Жанр: Юмор
Байки служивых людей
...действительно сильно
"срался".
Процесс этот у него был, к сожалению, перманентным, и конца-края ему не было
видно. Судовой
врач ехидно вывесил на дверь его бокса табличку со страшной надписью:
"Подозрение на
дизентерию". И хотя весь оркестр питался одним и тем же и (да чего там!)
прекрасно знал, с чего так
несет Ленчика - все мы мысленно расстались с солнечной Ирландией.
Дело было в том, что в экваториальных широтах нам почему-то стали выдавать
консервированный сливовый сок. А Леня был сам не свой от всего, что было сделано
из слив или
хотя бы отдаленно напоминало сливы. Заботливая Ленина мама положила ему с собой
пару
килограммчиков чернослива, несколько пакетиков изюма (который Ленчик тоже очень
любил) и
пару баночек сгущенного молока без сахара. Сначала все это лежало пустым грузом
- Леню
поташнивало, знаете ли. Но как только море стало поспокойнее, Ленчик тут же
принялся опустошать
запасы.
Он разводил водой из-под крана молоко в немытой кружке, например с остатками
вчерашнего
киселя, запускал наугад руку в свой мешок и, зачерпнув оттуда горсть чегонибудь,
отправлял все
вместе в рот. Все это он проделывал в перерывах между приемами пищи, то есть
ходил вместе со
всеми на камбуз и трескал там за милую душу борщи, котлеты, гуляш и прочие
яства, созданные
щедрым кулинарным гением нашего кока. Понятное дело - Ленчика стало слегка
"слабить" от
такой диеты. Он не внял намекам своего бедного желудка. Его стало просто нести.
Потом - ужасно
нести. А потом его, стонущего, прямо в гальюне засекла наша медслужба.
И все-таки стоило нашему "Перекопу" отдать якорь на рейде, в кубрике тут же
возник Ленчик. И
так-то худой, теперь он почти просвечивал. Казалось, что роба ему так велика,
что вот-вот
соскользнет с остреньких плеч. На лице его блуждала голодная улыбка, под глазом
наливался
синевой свежий фингал.
- Зашел на камбуз, а мне там врезали... за что-то... - пискнул он.
Мы смотрели на него молча. Палыч бросил на меня недоуменный взгляд:
- Твой подчиненный? Скажи мне, кто твой подчиненный, и я скажу тебе, на кого
он похож...
Вылитый глист!
- Похож, - согласился я.
- Воспитанник Глист! - гаркнул Лысый. - На "баночку" ша-агом марш!
И воспитанник Глист отправился нести боевую вахту. А мы стали готовиться к
завтрашнему
сходу на империалистический берег.
На следующее утро мы пришвартовались к стенке в порту с черствым названием
Корк.
Заходя в гавань, мы сбились в кучу на палубе, стараясь исполнять "Славянку"
с самым
непринужденным видом, ничем не показывая того шока, который мы испытали при виде
заграницы
вблизи. Начальник тщетно пытался поставить нас в строй - из задних шеренг ничего
не было видно,
поэтому они напирали на передние, а передние, в свою очередь, вообще чуть не
вываливались за
борт.
Точно совместив конец марша с окончательной остановкой нашего "лайнера",
летёха распустил
оркестр. Мы повисли на леерах, как дети на заборе перед клеткой с обезьянами.
Со стенки на нас дружелюбно смотрели аборигены. Их забавляло, что морем
прибило что-то
вроде густонаселенного пятиэтажного дома, от которого на несколько миль несло
гуталином, пастой
ГОИ и хозяйственным мылом.
Гуталином - потому что весь личный состав, естественно, начистил всю
имеющуюся в наличии
обувь, к блеску которой моряки вообще относятся с излишней щепетильностью.
Правда, наши
корабельные коллеги отчего-то обладали такими заношенными и взлохмаченными
"шкарами", что
кроме блеска ничто не указывало на их принадлежность к обуви вообще. Это было
странно,
поскольку мы не понимали, где они берут такие расстояния, чтобы снашивать
ботинки до состояния
мочалки.
Почему пахло пастой ГОИ - тоже ясно, ею было надраено все блестящее - от
огромной рынды
до самой мелкой медной таблички. Больше всего "зеленым пластилином" пахло от
оркестра - не
считая ременных блях и аксельбантов, практически все инструменты были затерты до
дыр, не
исключая и тарелок нашего друга Тихона. Которые, в порядке профилактики кишечных
заболеваний,
всю ночь чистил воспитанник Глист. Как и все остальные дудки.
Ну а мылом несло, извините, от матросских штанов. Особенная, военно-морская
технология
глажки брюк была сразу по прибытию в Питер взята нами на вооружение. Делалось
это так: брюки с
изнанки тщательно промазывались влажным мылом. Потом, уже с лицевой стороны
отпаривались на
обычный манер. Стрелки становились острыми и твердыми, и держались они неделями.
В случае
чего всегда можно было подправить их пальцами прямо на себе.
Через несколько часов "пятиэтажный дом" самым естественным образом
превратился в
плавучий универмаг. Экипаж открыл такую наглую торговлю прямо с борта, что через
полчаса на
трап важно взошел таможенный чиновник. Еще через час его просто вынесли на руках
из каюты
старпома. В бороде его сверкали алые икринки, из карманов расстегнутого кителя
торчало по
бутылке "Пшеничной"...
Торговля не прерывалась ни на минуту: из каждого иллюминатора трясли
тельниками и
гюйсами, палуба по правому борту была переполнена личным составом, который
яростными
криками на ломаном английском пытался наладить контакт с местным населением:
- Мистер! Эй, мистер! - неслось с корабля в ошеломленную толпу. - А ю вонт
ту бай... май
воч?! Рашен механик воч - кволити бэст, а?! Рашен матрешка! Бери, козел, итс
иникспэнсив! Ван
паунд!!! Ту паунд!!!
Гостеприимные ирландцы стали обходить стороной экзотический рынок. Правда,
не все. Всетаки
шел девяностый год, и купить себе сувенир вроде часов с портретом Горбачева
или надписью
"Perestroika!" многие были не против. Часами этими в основном торговал оркестр:
мы горстями
скупали их перед поездкой на ПЧЗ*, у тамошних музыкантов из самодеятельного
духового оркестра.
Покупали мы их по десять рублей, продавали - по десять фунтов. Прибыль была
фантастической. За
двадцать пять фунтов можно было спокойно купить подержанный видеомагнитофон.
Набив карманы
валютой, мы ждали схода на берег, который ожидался на следующий день.
* Петродвордовый часовой завод, выпускавший часы "Заря"
Сход на берег производился по пятеркам. Курсантам повезло меньше: их
непрерывно пасли
особисты. На нас особистов не хватало, поэтому музыкантов делили так: три
"сундука" (один
ответственный) - два матроса. Это было замечательно - "сундуки" добредали до
ближайшего паба
и, показав нам кулак, отпускали бродить по городу. На обратном пути мы подбирали
их (чаще всего
абсолютно бухих) и волокли на корабль.
Отбрехавшись от Лысого, который пытался навязать мне Глиста, я заполучил в
попутчики
обстоятельного Кириллова, который изумил меня в первый же день. Когда мы зашли в
первый
приглянувшийся нашим "сундукам" паб, Игорек извлек из-за пазухи полиэтиленовый
пакет,
набитый чем-то железным, и звякнул им о стойку бара. Посетители, и так
заинтригованные
появлением советских военных матросов, придвинулись поближе. Кириллыч открыл
пакет и стал
доставать из него... значки. Это была его знаменитая коллекция: тут были
пионерские и
комсомольские значки, значки с гербами городов, олимпийской символикой, Лениным
во всех
возможных вариантах, знаки воинской "классности" и, наконец, гордость коллекции
- значок
депутата Ленсовета. Немного порывшись в кармане, наш бравый тубист извлек мятую
бумажку, на
которой неровным почерком было написано: "Sale! Price: 1?".
Этот рекламный ход неожиданно привлек массу покупателей, и в мгновение ока у
Кириллова
разобрали все значки. Успели наварить и мы с "сундуками" - свинтив прямо с
кителей свои
нагрудные знаки и комсомольские значки, мы получили еще по несколько фунтов.
Кириллов
заработал что-то около ста тридцати фунтов.
И мы, продав Родину, пошли по городу. А "сундуки" после продажи Родины
остались ее
пропивать.
На следующий день весь личный состав построили на палубе. После того как мы
сыграли что-то
бодрое, выступил командир похода. Ему было плохо. Морально и физически. Он
сказал, что мы
ведем себя очень ху... нехорошо. Что мы позорим, мать вашу... в смысле нашу мать
- родную
страну. Что ему стыдно, но он будет вынужден по возвращении в Кронштадт вызвать
на корабль
таможенников. Потому что все мы совершенно опиз... обнаглели и тащим на борт
такое количество
вещей, что осадка корабля превысила допустимую. Он сказал, что мы не должны
уподобляться
челнокам, да и х... с нами. И дайте-ка попить, сынки, чего это у вас там, "Кокакола"?..
После этого нам объявили разнарядку на выход в город:
- Первая рота.. экскурсия на военно-морскую базу!
- Вторая рота... в оперу! Вы, бля, из города культуры все-таки!
- Оркестр! В город по пятеркам!
Мы возмутились. Лично мне возможность побывать в местной опере, которую я
представлял
чем-то вроде "Ла-Скала", казалась подарком судьбы, который у нас безжалостно
отнимали. Поэтому
я вопил больше всех:
- А мы из какого города? Кадеты поедут в оперу, а мы - оркестр - пойдем по
магазинам?!
Рядом шумно заныла вторая рота:
- Ну, бля, привалило... Чего мы там не видели в опере этой вонючей?
Начальство покашляло и, видимо, поняв, что сморозило что-то не то, вежливо
заявило.
- Да подавитесь! Оркестр - в оперу!
Когда нам раздали билеты и мы торжественным маршем почесали в местный
муниципалитет, я
постарался вести себя как можно незаметнее. Потому что сразу перевел текст на
билете: "Только
сегодня! Единственный концерт европейского турне! В концертном зале
муниципалитета Корка -
звезды советской оперы!!!".
В последний вечер перед отходом домой мы устроили концерт прямо на палубе.
Мы играли три
часа. Играли все, что знали, показывали все, на что способны, выкладывались на
полную катушку.
Ирландцы ревели от восторга, и, когда всех желающих пустили на корабль, они
совершенно
неожиданно завалили нас живыми цветами. Старпом по громкой связи хрипло
скомандовал'
- Личному составу - начать братание!!!
Что следовало делать по этой команде - никто не знал. Мы, во всяком случае,
продолжали
играть, и все, что происходило на корабле, вполне могло называться "братанием".
После концерта оркестр выпустили на берег в последний раз. Все магазины были
уже закрыты,
да и деньги потрачены. Поэтому мы спокойно отправились просто прогуляться.
Наказать нас за
пьянство запретом выхода с корабля уже никто не мог. Поэтому мы спокойно
направились в паб.
Причем все - в один.
Там мы вдоволь попили, поели и попели. И там же мы потеряли Леху Штырева.
Это был настоящий скандал. Причем международный. Леха потерялся не сразу.
Поначалу он все
время был на глазах и упивался "Гинессом" с обычной скоростью. Потом мы видели
его в объятиях
какого-то бородатого рокера в диковинной для нас тогда куртке с вышивкой "Харлей
Дэвидсон".
Рокер старательно заливал в Леху какой-то напиток. Затем Леха не без труда занял
небольшую сцену
и, поводя своим огромным носом, хмуро заявил:
- Тут мы с Джеком. Вывели русско-ирландское ругательство.. Оглашаю: "фак-н -
ёбтыть"!
Паб взорвался аплодисментами. Возможно, снесенный звуковой волной, а может,
сам по себе -
Леха рухнул куда-то вниз. И больше его никто не видел. Даже после тщательных
поисков.
Разумеется, мы тоже были "хороши". В смысле - "плохи". Но в самом скором
времени нам
предстояло стать еще "хуже" - пора было возвращаться на корабль.
Мы решили еще немного потянуть время. Ко мне подошел какой-то тип в
роскошном
джинсовом костюме и, как ребенок к конфетке, потянулся к моим часам. Часы эти
были с историей
- мой дедуля выдал их мне, предварительно достав из каких-то закромов, покрытых
многовековой
пылью.
Дело в том, что знающие люди нас предупреждали, что все русские часы,
особенно
механические, хорошо продаются на Западе. Но какие-то все равно нужно
задекларировать и
предъявить по возвращению. Поэтому я и попросил деда выдать мне в долг какиенибудь
завалящие
часики. Дедуля у меня был человеком, как бы это сказать... бережливым. Потому
выдал он мне
страшное старье с 24 камнями и надписью "Москва-80". На эту-то плоскую шайбу
размером в
полруки, с неработающими секундомером и календарем, железно опаздывающую в час
на пару
минут и с пачкающим руку браслетом, короче, вот на это дерьмо и запал джинсовый
ирландец.
Сначала он предлагал мне деньги. Мне их было совершенно не на что потратить.
Потом он
двусмысленно кивал на полную молодую блондинку за соседним столиком. Я скосил
глаза на часы и
помотал головой. Тогда он в отчаянии помахал перед моим носом каким-то
полиэтиленовым
пакетиком с белым порошком. Но когда я достал "беломорину" из полной пачки и
прикурил ее, он
открыл рот, принюхался и спрятал пакетик. Мне стало его жалко, и я показал на
его куртку. На лице
его появилось странное выражение: казалось, он, с одной стороны, не верит
собственному счастью; с
другой - не верит, что на свете попадаются такие кретины, как я. В любом случае
он мгновенно
разделся до трусов и, затолкав мне в охапку джинсы и куртку, в сапогах и плавках
помчался к
выходу. В руке он держал старые часы моего деда.
Прошли все возможные сроки нашего возвращения, и мы побрели к нашему
плавучему дому. Ко
всеобщему удивлению, у трапа не было вахтенного. Поэтому мы торжественно отдали
честь флагу и
без приключений проскользнули на корабль. В кубрике состоялось оперативное
совещание, в
повестку которого входили два вопроса:
1. Куда, черт побери, подевался Штырюга?
2. Куда, едрена матрена, распихать все наши шмотки? Ведь они решительно
никуда не
помещаются.
После недолгих прений было решено не извещать пока что летёху о
невозвращенце, дабы успеть
достойно подготовиться к карательным мероприятиям, неизбежно последующим за этой
неприятной
новостью. Поскольку никто не сомневался, что нас ждет жуткий шмон, в течение
последующего
получаса военные музыканты занимались распихиванием и рассовыванием, а также
заталкиванием и
утрамбовыванием. В результате кубрик стал выглядеть абсолютно нежилым.
Мы сели передохнуть. Выпитый "Гинесс" требовал задушевной беседы. Разговор
сразу зашел о
несчастном Штыреве. Мы долго вздыхали при мысли о том, каково ему, бедняге, на
чужом
неприютном берегу. Мы, чуть не плача, горевали, что Леха еще в Средиземном море
вылакал все
свои и многие чужие "сувенирные" припасы, а также начисто пропил все денежное
довольствие,
выданное перед сходом на берег. Поэтому безутешной Лехиной жене мы ничегошеньки
не привезем.
Некоторые из присутствующих готовы были пожертвовать несколькими покупками, ради
несчастных Лехиных деток, которых мы уже считали чуть ли не сиротами.
И только мы приступили к выборам гонца, который принесет нашему начальнику
черную весть,
- с причала послышался шум. Высунувшись в иллюминаторы, мы принялись наблюдать
за
происходящим.
Прямо к нашему трапу с невообразимым ревом подъехала целая кавалькада
шикарных
мотоциклов, которую возглавлял ярко-лимонный "фольксваген", вдоль и поперек
покрытый
цветными наклейками - этакий потертый чемодан бывалого путешественника. Из
микроавтобуса
фактически вытек на причал Леха Штырев собственной персоной. Двое дюжих рокеров,
шумно
галдя, подхватили его под мышки и передали с рук на руки ошеломленной вахте.
Третий рокер, в
котором мы узнали Джека - нашего собутыльника из давешнего паба, пихал вдогонку
Лехе
шикарный кожаный чемодан и что-то восторженно кричал.
Через минуту двое вахтенных внесли тело в музыкантский кубрик и, слепив из
него некое
подобие роденовского "Мыслителя", посадили за стол. Тело неожиданно пришло в
себя и, достав из
кармана плоскую бутылочку бренди, сделаю несколько шумных глотков. После чего
как ни в чем не
бывало спросило:
- Че не спим?
- Где ты был, жопа? - вопросом на вопрос ответил Лысый.
Но Леха не знал, где он был. Он ничего не помнил и даже не знал, что лежит в
том самом
кожаном чемодане, который внесли на корабль вместе с ним. Трубач Чижик
отодвинулся от
чемодана подальше и заверил присутствующих, что там, разумеется, лежит ядерная
бомба, и если
она и не тикает, то только потому, что ее часовой механизм, конечно же,
электронный. Палыч
возразил, что империалистические спецслужбы сделали большую ошибку, если
доверили Штыреву
диверсионную операцию: "Такому пьяному мудаку, - сказал он, - я бы и детский
садик взорвать
не доверил".
Леха не обиделся и предложил взять да и посмотреть, что в чемодане. Если,
конечно, никто не
очкует.
Никто не очковал, поэтому, когда все вышли, скажем, покурить, - Глист от
имени и по
поручению храбро открыл чемодан. И завыл от восторга: в чемодане лежала
новехонькая
двухкассетная магнитола "Sharp" со всеми возможными прибамбасами. Вокруг нее
валялись десятки
студийных аудиокассет с таким выбором музыки, что слюни потекли бы даже у самого
искушенного
меломана. Пока никого не было, Глист тихо спер парочку самых редких и побежал на
ют, звать
остальных.
Тем временем мы перекуривали и ждали взрыва, а Леха тщетно пытался
восстановить в памяти
ход событий:
- "Фак-н-ебтыть" помню. Потом... не помню. Вроде дом какой-то... Пили чтото..
Нет, не могу,
не помню...
Вдруг лицо его изменилось, и он осторожно поднял левую руку:
- Чуваки, точно... Там бомба! Они же, суки, мне часы подменили! "Ченч,
говорят, ченч..." Там
бомба... - И он обреченно обнажил мощное запястье.
Мы ахнули. На его руке сверкал настоящий "Ролекс" с золотым браслетом.
Именно такой мы
полчаса рассматривали в ювелирном магазине - на нем висела бумажка с ценой:
"4.000?"...
Последующие издевательства над Лехой стали основным развлечением обратной
дороги.
Вымещая свою зависть, мы бесчисленное количество раз спрашивали у Штырева, как
бы невзначай:
- Слушай, Леха, а чего ты на таможне-то скажешь? Тебе же тридцать фунтов
выдали, а ты на
пять тысяч везешь?
- Скажу - подарили! - бурчал он в ответ.
- Ну это еще ладно, - кивали мы. - А вот когда спросят, куда ты свои
задекларированные
ходики дел... С двадцатью, между прочим, камнями?! К тому же марки "Полет", а?!
Вот тут-то и..
Это уже, понимаешь, пахнет!.. Это тебе не шуточки...
Как-то вечером к нам в кубрик пришел летёха, чтобы выдать по три
"беломорины" на
предстоящие сутки. Это были последствия тотальной продажи командой "Перекопа"
всех запасов
отечественного табака. Ирландцы, как безумные, скупали "Стрелу", "Приму" и
особенно "Беломор".
Сигареты "Друг" шли по такой цене, что даже наши "водочные" цены казались
пустячком, а пачка
"Любительских" просто вызвала давку на причале.
Разумеется, мы не только продавали, мы менялись на "Мальборо", "Винстон" и
прочее
невиданное нами доселе курево. Но, во-первых, все хотели довезти его до дому, а
во-вторых -
никто толком не помнил, куда его запихал.
Все то же самое творилось и в экипаже. Поэтому командир похода принял
волевое решение:
матросский "чепок" закрыть, запасы курева поделить и раздать командирам
подразделений для
последующего распределения.
Самой ходовой валютой на корабле стал "Беломор". Самыми богатыми людьми -
некурящие.
Понятное дело, что ежевечернего визита нашего начальника все курильщики
ждали как
появления мессии. В этот вечер начальник сказал:
- Это последняя порция. До захода на Кронштадтский рейд еще трое суток. Но,
скажу по
секрету, есть у боцмана кое-какие запасы. Так что если есть с чем расстаться в
обмен на курево -
вперед. Только не забудьте, что занесено в декларации, а то потом будете на
таможне объяснять, что
сигареты на часы у боцмана выменяли. - Он хихикнул и подмигнул Лысому.
- Да, Леха, - неожиданно ляпнул Фалишкин. - Ты про декларацию-то подумай...
Начальник нахмурился и посмотрел на Штырева. Тот невинно пожал плечами.
Летёха
потоптался еще немного и вышел. В коридоре ему показалось, что в кубрике после
его ухода
раздался какой-то смутный шум. Но пора было спать, и он пошел к себе в каюту.
А шум действительно был. Леха методично колотил Фалишкина. После этого над
ним никто не
шутил.
Как только корабль вышел в открытое море, весь личный состав был построен на
верхней
палубе. Увидев строй, начальник похода схватился за сердце. Командир корабля
икнул, а глаза
старпома стали наливаться каким-то странным лиловым оттенком.
Назвать то, во что был одет экипаж, - военной формой, не рискнул бы даже
Нестор Иванович
Махно. Однородность строя не наладило бы даже объявление "формы ноль - трусы,
пилотки":
многие продали и пилотки.
Кто стоял в чем-то среднем между робой и "парадкой", кто вроде бы и по
форме, но без
тельняшки и почему-то в зимней шапке. Отдельные военнослужащие стыдливо
прикрывали срам, ни
много ни мало, шинелью - из-под нее предательски торчали контрабандные джинсы.
И лишь оркестр сверкал на левом фланге - новехонькая парадная форма даже
немного
мозолила глаза на общем фоне.
- Во мудаки... - сокрушенно вздохнул боцман. - Это ж сколько денег
упустили!..
Мы были с ним совершенно согласны. Но, к сожалению для нас, концертная
парадная форма
хранилась у летехи в каюте, и надеть нам ее пришлось один-единственный раз - на
концерт в
супермаркете. А торговать там советской формой было бы неестественно.
Хмурое командование так и не смогло ничего выговорить. В смысле, ничего
такого, что бы
годилось для публикации...
Как я уже говорил, обратный путь занял втрое больше времени. Соответственно
и проход
"узкостей" с автоматчиками и особистами удлинился до невозможности.
На входе в Балтику я и мои сопризывники торжественно отметили "Приказ". Его
зачитал нам
радист, и, хотя мы знали его дословно - текст этого документа не менялся веками,
- мы жадно
ловили каждый слог...
Но все - как плохое, так и хорошее, когда-нибудь кончается. Кончился и наш
дальний поход.
Нам выдали по грамоте с веселыми стишками, удостоверяющими, что мы сходили, и
сходили
далеко.
В Кронштадте нас ждали жены и подруги. Мы были уверены, что они, восхищенные
нашим
мужеством и широтой морской души, подарят нам вскоре такие наслаждения и
почести, что даже все
привезенное нами импортное барахло не станет адекватным ответом на эти подарки.
Поэтому мы очень хотели что-то преподнести нашим дамам. И сделали это
единственным
доступным способом, как только впереди показались хмурые волнорезы Кронштадтской
бухты - мы
заиграли. Играли мы фантастический вальс, который когда-то написал один из
военных дирижеров
нашего округа - подполковник Барсегян. Вальс несся над Финским заливом, как
волшебная
телеграмма: "Приближаемся родному берегу зпт мечтаем радушной встрече зпт
соскучились зпт раздва-три
зпт раз-два-три зпт раз-два-три..."
Байки про гастроли
В памятном девяносто первом году (причем именно в августе) один из дирижеров
базы - каплей
Карабасов умудрился добиться приглашения на фестиваль военной музыки во
Францию.
Выбрав из всех военно-морских оркестров лучших музыкантов, он
прикомандировал их к себе и,
присвоив получившемуся коллективу звучный титул "Адмиралтейский оркестр СанктПетербурга",
начал изнурительные репетиции.
Карабасова в батальоне ласково называли Лешей и относились к нему тепло - он
ярко
выделялся из всех дирижеров своей необычной внешностью и в самые тяжелые минуты
всегда
развлекал личный состав. Вернее, личный состав без устали развлекался, глядя на
него.
Во-первых, Леша обожал Штрауса. Обожал он его до такой степени, что еще на
"факультете"*
отрастил себе огромные усы, которые заботливо завивал кончиками кверху. На его
румяном лице эти
усы выглядели очень забавно, но по ним можно было определить все перепады
настроения бравого
дирижера - музыканты из его оркестра всегда сперва смотрели на них, а потом уже
в глаза своему
начальнику. Нужно ли говорить, что его музыкальные программы изобиловали
польками, вальсами и
увертюрами Штрауса, в исполнении которых карабасовскому оркестру не было равных.
* Военно-дирижерский факультет Московской консерватории - единственное
учебное
заведение России, выпускающее военных дирижеров.
Во-вторых, Леша был помешан на всяческих военных прибамбасах - он
единственный добился
присвоения ему "морского" звания - капитан-лейтенант, а не просто капитан. В
связи с чем был
просто увешан различными знаками отличия и галунами. Он обожал все военные
церемониалы и
умудрялся обеспечивать абсолютное большинство официальных приемов и встреч, изза
чего
безостановочно портил отношения с коллегами - соискателями. Он так следил за
соблюдением
устава и формы одежды, что его старшина даже не успевал пить, заботясь о внешнем
виде личного
состава..
При всем этом он оставался сугубо гражданским человеком. В его оркестре все
"срочники" и
"воспитоны" обращались к нему по имени-отчеству и ночевали дома. То, как он
ходил строевым
шагом, доводило до истерики всех, кто хотя бы приблизительно знал, как это
делается, а уж как он
отдавал честь - веселило даже детей. Причем делал он это с самым серьезным
видом, поэтому
любящие подчиненные не расстраивали его попусту и не обращали на это внимания.
Скромно замечу, что я тоже попал в число приглашенных в "Адмиралтейский
оркестр". В связи
с чем готовился вместе со всеми поехать в далекую Францию и поразить тамошнюю
публику
настоящим русским искусством.
Репетиции были кровавыми - первую половину дня мы сидели "в классе" и до
седьмого пота
оттачивали концертную программу. После обеда нас выводили во двор, и мы, как
проклятые,
заучивали "плац-концерт" - так называемое дефиле*. 1 сентября 1991 года мы
должны были
вылететь в Париж.
* Оркестровое шоу - играя на ходу, оркестр перестраивается в различные
фигуры, сходится,
расходится, пританцовывает и поет. Короче говоря - что-то похожее на балет,
аккомпанирующий
сам себе.
Естественно, что девятнадцатого августа 1991 года мы расстроились! Поездка
грубо
обламывалась, все наши труды казались напрасными - мы проклинали эту проклятую
страну
вообще и этот вонючий ГКЧП в частности... Но, как и предсказывал невозмутимый
Леша, все
обошлось, поэтому мы горячо приветствовали Ельцина и победу демократии, в знак
чего срочно
сшили триколор и разучили новый гимн.*
* Теперь уже снова "старый".
Тут надо бы, справедливости ради, заметить, что не одни мы так радовались
свержению ГКЧП.
В это самое время несколько наших сослуживцев находилис
...Поділитися у соцмережах
