проникли
представители подозрительных национальных меньшинств. И что теперь на его
хрупкие плечи
ложится еще одна ответственность - оберегать личный состав от тлетворного
влияния сионизма...
В ответ я так же миролюбиво рассказал анекдот: шли по пустыне мужчина и
женщина. Мужчина
нашел яблоко и отдал его умирающей от жажды спутнице. В разных странах задают
вопрос: какой
национальности они были? Англичанин: не знаю, какой национальности была женщина,
но мужчина
был англичанином, поскольку только настоящий джентльмен может отдать в пустыне
яблоко...
Француз: не знаю, какой национальности был мужчина, но женщина была француженка:
только
настоящая француженка способна так очаровать мужчину, чтобы тот в пустыне отдал
ей яблоко...
Русский: не знаю, кто была баба, но мужик был точно еврей. Потому что только
еврей может найти в
пустыне яблоко!
Коллектив дружно посмеялся, еще не представляя, насколько пророческой
окажется эта история
и как болезненно он будет вспоминать это "яблоко в пустыне"...
Аэропорт "Шарль де Голль" нам не дали даже рассмотреть - пухлый розовощекий
импресарио
буквально сгреб нас с эскалатора и запихал в могучий автобус, который тут же
развил невероятную
скорость в северном направлении. Поэтому первым французским впечатлением стал...
скромный
туалет на автозаправке.
Тут самое место упомянуть еще одного героя наших приключений - Сережу
Чугункова. Чуча
был тихим воспитоном из тех, кто навсегда посвятил себя искусству. В связи с чем
абсолютно не
вписывался ни в один пункт Устава и трогательно мучил начальство.
Именно такие часами занимаются на инструменте, именно они сутками пропадают
в
музыкальных училищах и консерваториях, они же являются гордостью и красой всей
военнооркестровой
службы (в музыкальной ее части), в связи с чем им и прощается полный
дебилизм по
части военной. Называли их "профессурой" и старались держать подальше от
строевых отделов.
Чуча был ярким представителем "профессуры". Он занимался не просто часами,
он занимался
сутками. Проблемой было то, что он, к несчастью, был ударником. И не признавал
суррогатов*, то
есть занимался только на оригинальных инструментах: барабане, ксилофоне и
тарелках. А ведь
человек, часами отрабатывающий дробь на "крещендо - диминуэндо"**, способен
довести до
рукоприкладства даже самого бывалого дежурного по оркестру.
* Дело в том, что для ударных инструментов (в большинстве - довольно
громких)
предусмотрены специальные учебные варианты - например, кусок толстой резины,
наклеенный на
фанерную дощечку. "Резинка" прекрасно имитировала отскок палочек от пластика
барабана, при
этом оставалась беззвучной, и т. д.
** С тихого до громкого, и обратно.
Другая неприятность заключалась в его потрясающе наивном характере, который
совершенно не
совпадал с довольно угрюмой внешностью. При всей своей молчаливости и
неуклюжести Чучу
иногда прорывало - и тогда творились страшные вещи. Но он блестяще играл на
ксилофоне, и в
нашей программе значился номер для соло ксилофона с оркестром. Чучу необходимо
было терпеть.
Так вот, когда нас выпустили наконец из автобуса немного размяться и
"оправиться", мы, ясное
дело, сразу направились в магазинчик - нам необходимо было почувствовать себя за
границей. Мы
долго толкались у прилавков, вызывая у персонала веселый интерес, как вдруг
открылась дверь
туалета, и из нее на цыпочках вышел Палыч. Давясь от смеха, он бесшумно поманил
нас пальцем.
Заглянув в дверь, мы увидели незабываемую картину: Чуча, "откинув капот" и
держась, пардон, за
свое мужское достоинство, проделывал какие-то непонятные трюки. Он то
подскакивал к писсуару
вплотную, то, выждав несколько секунд, наоборот, отскакивал от него. Причем при
каждом отскоке
он замысловато менял траекторию, выписывая совершенно невероятные кренделя
ногами.
Увидев нас, он радостно заулыбался и закричал:
- Чуваки, смотрите какая клевота! Вода сама спускается! Хрен обманешь!
И это была чистая правда: вода действительно спускалась при каждом Чучином
отскоке - в
стену был вмонтирован фотоэлемент.
- А зачем же ты с голыми яйцами-то скачешь? - поинтересовался Першинин. -
Думаешь,
писсуар на их колебания настроен?
Сережа опустил глаза и задумался. Немного помедлив и задумчиво поглядев на
свое хозяйство,
он просветлел и сказал:
- А, это я забыл... Увидел такое вот... И забыл.
- Мудак... - пожал плечами старшина и, сплюнув на ослепительно чистый
кафель, вышел из
туалета.
А Чуча проторчал в этом гальюне до самого отъезда, провожая всех к писсуару
и обратно. А
потом, в автобусе, он еще долго улыбался и качал головой, как Юрий Деточкин в
милицейском
"уазике"...
Через некоторое время нас доставили наконец в славный город Лилль, где и
начались наши
основные приключения.
Нас разместили в крохотном отельчике, основной особенностью которого были
хозяева-арабы.
Старший брат исполнял обязанности портье, а его несколько сестер служили
коридорными. С нашим
приездом у них, думаю, открылись глаза на многие вещи...
Начнем с того, что в отеле были, лишь одноместные номера, которые если и
были рассчитаны на
двоих, то исключительно на супругов. То есть тех, кто спит в одной постели и
укрывается одним
одеялом. Надо ли говорить, что наш румяный импресарио из соображений экономии
поселил нас
именно по двое, именно в эти самые номера...
Огорчало и то, что всех селили по группам: ударник к ударнику, тубист к
тубисту, флейтист к
кларнетисту. Поэтому надо мной висела опасность поселиться с Чучей. Но, слава
Богу, пронесло:
мудрый Леша выбил для Чучи отдельный номер, и после короткой жеребьевки в соседи
мне достался
Толик Брошин - отчаянно рыжий барабанщик, как и я приглашенный из другого
оркестра.
Большая часть личного состава была жената и имела вполне определенные навыки
сна в
двуспальной кровати. Но не с волосатым же прапорщиком из твоего оркестра...
Вечерами, перед отходом ко сну, из наших номеров несся странный, зловещий
полушепот:
- Вова, я последний раз прошу тебя, убери руку!..
- Никуда я не лезу! Жопу отодвинь!
- ...Твою мать, что ж ты все одеяло-то захапал?!
- Отодвинься!.. Уйди от меня, извращенец!..
Когда первым утром в номера вошли девушки в традиционной восточной одежде с
кофе и
булочками - взглядам их предстало такое, что у них задрожала паранджа. Я,
например, проснулся,
поглаживая рыжую Толикову башку, которую тот уютно устроил у меня на груда...
Скорость вылета
горничной намного превышала звук ее собственного визга.
Начиная со следующего утра в номер никто не входил - прислуга оставляла
завтрак в коридоре
у дверей номера и стучала, пока кто-нибудь не отзывался:
- Мерси, встаем... мерси, твою душу мать!..
В дальнейшем отношения с горничными у нас так и не склеились - да и понятно:
кому приятно
подкатить к номеру тележку, доверху наполненную туалетной бумагой, шампунями и
мылом, а
после уборки номера обнаружить, что тележка абсолютно пуста...
Кормили нас восхитительно - импресарио удалось отыскать ресторан, где шефповаром
служил
какой-то армянин, лет двадцать назад эмигрировавший из Союза. Перед первым же
обедом он
торжественно вышел на середину ресторана и дал витиеватую клятву: мол, он
никогда себе не
простит, если его соотечественники будут что-то кушать дважды, - он клянется ни
разу не
повториться и оставить в наших сердцах и желудках долгую память о французском
гостеприимстве...
Он был верен этой клятве до конца, и действительно, вспоминая тот небольшой
ресторанчик, мы
до сих пор пускаем слезу... Или слюну. В общем, помним.
С первым обедом появилась первая культурологическая проблема. И дело было не
в том, что нам
предстояло разобраться в обилии приборов, веером разложенных у наших тарелок.
Проблема, как и
"veritas" заключалась "in vino".
Во-первых, его, то есть вина, было очень много. Столики были на троих, и на
каждом стояло по
литровой бутылке красного "Бордо". Во-вторых, как только бутылка пустела - ее
тут же меняли на
полную, причем абсолютно бесплатно и безмолвно. В-третьих, бутылки, стоящие на
столе, были
открытыми (вино, видите ли, должно было "подышать"!), поэтому нести их с собой
было не очень
удобно.
Но, в конце концов, мы ведь приехали из России... Все неожиданно вспомнили,
что давно и
самоотверженно собирают винные пробки, поэтому "не могли бы вы принести
несколько старых
пробок - мы увезем их с собой, о спасибо, вы так любезны..." А также: "простите,
вы не будете
возражать, если мы возьмем с собой несколько пустых бутылок - нам не во что
ставить цветы в
номерах..."
А дальше - дело техники: пустую бутылку на стол, полную закрываем пробкой и
пихаем в
карман. В результате - вина у нас в номерах больше, чем воды, и мы абсолютно
счастливы.
Вторая проблема заключалась в том, что на первый обед нам подали цыплят.
Причем мы не
сразу поняли, что эти жирненькие кругленькие птички, зажаренные целиком, и те
усопшие
костлявые воробьи, которых мы едали на родине, - с точки зрения орнитологии
абсолютно
идентичны. Мы, грешным делом, подумали, что нам подали какую-то дичь. Но
заботливая
переводчица нас переубедила.
Чучу от вида такого великолепия посетило его своеобразное чувство юмора, и
он саркастически
пошутил:
- А чего так мало?
К переводчице тут же подскочил метрдотель и шепотом осведомился, что
прокричал этот месье?
Та добросовестно перевела. И когда Чуча уже нацелился вилкой на жирную цыплячью
грудку, его
тарелка молниеносно исчезла прямо из-под его носа. Он так и остался сидеть с
занесенной в воздухе
вилкой, ошеломленно слушая, как тарахтит официант. Переводчица спокойно сказала,
что через
минуту все будет нормально. Мы почувствовали, что будет весело.
И действительно, через минуту официант торжественно выволок из кухни
огромное блюдо с
чем-то, что показалось нам свежезажаренным страусом. Кряхтя, официант
взгромоздил все это на
стол перед Чучей, который, в свою очередь, тихо застонал. Мы заржали.
- Жри, раз мало... - хихикая, проговорил Першинин.
- Да, - совершенно серьезно подтвердил Карабасов. - Пока не съешь, из-за
стола не выйдешь.
Нечего русский флот позорить.
- Чуваки-и!.. - умоляюще зашептал Чуча. - Помогите!
Но мы лишь жестоко посмеивались. Да и при всем желании ничем помочь не могли
- ведь и
наши порции были столь огромны, что мы чувствовали себя туго нафаршированными
помидорами.
А впереди нас еще ждал десерт. Да и вина было еще много.
В результате мы выползли из ресторана абсолютно недееспособными. Чуча был
совершенно
синим и мог только икать. Тем временем неумолимо надвигалась репетиция.
Кое-как собрав всю амуницию, мы погрузились в автобус и отправились
репетировать. Леша
озабоченно спрашивал у импресарио, сможем ли мы без проблем отыскать себе какойнибудь
небольшой свободный "пятачок", чтобы спокойно пройти наше "дефиле".
- Ни х... себе пятачок! - только и выговорил Палыч, когда мы выползли из
автобуса.
Перед нами простирался огромный футбольный стадион "Stadium Nord",
выглядевший как самое
пустое место на земле.
- Подойдет? - осведомился импресарио.
Недавно переставший икать Чуча открыл было рот, но Палыч мгновенно затолкал
в него
огромное яблоко. Чуча снова принялся синеть, а Палыч стал объяснять, что
почувствовал, как в
Чучином мозгу созрела еще одна шутка, вроде: "не, мы тут не поместимся". Он
сказал, что нас тут
же бы вывезли в чистое поле и мы бы, заблудившись, умерли от голода. Першинин
предположил,
что мы какое-то время питались бы Чучей. Дядя Саша возмутился и заметил, что
питаться
барабанщиками, да еще такими тупыми, "ни х...я не комильфо!", говоря пофранцузски.
Толик
обиделся и заявил, что за иного тупого барабанщика дают пять умных валторнистов,
и вообще...
Но в этот момент Карабасов издал трубный крик: "Строиться!", и мы пошли
топтать
изумрудный газон лучшего стадиона Лилля.
Одним из сложнейших номеров нашего плац-концерта было исполнение в середине
программы
песни на французском языке.
Для того чтобы ее выучить, еще в Питере Леша раздал нам листочки с текстом,
записанным в
русской транскрипции. Он уверял, что это очень известная французская народная
песня и что зритель
будет просто пищать от восторга. Перед самым отъездом к нам пришла строгая тетя
с филфака и
долго учила с нами французское произношение. Овладеть грассированием и прононсом
было
несложно. Сложно было понять, о чем поется в песне, - мы хотели придать нашему
исполнению
как можно больше драматургии. Но перевести песню на русский не могла даже тетя -
она
утверждала, что это что-то вроде детской считалочки: у некоей Руселль три дома,
у каждого дома три
крыши, под каждой крышей чего-то тоже три и так далее, то есть нечего и
заморачиваться - нужно
просто петь.
Это поняли все, кроме Чучи. Поэтому при исполнении песни, не забывая
хлобыстать тарелками,
он играл целый спектакль - закатывал глаза, мотал головой, улыбался и, наоборот,
морщился - в
тех местах, где, по его мнению, требовался особый драматизм. При этом он орал
громче всех, и
после двух-трех дублей Леша стал хвататься за сердце. Он, конечно, мог бы
приказать Чуче не петь.
Но тогда в самый ответственный момент расстроенный Чуча мог бы сломать всю
сложную
геометрию наших рядов и уйти, например, поплакать в сторонку в разгар
выступления. Занять его
игрой на инструменте - тоже не выход: в отличие от духовиков, "тарелочник" может
и петь, и
играть одновременно. И тогда Леша придумал блестящий ход - он поручил Чуче
шумовые
эффекты. Изъяв у флейтиста Мамедова палехскую свистульку, обреченную на продажу
после
использования в концертной программе (шум птичек в польке "В Павловском лесу"
Штрауса), он
передал ее Чуче.
- Допустим, действие происходит в лесу. Будешь обеспечивать шум леса, -
сказал он ласково,
рассчитав, что Чуча вряд ли сможет одновременно играть на тарелках и свистеть в
свистульку
(которую все-таки надо придерживать).
Леша был уверен, что полностью решил проблему, заняв Чучин рот. Но не тут-то
было. Немного
помучившись и не выдув из свистка ни одного более-менее слышного звука, Чуча в
перерыве
забежал за трибуну и через несколько минут появился, заливаясь птичьими трелями
и одновременно
лупя в тарелки. Свистулька крепко держалась у него во рту, замысловато
прикрученная к ушам
полинялой резинкой от трусов.
Леша прикрыл глаза. Оркестр рыдал от смеха. Старшина Першинин подошел к Чуче
и спросил,
утирая слезы:
- Из трусов вынул?
- Угу, - счастливо мотнул головой тот.
Намертво прикрученная свистулька присвистнула.
- А трусы где? - поинтересовался Першинин.
- А вон, - кивнул Чуча, свистя, - на трибуне положил...
- Молодец, - сдерживаясь, проговорил старшина. - Смотри, чтоб французы не
попятили -
казенное ведь белье...
- Сними резинку, Сережа... - упавшим голосом произнес Леша. - Лучше пой.
После репетиции нас отвезли в отель и разрешили познакомиться с местными
достопримечательностями. Мы с Толиком тут же отправились в "Тати" - огромный
магазин на
соседней улице. Еще дома мы слышали это название - все русские рано или поздно
набредали на
эти магазины, торгующие дешевыми шмотками и ширпотребом.
Войдя, мы тут же наткнулись на отдел женского белья и застыли, потрясенные.
Прямо перед
нами стоял манекен, облаченный в соблазнительный комбидресс. Такой фасон мы
видели впервые в
жизни и, конечно же, отнесли наличие застежки на самом интимном месте к
сексуальной
распущенности француженок.
- Совсем ох...ели, империалисты проклятые, - процедил Толик. - Может, жене
взять?..
- Я не рискну, - отказался я. - Это, по-моему, неприлично.
- Ну! - согласился Толик. - Лифчик, там, еще куда ни шло... А это х...ня
какая-то... Еще
обидится на х...й!
- Извините... - раздался за нами голосок с трогательным акцентом.
Мы обернулись. Перед нами стояла девушка, она нерешительно улыбалась.
- Я случайно услышала русскую речь... (Толик покраснел.) У меня такая...
проблема, вы
извините. У меня русские корни... И в Москве живет дядя... Он просил меня
достать... - Она
развернула какую-то бумажку. - Вот... Свечи для... "Мо-скви-ча". Я объехала все
автоцентры...
"Рено", "опель", "мерседес"... Никто не знает, какие они должны быть... Вы не
знаете?
Мы поскребли затылки и переглянулись.
- Нет... - грустно сказал я. - У нас нет машин, и мы не знаем. Простите.
"Экскузе муа..."
Девушка покраснела и закивала головой:
- Да, я понимаю... Извините, я вас отвлекла, извините, ладно? - Она
повернулась и исчезла.
- Мудаки, - резюмировал Толик.
- Почему? - не понял я.
- Это же яблоко! - Он хлопнул меня по плечу. - Яблоко в пустыне! К двум
русским мудакам
в центре Франции подходит девица, которая говорит по-русски! У этих засранцев
полные чемоданы
водки, икры и пластинок! А они упускают ее просто так, даже не спросив - как
дела?
Сказать было нечего. Мы еще немного повздыхали и отправились прицениваться
дальше. Но
фортуна была к нам благосклонна, и уже через десять минут мы вновь встретили ту
самую девушку.
Причем она подошла к нам сама.
- Ради Бога, простите! - сокрушенно сказала она. - Я так перед вами
виновата!
Мы недоуменно переглянулись.
- Я только что прочитала в газете, что вы из русского оркестра, который
приехал только
сегодня ночью! А я тут же стала вас отвлекать! Простите! Простите!
Успокоив девушку, мы выяснили, что зовут ее забавно - Саня. Санина бабушка
была угнана во
время войны во Францию, и ей удалось остаться тут и после ее окончания.
Грянувшая перестройка
позволила Саниной семье восстановить все родственные связи, съездить на
историческую Родину и
быстро убедиться в мудрости бабушкиного выбора.
Выясняя все это, мы незаметно переместились в небольшой уличный кабачок, где
с радостью
приняли предложение Сани выпить пива. Предложение это было омрачено лишь одним:
она
спросила, какое пиво - темное или светлое - мы предпочитаем пить в это время
суток. Поскольку
до этого момента мы не знали, что пиво бывает не только "Жигулевским", а еще и
темным или
светлым - мы замялись. Тогда Саня заказала нам и того и другого.
В ответ мы рассказали ей о нашем житье-бытье, возможно, допустив несколько
непатриотичных
пассажей.
Через час, изрядно повеселевшие, мы вернулись в отель - готовиться к
выступлению. Наши
карманы грел номер Саниного телефона, а умы - ее обещание заехать за нами в
воскресенье и
отправиться в Рубе - "город магазинов" на границе с Бельгией.
В автобусе, везущем нас на стадион, Толик громко рассказывал невероятную
историю нашего
знакомства и доказывал, что это самое настоящее "яблоко в пустыне". А я тем
временем тихо
расспрашивал трубача Красулькина (единственного среди нас автолюбителя) о
таинственных
признаках свечей для "Москвича", столь недоступных для автоцентров именитых
марок.
Наше выступление было триумфальным. Недавний путч в России вызвал у
французов взрыв
интереса к России вообще и к нам в частности. Зрители встречали каждый наш номер
громом
оваций. А уж исполнение песни "Ка дэ Русселль" в русской транскрипции вызвало
просто рев и
тайфун эмоций. К тому же, как оказалось, Чуча на репетиции охрип, поэтому
исполнение было и
впрямь безупречным.
Оркестр закидали цветами, Леша был зацелован до полусмерти, а Першинину
вручили четыре
ящика пива в подарок от возбужденной публики. Кстати, куда делось это пиво,
никто не знает до сих
пор.
Мы были счастливы. Во многом наш успех был неожиданным для нас самих,
поскольку, когда
представилась возможность сравнить наши инструменты и форму с тем, чем
обеспечивались
зарубежные коллеги, - мы сильно погрустнели. Впрочем, уровень исполнения русских
оркестров
всегда был намного выше, поэтому грустили мы в основном представляя, каким
недосягаемым он
был бы, имея мы все это великолепие...
Счастливые и уставшие, мы, подремывая, вернулись в отель. Небольшое
приключение,
случившееся с нами по дороге, - Чуча вдруг обратил внимание на одну из тысяч
проституток и
заорал дурным голосом, перебудив всех и заставив водителя остановиться и достать
на всякий случай
аптечку, - не могло изменить нашего умиротворенного состояния.
У стойки портье случилось небольшое столпотворение, все разбирали ключи,
когда раздался
голос:
- Мсье Брошин! Мсье Барковски! - естественно, с ударением на последний слог.
Мы с Толиком протолкнулись к стойке, и портье торжественно вручил нам
огромную коробку,
перевязанную лентой, под которую была засунута открытка. Коллектив возбужденно
загалдел:
читайте, читайте!
- "Друзья! - громко прочел я, пытаясь унять нехорошие предчуствия. - Вот вам
скромный
гостинец от Франции. Без нитратов, без КГБ и от чистого сердца! Саня".
Толик дрожащими руками открыл коробку. В мертвой тишине прозвучал голос
Палыча:
- Вот это жратва!
Толик обнял коробку и молча понес ее к лифту - так бережно, словно молодой
папаша
новорожденного. Я пошел за ним. Тишина за спиной давила, поэтому я с облегчением
услышал
голос старшины Першинина:
- Вот вам и "яблоко в пустыне"... а я предупреждал...
В номере мы с Толиком принялись рассматривать, что же прислала наша новая
подруга, сразу
откладывая на тумбочку то, что мы, по крайней мере, могли опознать.
Сначала туда лег здоровенный сверток тонко нарезанной колбасы. И было в нем,
по подсчетам
скрупулезного Толика, сорок шесть сортов. Среди которых, сами понимаете, не было
ни
"Докторской", ни "Диетической".
К колбасе вскоре присоединились деревянные коробочки с сырами - их было штук
десять, и от
их названий шла кругом голова: "Камамбер", "Рокфор", "Флодессю"...
Рядом встали бутылки, запечатанные как "шампанское"*, несколько французских
булок и
шоколадок.
* Впоследствии это "шампанское" принесло Толику неприятности: он подарил его
тестю, выдав
за самое дорогое шампанское - будучи выставлено на стол во время юбилея, оно
оказалось темным
пивом, и тесть обиделся. Но кто же знал, что фольгой запечатывают еще и пиво?
Ну а дальше перед нами встали сплошные вопросы. Перед нами лежало несколько
круглых
штуковин, покрытых странным зеленоватым пушком. Мы вертели их и так и сяк,
пытаясь
определить природу их происхождения. Толик предложил не мудрствовать и
поинтересоваться у
портье, что это за хреновина. Вооружившись разговорником, мы отправились к нему.
Портье мирно жарил яичницу в подсобном помещении. Пока Толик тыкал ему в
лицо
неопознанный предмет, я тщательно выговаривал написанную в разговорнике фразу.
- Que ce tel? Что это такое?
- Киви, - мирно сказал он, ставя ударение на последнее "и".
Мы переглянулись.
- Что еще за "киви"?! - спросил Толик.
В моей голове что-то забрезжило:
- Знаешь чего, - неуверенно сказал я. - Помню со школы: в Австралии водится
такая птица
- "киви". Может, это ее яйца?
- Такие волосатые? - засомневался Толик.
Я нашел в разговорнике нужное слово и, ткнув в яичницу, спросил.
- Les oeufs? Яйца?
Портье словно подкосило. Он зашелся в диком хохоте, потом схватил у Толика
киви и разрезал
его на две половинки. Потом сунул нам по чайной ложке и знаками показал, как их
есть.
Мы долго смаковали новый вкус, потом горячо поблагодарили портье,
вытирающего слезы и
тихо бормочущего: "Sur, russe!", и отправились к себе.
- Ничего особенного! - сказал Толик. - Помесь огурца с апельсином.
Но через пять минут мы вновь были у портье. Толик протянул ему, уже
всхлипывающему, еще
один круглый предмет.
- Нектарин! - простонал араб.
Уж не знаю как, но он сумел объяснить нам, что это помесь персика со сливой,
специально
сделанная, чтобы избавиться от аллергенной кожуры.
- Ну вообще, бля, с жиру бесятся! - оскорбился Толик.
В течение последующего часа мы знакомились с авокадо, папайей, манго и
другими
экзотическими дарами природы. Портье долго благодарил нас, составив по нашему
разговорнику
фразу, означающую, что он давно так не веселился. После чего, неожиданно
посерьезнев, он
включил видеомагнитофон, который немедленно стал показывать стрип-шоу и спро
...Поділитися у соцмережах
