Жанр: Юмор
Байки служивых людей
...сил
на чистом
русском языке:
- Хотим?
- Хотим, - сказал Толик.
- Но не можем, - добавил я.
- Black... is? - спросил зачем-то Толик.
Портье кивнул. Я потянул Толика за рукав, но он не унимался:
- А... испаньол?
Портье снова кивнул.
- Ну a... russian is?
Портье удивленно посмотрел на него и пожал плечами:
- No... Russe - no. Mais pourquoi? (Нет... Русских - нет. А зачем?)
- Хау матч? - спросил Толик.
Портье показал ему стофранковую бумажку.
- Не хотим, - отрезал Толик.
Мы пошли в номер. А когда пришли, я не удержался и спросил:
- А на хрена ты у него спрашивал про русских? Тебе что, их дома мало?
- А чтобы не вы...бывался! - победно сказал Толик, и мы стали укладываться в
постель.
Наши гастроли напоминали ускоренную съемку - события и впечатления сменяли
друг друга с
необыкновенной быстротой. Был тот достопамятный "слон", о котором я уже
рассказывал. Кстати,
после него Чуча вообще чуть не рехнулся: вместе с несколькими страдальцами его
повели в туалет
- в ближайшем кафе. Зашел он в него первым. И, судя по показаниям свидетелей,
провел в нем не
менее получаса. Не отвечая на стук и призывы товарищей.
Взломав дверь с помощью спасателей, коллеги нашли его сидящим перед унитазом
в странной
позе. Оказалось, что на сиденье была установлена система автозамены
полиэтиленового стерильного
чехла. Стоило нажать красную кнопочку справа - и из специального карманчика на
стульчаке с
тихим жужжанием выезжала прозрачная пленка. Чучу это совершенно заворожило - раз
за разом он
потрясенно нажимал на кнопочку. И когда в кассете закончилась пленка - чуть не
случилась
трагедия. В общем, хорошо, что его все-таки извлекли. После этого Леша подселил
к нему в номер
тубиста Кириллова.
Были выступления и концерты в десятках разных городов. Мы уже плохо
ориентировались в
пространстве и времени.
Когда наступило воскресенье и у нас выдался свободный день, за нами с
Толиком на роскошном
белом "форде" приехала Саня. Но ожидаемого фурора это не произвело - все слишком
устали.
Коллеги вяло припомнили "яблоко" и пошли уныло продавать водку и икру.
Мы прокатились в Рубе, купили там какую-то мелочь и окончательно убедились,
что найти во
Франции свечи для "Москвича" - абсолютно пустое дело.
Вернувшись "в расположение" мы застали угрюмый народ. Никто так ничего и не
продал.
Першинин хмуро пояснил, что "у них тут русская водка в каждом магазине, а про
икру и говорить
нечего". Все говорят лишь одно слово: "La contrebande" и посылают доблестных
русских моряков
куда подальше. Какая-то неведомая вожжа подхлестнула мне под хвост, и я сказал:
- Не может быть. Хотя, конечно, если ходить по магазинам...
Собрав в полиэтиленовый пакетик всю свою "la contrebande", я спустился вниз
и спросил у
портье, где тут ближайший русский ресторан.
Через полчаса я помахал перед носом Першинина тремя стофранковыми
банкнотами. Шепча
что-то про "яблоки" и "угрозу сионизма", он подбросил свое жирное тело и
устремился по
указанному мной маршруту.
А еще через полчаса привели абсолютно бухого Палыча. Привели его дружелюбные
полицейские, которые на хорошем английском языке объяснили нам (не понимающим ни
хорошего
ни плохого английского), что Палыч украл в магазине бутылку "Московской" и тут
же ее вылакал.
Общее изумление выразил дядя Саша, спросив:
- Ты что же, мудозвон, не мог вискаря утащить, или там абсента, на худой
конец?
Объяснить полицейским, что у Палыча в чемодане лежат две привезенные из
России бутылки
такой же водки, мы не могли. Во-первых, потому что не владели языком. А вовторых,
потому что
тогда поступок Палыча выглядел бы еще более идиотским. Поэтому мы решили замять
международный скандал самым простым путем - оплатили стоимость украденной
бутылки
непосредственно из бумажника Палыча, торчащего у него из брюк. После чего
вручили полицейским
нагрудный значок "Отличник боевой и политической подготовки" и уложили Палыча
спать.
Впоследствии Палыч объяснял, что его попросту замучила жажда. А поскольку
перед этим
магазином он был еще в примерно двадцати местных барах, то заплатить за бутылку
водки он
попросту не успел. Его поразило внезапное недомогание, и он совершенно не
понимает, почему
черствые работники магазина вызвали вместо медиков - полицейских...
Вскоре вернулись все остальные и принялись хвастаться своими покупками. Один
Чуча молча
ушел к себе в номер. Все решили, что он так ничего и не купил. Нам было жалко
несчастного, и мы
решили обязательно помочь товарищу, как только приедем в Париж. Но жалели его мы
недолго.
Потому что в три часа ночи весь отель проснулся от странных звуков. После
коротких поисков мы
нашли Чучу на черной лестнице, где он самозабвенно играл на дорогущем новеньком
бубне. Он
потратил на него весь гонорар...
Надо сказать, что идея с пластинками тоже потерпела сокрушительное
поражение. Оказалось,
что французы и рады бы покупать у нас виниловые сокровища, но им к тому времени
было
совершенно не на чем их слушать. Вся Европа давно перешла на лазерные диски, о
которых мы,
например, и слыхом тогда не слыхивали. Матерясь и поминая дядю Сашу недобрым
словом,
музыканты таскали с собой этот хрупкий груз по принципу: девать некуда, а
выбросить жалко.
На одном из последних концертов во Франции - в Кале, я твердо решил
избавиться от
пластинок. В перерыве я соскочил со сцены и направился к какому-то дедуле,
который сидел в
первом ряду и смотрел в потолок слезящимися глазами. Сунув ему в руку конверт с
"двойником"
Рахманинова, я быстро сказал:
- Итс а презент! Ноу мани! - И только собрался ускакать назад, как дедушка
громко произнес:
- Огромное вам спасибо! Вы можете говорить со мной по-русски!
Проходящий мимо Палыч застыл как вкопанный и осведомился у деда:
- Простите, а много тут русскоговорящих?
- Насколько я знаю, - с достоинством произнес старичок, - я один. На все
Кале.
Палыч понимающе закивал:
- Ага, ага... Понимаю... Пустыня! - он подмигнул мне и убежал за своими
пластинками.
- Юноша! - мягко обратился ко мне дедуля. - Вы сделали мне необыкновенный
подарок! А
мне совсем нечем вас отблагодарить...
- Что вы! - запротестовал я. - Подарок - он на то и...
- А не могли бы вы сделать мне еще один подарок? Вы тут исполнили новый
российский
гимн... Я прошу вас - вышлите мне ноты!
Оказалось, что деда звали Нилом Иванычем. Было ему под девяносто, а увезли
его из России в
семнадцать лет. Единственный из первой волны эмиграции, он попал в Кале, где
сумел вложить в
дело привезенные средства. Насколько успешно - я спросить не успел, поскольку
нас позвали
собираться. Ухватив морщинистой рукой мои пальцы, Нил Иваныч попросил у меня
визитную
карточку.
- Пардон, - сказал я, машинально пошарив по карманам. - Забыл в отеле...
- Тогда возьмите мою, - сказал он и сунул мне позолоченную визитку. Вместе с
ней он
втиснул в мою ладонь триста франков и горячо зашептал: - Ради Бога, не
обижайтесь! Я должен
вам что-то подарить! Прошу вас, возьмите - выпьете кофе в Париже за мое
здоровье! И пожалуйста,
напишите мне письмо из России! Я ни разу не получал оттуда писем... И не
забудьте прислать ноты!
Беспомощно оглянувшись по сторонам, я понял, что все всё видели. И,
решительно пожав руку
дедушке, я побежал собираться. В зрительном зале мелькали белые форменки русских
музыкантов.
Они лихорадочно дарили французам пластинки с русской классикой. Но я был уверен,
что ни один
из них не получил в ответ ни сантима.
Наступил день отъезда в Париж. С утра в наш номер пришла целая делегация:
портье, горничная
и переводчица. Смущенная горничная что-то шептала под паранджой.
- Она просто хотела узнать, - сказала переводчица. - Почему на зеркале в
вашей ванной
каждый день была прилеплена жевательная резинка? Она тратила много сил, чтобы ее
отскрести, и
теперь решила узнать, зачем это русским мсье? Может, они чем-то недовольны?
- Ну ты подумай! - возмутился Толик. - А я смотрю - куда, бля, жевачка
девается? Я ее на
зеркало - потом дожую, мол. Думал ты берешь...
- Извините нас, пожалуйста, - сказал я.
Переводчица фыркнула и увела с собой остальных. Мы вытащили из тумбочки
последнюю
бутылочку "Бордо" и отправились в номер Першинина.
Старшину мы застали в ванной, он прислушивался к странному скрежетанию,
доносящемуся
откуда-то сверху.
- То ли кошки е...утся, то ли дрочит кто... - задумчиво сказал нам старшина.
- Надо
посмотреть.
Мы составили ему компанию и поднялись этажом выше. Прислушавшись, мы
определили
эпицентр звука и постучали в дверь. Как и ожидалось, нам открыл Чуча. В руках
его был
перочинный нож.
- Что там у тебя за звуки, мудила? - встревоженно спросил Першинин
- Воду пытаюсь спустить, - невинно ответил Чуча.
Старшина тяжело вздохнул и, отодвинув плечом воспитона, прошел в ванную. В
раковине была
набрана вода. Чуча показал на нее ножом и сказал.
- Кириллов воду набрал и пиво туда поставил, чтоб холодное было. И ушел
куда-то. А мне надо
носки постирать. Грязные уже носки-то!.. - Он достал из кармана два заскорузлых
"потника" и
сунул их Першинину прямо под нос.
Старшина отшатнулся и сцепил руки за спиной, видимо, чтобы не закатить Чуче
в рыло.
Мы сразу все поняли - сифон в этих раковинах был с рычагом. Нужно было лишь
тихо нажать
на поршень рядом с краном, чтобы затычка мягко поднялась. Но Чуча не был знаком
с таким
сантехническим чудом, поэтому тщетно пытался отковырять ее ножом.
Было видно, как у Першинина чесались руки и каких усилий ему стоило
сдержаться. Но опыт
взял свое, и он, переведя дух, вымолвил:
- Воспитанник Чугунков... Постираетесь, погладитесь и - "на баночку". У
входа. Будете
встречать наш автобус. Когда приедет, позовете меня. Ясно?
Чуча обреченно кивнул и посмотрел на Толика, который спустил воду, с
благодарностью.
И мы пошли пить вино, радуясь, что до приезда автобуса есть еще часа четыре.
Все это время мы
провели за "Бордо" и приятной беседой, прерываемой лишь частыми приходами Чучи,
который
спрашивал у Першинина, - не наш ли автобус только что пересек соседнюю улицу?
А когда автобус все-таки пришел, нас всех вызвали строиться в фойе.
Перед строем метался бледный от бешенства Карабасов. Несколько раз он
пытался остановиться
и начать пламенную речь. Однако эмоции душили его, и он опять принимался ходить
из стороны в
сторону.
Усы его зловеще топорщились, поэтому мы на всякий случай вытянулись по
стойке "смирно" и
провожали его преданным взглядом, делая "равнение направо" и "налево". Наконец
не выдержал
Палыч. Ему (тоже допившему все остатки вина) было сложно стоять по стойке
"смирно", поэтому он
спросил невинным тоном-
- Да что случилось, Алексей Алексеевич?
- Что?!! - взревел Леша. - А вот что!!! Если в течение пятнадцати минут ко
всем тележкам
горничных на всех этажах не будут обратно прикручены все колеса... Если все
зеркала и шкафчики
не будут повешены на место... Если над стойкой портье не будет кронштейна для
телевизора... Я... Я
вам...
Он побагровел и закашлялся.
- Понятно, - тихо и буднично сказал Першинин. - Всем: вольно, разойдись.
Через пятнадцать
минут - шмон по всему отелю. Урою, падлы.
И через полчаса мы уже тихо грузились в автобус. Никто из гостиничной
прислуги не вышел нас
провожать. Да мы и не расстраивались - нас ждала Родина.
Обратная дорога не была омрачена никакими неприятностями. В самолете мы
летели одни -
поэтому экипаж всю дорогу наслаждался нашим концертом. Летя над ночной Европой,
наш
старенький "Ту-134" громыхал то "Прощанием Славянки", то "Венским вальсом", а то
и "Маршем
ВВС"...
После посадки командир корабля тепло поблагодарил нас за доставленное
удовольствие и
сообщил, что впервые за двадцать лет полетов на его воздушном судне было выпито
все, что
являлось жидкостью (за исключением топлива - за что нам отдельное спасибо).
Мы тихо вернулись в родной город и продолжали тихо служить своему Отечеству,
хотя оно нас
особенно не баловало...
А в качестве постскриптума, я должен рассказать последнюю историю. Через
несколько дней
после приезда я отксерокопировал ноты нашего гимна и, сопроводив их письмом,
отправил Нилу
Ивановичу, в Кале. После чего начисто забыл про всю эту историю, тем более что
нас вновь собрали
вместе - готовиться к концертам в филармонии.
А через две недели у меня в квартире зазвонил телефон. Меня просили
подъехать в консульство
Франции, чтобы забрать небольшую посылку. Я заехал туда перед репетицией. Мне
вручили
громадную коробку, в которой лежал роскошный музыкальный центр и записка с одним
словом:
"СПАСИБО!". Я слабо сопротивлялся, говорил, что это слишком дорогой подарок, на
что работница
консульства сказала мне, что Нил Иванович - один из самых богатых людей Франции,
и если для
него что-то и "дорого", так это, возможно, та фабрика, на которой делают эти
музыкальные центры...
Вместе с этим сокровищем я и притащился на репетицию. И знаете, что хором
сказали мои
коллеги? Правильно: "Яблоко в пустыне!"
БАЙКИ БИБЛИОТЕЧНЫЕ
Байки из Публички
Я наблюдал за ним уже несколько минут. Старик стоял на краю тротуара и
голосовал. Он делал
это как-то робко, неуверенно, даже - застенчиво. В нем определенно чувствовалось
отсутствие
привычки ездить на такси. Он был из тех, кто всю жизнь пользовался общественным
транспортом и
жил на зарплату. В нем чувствовалась старомодность... особенная петербургская
интеллигентская
старомодность... Или старомодная интеллигентность? Некий вымирающий вид, который
пора бы уже
занести в Красную книгу. Но Красную книгу для людей еще не завели. И, очевидно,
никогда не
заведут.
Старик голосовал, но никто - ни таксисты, ни ушлые частники - не
останавливался. У них
замечательно развит нюх на деньги... старик в этом плане никакого интереса не
представлял.
Машины ехали мимо. У ног старика стояли два разновеликих тючка, обвязанных
шпагатом поверх
оберточной бумаги... Я посмотрел на часы: человек, которого я ждал, опаздывал
уже более чем на
десять минут. Ладно, решил я, жду еще четыре минуты и уезжаю.
Пошел дождь. Первые капли упали на запыленное ветровое стекло, на капот, на
асфальт. И вот
тут... тут произошло самое неожиданное. Улица наполнилась раскрывающимися
зонтами. И старик
тоже раскрыл зонт. Он раскрыл старый, черный, вытертый по спицам до белизны
зонт... над своими
тюками. Дождь мгновенно набрал силу, крупные, как картечь, капли лопались на
асфальте. Старик
стоял посреди водяного вихря с непокрытой головой и прикрывал зонтом тюки. Я
пустил движок,
включил "дворники" и подъехал к нему. Перегнулся и распахнул правую дверцу:
- Садитесь.
Он встрепенулся, просунул голову в проем двери и сказал:
- У меня есть только десять рублей, а мне нужно ехать...
- Да садитесь же... потом разберемся.
Дождь молотил, старик суетился, пытаясь подхватить одновременно и зонт, и
оба тючка...
ничего не получалось. Я обозвал себя собесом, ругнулся и вылез из салона.
- Давайте закинем их на заднее сиденье.
- Позвольте, - сказал старикан, - позвольте... как же - закинем? Это же -
книги!
"Хорошо хоть не бомбы", - пробормотал я, размещая тючки на заднем сиденье
"Нивы". Старик
неловко сел рядом.
- Куда вам нужно? - спросил я.
- Понимаете ли, молодой человек... я несколько стеснен в финансовом
отношении, но ситуация
складывается таким образом... Вы понимаете - книги.
- Ничего, - перебил я, мысленно ругая себя за альтруизм, - машина
государственная, бензин
левый. Хватит вашей десятки. Куда едем-то?
- Мне нужно на Петроградскую.
Ну слава Богу... не совсем по дороге, но всяко лучше, чем в Купчино или в
Автово. Я включил
левый поворот, пропустил какого-то гонщика на "ауди", и мы поехали. Шел весенний
дождь,
"дворники" гоняли воду по лобовому стеклу, у меня сорвалась важная встреча с
опером из
"убойного" отдела. Рядом сидел незнакомый старикан, представитель вымирающего
вида.
- Будем знакомы: Виталий Моисеевич Хилькевич.
- Весьма приятно, - ответил я и представился.
- А по батюшке? - осведомился Хилькевич.
- Называйте по имени.
- Ну... как вам будет угодно. Ваш возраст дает вам это преимущество.
Представитель вымирающего вида посмотрел на заднее сиденье, где лежали его
книги. Он делал
это уже не в первый раз. Наткнулся взглядом на том "Арестанта". Я прихватил его
с собой, чтобы
презентовать оперу-"убойщику"... да не пришлось.
- Вы, - спросил Хилькевич, - такого рода литературу читаете?
"Хуже, - мог бы ответить я. - Много хуже. Я сам "такого рода литературу" и
пишу".
- Да, - ответил я. - При случае почитываю... А у вас что за книги?
- О, молодой человек! У меня замечательные книги.
Ах, как он произносил слово "КНИГИ". Как замечательно он произносил это
слово. Я уже
понял, что не зря согласился подвезти старика.
- Им, знаете ли, цены нет, - продолжал Хилькевич.
Тут уж я не выдержал.
- Послушайте, Виталий Моисеевич, вы отдаете себе отчет, что вы говорите?
- Разумеется, - ответил Хилькевич и посмотрел на меня с недоумением.
- "Разумеется!.." Вы сели в машину к незнакомому человеку и рассказываете
ему о бесценных
книгах. Вы знаете, чем такие поездки иногда кончаются?
- А-а... вот вы о чем! Да, я предполагаю.... Но вы же порядочный человек.
- Ну ясен перец.
- Простите?
- Все понятно, Виталий Моисеевич.
Я собрался прочитать старику маленькую лекцию о судьбах беспечных
коллекционеров, но не
пришлось - мы приехали. Мы остановились возле мрачного старинного здания, я
помог Хилькевичу
выгрузить его бесценный груз, пресек попытку всучить мне червонец и собрался
уезжать. И я уехал
бы, если бы не заметил вдруг его тоскливый взгляд, брошенный на верхние этажи
дома. Все ясно,
подумал я и спросил:
- Какой этаж?
- Пятый, - ответил он растерянно.
- А лифта, конечно, нет.
- Есть... но он, знаете ли, не работает.
Я запер машину и взял у Виталия Моисеевича тючки с книгами. Пятый этаж в
этом доме
оказался на уровне седьмого в новых домах. Пока мы карабкались, Хилькевич дважды
отдыхал...
Наконец мы остановились перед дверью квартиры, обитой черным дерматином.
Наверное, мне
нужно было положить тючки с книгами на пол и уйти. Но что-то меня удерживало.
Хилькевич
повозился с ключами... дверь распахнулась, и я увидел... стену. Стену, от пола
до потолка
уставленную книгами. Я вошел вслед за стариком.
- И всю жизнь в Публичке?
- Всю жизнь, за исключением трех лет военных.
- Понятно, Виталий Моисеевич... эвакуация.
- Э-э, нет, молодой человек, - фронт. Я - снайпер. За мной двадцать восемь
фашистов
числится. Целый взвод.
Видимо, на моем лице отразилось изумление. Хилькевич подмигнул и сказал:
- Ну, ясен перец? - И рассмеялся.
Мы сидели в крохотной кухне, пили чай. Мы разговаривали уже часа три, за
окном стемнело,
шел дождь. Мне было очень хорошо в этой квартире, наполненной книгами...
- ...Да, всю жизнь в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Кстати,
она вполне
могла бы носить имя Сталина. Говорят, что, когда Иосиф Виссарионович узнал, что
библиотека
"безыменная", он выразил недоумение. А недоумение вождя - это, знаете ли, оччень
скверно. От
недоумения до выводов всего один шаг. А уж выводы-то известно каковы могут
быть... Вождь
нахмурил брови, пыхнул трубкой... собравшиеся замерли. Но тут кто-то из
подхалимов затеял
лизнуть... предложил назвать Публичку именем "нашего дорогого товарища Сталина".
Идея,
разумеется, всем показалась грандиозной. Но великий вождь снова пыхнул трубкой,
расправил брови
и возразил: "Пачиму Сталина? Есть и другие харошии писатели. Салтыков-Щедрин,
например".
Виталий Моисеевич отхлебнул остывшего жиденького чая и продолжил:
- За это Иосифу Виссарионовичу спасибо. Хотя за все остальное... Библиотека
в те годы
огромные потери понесла. Огромные! Чего стоит один только "Синайский кодекс".
Это же
древнейший библейский памятник - четвертый век! Бог мой, четвертый век! До того
как "Кодекс"
попал к нам, он долгое время хранился в монастыре святой Екатерины на горе
Синай. А нынче
хранится в библиотеке Британского музея. Для нас это невосполнимая потеря. Да,
продали
"Синайский кодекс" британцам за сто тысяч фунтов стерлингов. Советскому Союзу
требовалась
валюта. Валюта, знаете ли... Англичане собрали деньги по подписке и в 1933 году
купили у
советского правительства эту бесценную рукопись. Так-то вот, сударь... Вообще, с
партийными и
номенклатурными работниками у Библиотеки отношения весьма непростые...
- Вы, Виталий Моисеевич, хотите сказать: у персонала...
- Да нет же, голубчик... У Библиотеки! Библиотека наша - живой организм...
Это ведь не
здания, не люди и даже не книги. Это разум, воплощенный в камне и в бумаге, но
он живет своей
жизнью, дышит, любит, негодует... Я с ней часто разговариваю.
- С кем - с ней? - спросил я, глядя в блестящие молодые глаза старика.
- Ну ясен перец, с кем... с Библиотекой.
Возможно, старикан все-таки с приветом, подумал я осторожно. Многие
увлекающиеся люди
несколько неадекватно реагируют на предмет своего увлечения. Я знавал одного
офицера спецназа,
который почти боготворил АКМ. Тогда это меня почему-то не удивляло.
- ...Я разговариваю с ней.
- И она... отвечает?
- Разумеется. Вы бывали в нашей Библиотеке?
- Бывал, - ответил я и вспомнил, как однажды попал на экскурсию в старый
книжный фонд, в
знаменитый "круглый зал" хранилища. Казалось... - казалось ли? - но купол его
был наполнен
энергией... Не знаю, как это назвать... В нем, бесспорно, происходило нечто...
Какое-то движение...
Вихрь. Шелест. Шепот'
- Да, - кивнул головой Хилькевич. - Да, вы правильно поняли.
А ведь я не сказал ничего, кроме: "бывал".
- Вы правильно поняли. Но все гораздо сложнее... Боюсь, я не смогу вам этого
передать... Она
ведь не всякий день разговаривает. И не со всеми. Но коли она вас приняла... вы
услышите голоса.
Да, вы обязательно услышите голоса. Вы знаете, как скрипят по вечерам старинные
шкафы в отделе
рукописей? О, как они скрипят!.. Молчаливые днем, они пробуждаются к вечеру. А
уж ночью!
Ночью их музыка бывает порой невыносима. "Жизнь есть трагедия, ура!" -
воскликнул незадолго
перед смертью великий Бетховен... Невидимый ночной дирижер взмахивает палочкой:
жизнь есть
трагедия, ура!
Хилькевич замолчал, посмотрел в сырую тьму за окном и спустя несколько
секунд сказал:
- Особенно сильно шкафы скрипели в одну из осенних ночей... Когда я вплотную
приблизился
к разгадке десятой главы "Евгения Онегина".
- А что, вы думаете, есть десятая глава?
- А вы думаете иначе? - быстро спросил он.
Я смешался, промолчал.
- Я даже знаю, где она лежит, - добавил книжный червь.
- Виталий Моисеевич! Вы понимаете, что...
- Я все, молодой человек, понимаю.. Еще не время. Шкафы в ту ночь скрипели
на все лады.
Кажется, они даже двигались... Впрочем, не знаю. Не уверен. Но я понял, где она
лежит. Шкафы
бушевали... о, как они бушевали!
- И? - воскликнул я, когда Хилькевич замолчал.
- И я потерял сознание. И понял - еще не время.
Потом мы сидели молча. Я не знал, как относиться к сказанному старым
снайпером-книжником.
Мистика, чертовщина... Я не знал, как относиться к сказанному, но я уже верил.
- А нуте-с, сударь, еще чайку поставим, - сказал Хилькевич. Вспыхнул газ под
древним
чайником. Языки голубого пламени ударили в медное дно.
- Библиотека жива и настроена к нам, книжным червям, вполне благожелательно.
Потерялась
книжка - так попроси Библиотеку, она отдаст.
- Как же вы ее просите?
- О, здесь у каждого своя метода... Всяк ищет "потеряшек" по-своему. Но
общий-то способ
известен и не нов. К ножке стула привязывают веревочку, дергают и произносят:
"Черт, черт,
поиграй и обратно отдай".
- Виталий Моисеевич! Да вы смеетесь надо мной.
- Помилуйте, молодой человек, не имею такой привычки, - ответил серьезно
Хилькевич.
Глаза, правда, задорно блеснули. - Мне однажды нужно было найти немецкий
искусствоведческий
альманах начала века... Провожу обычную процедуру: черт, черт, поиграй... дергаю
за веревочку! И
- представьте себе - со шкафа мне на голову падает книга. Пребольно! Беру в руки
- он! Он -
нужный мне альманах "Kimst". Вот так. И не было ни одного случая, чтобы книга не
нашлась. Ясен
перец?
- Перец, Виталий Моисеевич, ясен, но...
- Ежели книга похищена, а такое, к сожалению, бывает, тогда, разумеется,
метод бессилен...
Читатель не всегда разборчив и порядочен. Вот, например, Шамиль...
- Простите, какой Шамиль?
- Ну, не Басаев же... Шамиль в бытность свою взял в Библиотеке Коран и увез.
И до сих пор не
вернул. А в отделе национальной литературы его портрет повесили. Один из наших
сотрудников
увидел и возмутился: "Что же это вы нашего должника-то здесь повесили?" Впрочем,
эта история
прошлая... нынче необсуждаемая. История, сама ставшая достоянием истории.
Сегодняшний
читатель иной... Иногда оригинален до крайности. Да я вам сейчас кое-что покажу.
Хилькевич встал и вышел. Вернулся он минуты через три и положил на стол
фотографию. С
черно-белого снимка призывно улыбалась... обнаженная женщина. Она была молода,
красива и,
несомненно, развратна... Но хороша! Весьма хороша.
- Что это, Виталий Моисеевич? На старинные инкунабулы не очень похоже...
- Точно не похоже, - ответил библиотекарь. - Das ist eine Leserin*.
* Это одна читательница (нем.).
Я снова посмотрел на фото... хороша!
- Однако что же это означает?
- Об этом нужно спросить у нее. Но не спросишь, перестала посещать нашу
Библиотеку сия
особа. А в те времена, когда посещала, всякий раз "забывала" в столе свои фото в
стиле ню. Вот -
оставил один снимок на память... Но это из области курьезов, как, например,
случай в журнальном
фонде еще в шестидесятые годы. В ту пору выдача журналов осуществлялась сразу же
по
читательскому требованию. И - представьте себе такую сцену: зал, тишина,
читатели... Голос
библиографа Зюзиной, строгий и серьезный: "Кто заказывал журнал "Мудак"?"
Тишина. Шок у
нашей высококультурной публики. Матерщина в Библиотеке?.. А наш славный
библиограф
повторяет: "Кто заказывал журнал "Мудак"?" В ответ ей раздается робкий голос:
"Я... я заказывал
журнал "Чудак"". Вообще, доложу я ва
...Поділитися у соцмережах
