Жанр: Юмор
Байки служивых людей
...арку,
те вроде не
против. Пошли в нижний, там Леха одну за бас прихватил, а та ему как даст в рыло
с размаху!
Я даже вспотел от напряжения. Рядом стоит матрос - альтист Меря. Видит, как
я мучаюсь, и
говорит:
- После построения хиляем в Ленинскую комнату.
- Зачем? - пугаюсь я. Все-таки "Сто дней до приказа" только что прочитал,
"дедушек" боюсь
до смерти...
- Не очкуй, - говорит. - Учиться будем.
После построения идем с ним, садимся. Он достает записную книжку и сует мне:
- На, переписывай...
Я смотрю на заляпанную страницу и ахаю: там настоящий словарь.
- Давай-давай, - покровительственно говорит Меря, - ты тут без этого не
человек.
Перепишешь, выучишь, будешь сдавать.
Я пробегаю глазами несколько первых слов: "Бас - сиська. Берлять - есть,
жрать. Бэйная -
здоровенная, большая..." - и ошеломленно киваю.
Потом, через несколько месяцев, когда я уже довольно свободно разговаривал
на военнооркестровом
сленге, я даже находил удовольствие в этимологии некоторых слов. Ну
например,
"бэйная" и "эсная" - от разновидностей духовых инструментов: скажем, туба может
быть "бэйной"
- настраиваемой на си-бемоль (буквенное обозначение си-бемоль - латинское "В"),
а может -
"эсной", то есть настраиваемой на ми-бемоль (латинское обозначение "Es").
"Бэшка" или "бэйная"
туба по размеру больше чем "эска" - отсюда и такие слова в сленге.
А вышеописанный разговор после зубрежки по "разговорнику" доброго Мери, я бы
перевел так:
"Вчера два сверхсрочника в пивняк заползли... Там две девушки сидят - одна
здоровая такая, а
вторая совсем мелкая... Ну покурили*, взяли пива, попробовали - моча какая-то...
Поболтали с
девчонками - а те говорят, что тут и еду размешивают. Ну, предложили им погулять
по парку, те
вроде не против. Пошли в нижний парк, там Леха одну за грудь прихватил**, а та
ему как даст в
рыло с размаху!.."
* Тоже замечательная этимология глагола "Пофаить" неведомыми путями
произошло от
английского "Fire" - огонь.
** Кстати "прихватить" чаще может патруль. "Прихват", соответственно -
попытка подловить
на чем-то неуставном, запрещенном.
Одна из самых больших странностей в поведении военных музыкантов - их,
собственно,
"военность". Возьмем отношение к форме: что вы скажете, увидев, как
интеллигентный человек,
студент консерватории старательно наглаживает на форменке "складку борзости" или
сгибает "краб"
на бескозырке так, что его становится легче рассмотреть в профиль, нежели в фас?
Как вы
отреагируете на то, что после экзамена, скажем, по дирижированию, эта умница
несется в воинское
ателье и устраивает там портнихе скандал: мол, клеш слишком маленький, не по
выслуге, и теперь
его "в команде" засмеют? И как вам понравится, что этот самый юноша, который
вот-вот сядет в
оркестровую яму Мариинки, покупает за сумасшедшие деньги у какого-то дембеля из
кадровой роты
бескозырку-таблетку - такую крохотную, что она едва держится на его стриженом
затылке...
Это необъяснимо. Как и дедовщина в оркестре. Тем не менее она есть, хоть и
не такая, как,
скажем, на корабле или в стройбате...
На первую ночевку я явился ни жив ни мертв. Начальник в этот день строго
сказал мне, что его
следует называть не "Александр Иванович", а "товарищ старший лейтенант". И что
хватит мне
таскаться на ночь домой, а пора начинать служить. И чтоб в двадцать два тридцать
я, как штык, был
в команде. И я обреченно кивнул.
"На баночке" (то есть дежурным) в этот вечер стоял Меря. Он лениво посмотрел
на меня и
сказал:
- Ну что, чувачок, будем глазки строить или спать?
- Спать, - покорно соглашаюсь я.
- Как? - удивляется Меря. - А кто приборочку будет делать генеральную, а?
- Кочумай, Меря! - вступается за меня проходящий мимо Фалишкин. И не успеваю
я
проникнуться к нему благодарностью, как он добавляет: - Пусть лучше спит. А то
сейчас со страху
обоссытся!
Видно, на лице у меня написано, что я боюсь. А боюсь я, потому что,
повторяю, как раз перед
этим прочел "Сто дней до приказа". И испытывать на себе все эти ужасы мне вовсе
не хочется.
Стою я, как идиот, посреди кубрика и не знаю, что мне делать - все спокойно
ко сну готовятся,
топают в гальюн в одних трусах, белье расправляют, а я даже не знаю, где моя
койка. На всякий
случай стал я раздеваться и складывать одежду в свободный рундук.
Наконец ко мне подходят два угрожающего вида дембеля.
- Что, растерялся? - неожиданно ласково спрашивает Сэм, командир отделения.
- Ага, - чуть ли не всхлипываю я.
- Тогда - на! - цедит Ришат, который в считанные дни должен "дембельнутъся".
В моих руках оказывается ремень с новенькой бляхой.
- Почисти быстренько, сынок, и давай спать ложись, - Сэм зевает и
направляется к койке.
- Не буду, - говорю я и удивляюсь собственному кретинизму.
Сэм останавливается.
- Не будешь?! - изумляется Ришат. - Почему?
- Потому что если я сегодня это почищу, то завтра буду чистить гальюн зубной
щеткой. А я не
хочу, - я чувствую себя очень храбрым, но уже покойником.
- Во мудак! - говорит Сэм, переглянувшись с Ришатом. - У нас ведь и гальюнато
своего
нет, кто ж тебя чистить-то его пошлет. Ты где этого набрался?
- Все равно не буду! - Я уже практически ничего не соображаю от страха и
несу всякую
околесицу: - Я вот что вам скажу: хотите меня бить (они снова переглянулись) -
бейте, но учтите:
если я до чьего-нибудь горла доберусь - не отпущу.
- Ты это... - Ришат с трудом выдергивает из моих немеющих рук ремень. - Не
осли! Бляху
почисти и спать ложись, душитель. Кто тебя тут бить станет, кому ты нужен-то на
х...й? Хотя,
конечно, если не почистишь - будут проблемы.
- Ну! - подтверждает Сэм. - Сам же летёха тебе и впердолит по самые
гланды...
- Летёха?.. - теряюсь я (летёхой называли начальника, причем даже потом,
когда он
дослужился до капитана). - Врешь, он дедовщины не допустит!
- Ну точно мудак! - сплевывает Ришат и, махнув рукой, отправляется спать.
Сэм тоже уходит, а я остаюсь один посреди чужого и страшного кубрика. Когда
все наконец
укладываются, я выбираю себе свободную койку и, быстро расправив влажное белье,
бегу к стеллажу
с музыкальными инструментами. Там, дрожа от предчувствия беды, я выбираю себе
самую тяжелую
дюралевую подставку от большой тарелки, которая в сложенном состоянии похожа на
дубинку, и
юркаю с ней в обнимку под одеяло.
Сжимая подставку, я жду злющих дембелей, которые вот-вот придут меня бить. Я
уверен, что не
засну всю ночь, и тут же отрубаюсь.
Просыпаюсь я оттого, что понимаю: надо мной склонилась чья-то стриженая
башка. Сразу все
вспомнив, я вцепляюсь в шею нависшему надо мной и изо всех сил принимаюсь ее
сжимать.
Раздается свистящий хрип:
- Ты что?! Отпусти, сука!!!
Но я со страху все сильнее сжимаю пальцы. Хрип переходит в визг, потом в
кашель, и, наконец,
я получаю страшный удар в глаз. Руки мои непроизвольно разжимаются, и я куда-то
проваливаюсь.
Последнее, что я слышу, - мой внутренний голос, который издевательски
интересуется:
- Что же ты, лопух, про подставку-то забыл? Эх...
Прихожу в себя очень быстро - Фалишкин поливает меня из чайника, громко
смеясь. В кубрике
горит свет, на койке напротив - всхлипывающий Меря держится за шею. Вокруг него
стоят все
остальные и покатываются со смеху.
- Ты что, ебанулся?! - орет Меря. - Ты чего на людей-то бросаешься?
- Скажи спасибо, что он тебя этой хуевиной не ебнул! - гоготал Фаля,
показывая на
подставку.
Я ничего не понимаю, и у меня очень саднит глаз... Все до конца выясняется
только на
следующий день. На утреннем осмотре Меря рассказывает начальнику страшную
историю о том, как
ночью он услышал мои крики. Выяснив, что я кричу во сне, он решил разбудить
меня, чтобы я, в
свою очередь, не перебудил всю команду. Но оказалось, что я не только не спал,
но и поджидал его с
целью нападения... В результате он был вынужден применить силу, что его и спасло
от неминуемой
смерти. Понизив голос, Меря советует начальнику как можно скорее избавиться от
"этого психа",
поскольку теперь за порядок в оркестре лично он не даст и ломаного гроша.
Начальник безмерно удивлен. Поэтому он задает очень важный вопрос:
- Ну а почему у него бляха не почищена?
- Так товарищ старший лейтенант! - выходит из строя Сэм. - Я ему вчера
пятнадцать раз
сказал, чтобы почистил, а он - не буду! Вот и Ришат подтвердит...
Взгляд начальника становится зловещим. Он смотрит на меня, как на
диверсанта, обманным
путем проникшего в секретное хранилище. "Так вот вы какой, воспитанник
Барковский", -
казалось, говорят его серые бдительные глаза.
- Так это была моя бляха? - упавшим голосом спрашиваю я.
- А чья, шизила?! - возмущенно кричит Ришат и выразительно смотрит на
начальника.
Мне становится намного легче. Несмотря на то что начальник приказывает мне
отдраить
Ленинскую комнату.
А вечером я - само дружелюбие. Сэм заглядывает в каптерку и, одобрительно
посмотрев, как я
надраиваю свою бляху пастой ГОИ, кидает мне еще два ремня с плоскими
"дембельскими" бляхами:
- Хорошо у тебя получается... Наши тоже почисть!
Есть, конечно, люди, которые воспринимают службу всего лишь как неизбежное
зло. Которое
рано или поздно кончится, как зубная боль. Им приходится сложней всего - ведь
они искренне не
понимают, зачем им вся эта военная премудрость, если они - Музыканты. Поэтому
среди них -
либо "Швейки", либо откровенные "тормоза".
В нашем оркестре таким Швейком был трубач Саша Соколовник. Саня был очень
хорошим
трубачом, солистом. И в армию он попал только потому, что на беду свою был
здоров. К тому же он
учился в консерватории, а это учебное заведение военной кафедрой не обладало.
Сашина мама нашла
нашего начальника совершенно случайно, познакомилась с ним в совершенно
неофициальной
обстановке и потому считала его чем-то вроде приятеля. Мучая его звонками и
просьбами "поберечь
Санечку", она в конце концов довела начальника до совершенного бешенства, и он
стал прятаться от
нее, как черт от ладана.
Однажды Саня в три часа ночи появился перед рубкой дежурного по училищу в
столбе лунного
света. Он был в домашних шлепанцах, парадной форме и теплом махровом шарфике.
Сипло спросив
у онемевшего от такой наглости капитана первого ранга: "Простите, вы не
подскажете, где тут
выход? А то я заболел и мне срочно надо домой!", Саня ужасно недоумевал, почему
злой кап-раз
бросился звонить начальнику домой и требовать его немедленного прибытия в
училище, да и вообще
вел себя грубо и устроил целый скандал...
В другой раз Саня забрался в самый дальний угол нашего здания, чтобы как
следует "подуть
длинные ноты". В результате оркестр убыл без него в Москву на Всесоюзный
конкурс, а его в
течение двух суток искала комендатура. И нашла дома. Куда он отправился, поняв,
что его забыли.
Он попадался всем патрулям, категорически забывал отдавать честь старшим по
званию, зато
отдавал ее всем встречным милиционерам и железнодорожникам, надевал под шинель
яркие
шарфики и засыпал на любом дежурстве. Зато он был классным трубачом и солировал
на всех
концертах.
К оркестрам везде относятся по-разному. Большая часть офицеров недолюбливает
музыкантов -
они никак не могут представить себе, что перед ними - военные. Поэтому "дрючить
оркестрантов"
- любимая забава множества молодых офицеров. Со временем они все равно понимают,
что
военные музыканты - необходимое зло, их уже не переделаешь и легче просто не
обращать на них
внимания.
Гораздо труднее было общаться со старшими офицерами, которые были уверены,
что понимают
в музыке не хуже нашего, особенно в музыке военной, особенно потому, что они
старше по званию.
Никогда не забуду свой первый "переход на обед", который я должен был
обеспечивать в
одиночку - оркестр был на какой-то игре.
Я ужасно волновался, что не смогу держать темп, поэтому специально
подготовился: повесил на
ремень барабана электронные часы, которые мигали как раз в нужном темпе - 120
шагов в минуту,
как и написано в Уставе.
Уставившись на часы, я так и отбарабанил весь переход, не заметив, что надо
мной уже давно
нависает полковник Амирханян - начальник строевого отдела. Дождавшись, пока я
закончу, он
рявкнул мне прямо в ухо:
- Ты что, сынок, Устав не читал?!
- Почему? - опешил я.
- А потому что слишком быстро играешь!!!
- Я, товарищ полковник, играю как раз по Уставу! - обиделся я. - Вот видите
часы?..
- Чего?! - взвился Амирханян. - Да я двадцать лет в армии! И ты мне будешь
говорить, что я
не знаю, что такое сто двадцать шагов в минуту?!
- А я десять лет музыкой занимаюсь... - пролепетал я. - Вот же часы...
- Засунь себе в жопу свои часы!!! - заорал полковник и поволок меня в отдел.
Оттуда меня забрал начальник. Утирая пот после выволочки, которую ему
устроил нач-строй, он
сказал мне золотые слова:
- Он прав!
- Да как же, Александр Иванович?! Я же по часам... сто двадцать!..
- Ты в армии, Паша. И поэтому он прав, потому что он полковник. А ты -
говно. И я пока что
тоже...
А этот полковник, как потом оказалось, очень на самом деле оркестры любил.
Когда он служил
командиром полка морской пехоты на Дальнем Востоке, его музыканты были
привилегированной
кастой - все они имели квартиры и хорошие ставки. Главной их службой было вот
что: по первому
приказанию они мгновенно выстраивались на плацу в парадной форме и ждали. В
центр плаца
выносили резное кресло и столик. На столике стояла бутылка армянского коньяку и
блюдце с тонко
нарезанным лимоном. Амирханян садился в кресло и, попивая коньячок, часами
наслаждался
армянскими маршами в исполнении его любимцев. Вот такая любовь.
Прослужил я в оркестре 5 лет без малого. Многое, конечно, за это время
случалось, и баек я
слышал немерено. А некоторые могу и про себя рассказать.
Байки про "жмуры"
"Тяжела и неказиста жизнь военного артиста", - любил говаривать наш старшина
по прозвищу
Гнус. Гнусом его прозвали лет за триста до моего прихода в оркестр - то, что
вылетало из его уст
или раструба его трубы, - было одинаково гнусаво. "Дю-дю-дю..." - скворчал он на
утреннем
осмотре. "Зю-зю-зю..." - зудел он, исполняя партию третьей трубы. И где бы это
ни происходило -
все одинаково морщились. Но мужик он был с юмором, и вообще-то все его любили. А
когда он
умер, на Старо-Петергофском кладбище собрался самый большой похоронный оркестр*
- человек
двести, не меньше. И, глотая слезы, играли изумительно, слаженно - самые
красивые печальные
мелодии...
* Сам Гнус, а вообще-то Олег Иванович называл траурные оркестры не иначе как
"Жмур-трест".
Впрочем, так их называли все старые музыканты. Наш следующий старшина - Олег
Николаевич по
прозвищу Лысый - звал похоронные коллективы более изощренно "Жопкин хор".
Но это, честно сказать, был очень редкий случай. Потому что обеспечение
похорон, а иначе
"жмуров" - одна из самых рядовых и рутинных обязанностей военных оркестров. А
любая рутина
чувства в конце концов убивает. Если ты на этих "жмурах" раза два в неделю
"лабаешь", то и
"слезиться" рано или поздно перестанешь, и вообще к человеческому горю
привыкнешь.
Я на первый "жмур" попал сразу же, чуть ли не в первый день службы. Хоронили
тогда какогото
молодого капитан-лейтенанта, погиб он в автокатастрофе, жена молоденькая
осталась с грудным
ребенком на руках... Страшно, в общем. Все рыдают, цветов море. Чувствую - слеза
наворачивается. И с изумлением слышу, как в оркестре кто-то анекдоты травит,
кто-то хихикает, а
кто-то чавкает захваченным с камбуза перед выездом бутербродом. Пододвигаюсь к
своему
"наставнику" Сереге Фалишкину, который разворачивает на большом барабане два
громадных куска
хлеба с солью:
- Серега, как ты можешь?..
Фаля пихает в рот хлеб и с трудом выговаривает:
- А... Привыкнешь.
Ко мне подходит старшина и говорит:
- Ну что, сынок. Правила знаешь?
- Какие?.. - робею я.
Гнус недоуменно смотрит на Фалю. Тот виновато жует, пожимая плечами. Гнус
сдвигает брови:
- Ты сегодня дневальный по оркестру, мудила?
- Я...
- Ну и иди... - Он кивает на гроб.
- Куда?
- К е... матери! Вот куда! - брызжет слюной старшина. - Раз дневальный,
значит- целуешь
покойника от оркестра.
Я холодею. Смотрю на Фалю, на ребят, пытаюсь понять - не шутка ли. Все
абсолютно
серьезны, некоторые смотрят сочувственно. Ноги становятся ватными.
- Не... Не пойду, - выдавливаю я из себя.
- Чего?! - Гнус, кажется, меня сейчас разорвет. - Ах ты сука! Позорить нас
собрался перед
командованием?
Я смотрю на читающего речь перед гробом начальника факультета. Мне кажется,
что он строго
нахмурился в мою сторону. На слабеющих ногах я делаю несколько шагов в сторону
покойника.
Меря сочувственно шепчет:
- Да не ссы, чмокнешь разок в бумажку...
Я, схватившись от ужаса за свой барабан, на негнущихся ногах иду к гробу. На
меня с
недоумением смотрят родственники погибшего. За моей спиной кто-то, не выдержав,
прыскает. Я
уже понимаю, что это розыгрыш, и собираюсь развернуться, но встречаюсь глазами с
заплаканной
молоденькой вдовой. Она прижимает к себе грудную девочку и вся сжимается при
моем
приближении. Я краснею как рак и неожиданно выдавливаю:
- Примите, пожалуйста, соболезнования от оркестра. И... держитесь.
Она кивает, и я топаю в строй. Меря, оскалившись, хлопает меня по плечу. Все
удовлетворенно
хихикают, а Фаля шепчет:
- А Маркуша, осел, пошел и взасос прям жмурика! Что было...
Тут старшина вскидывает руки и шипит:
- Ну вы, жопы! Третий номер из-за такта...
Все траурные марши расписаны в отдельную нотную книжечку под номерами. Самый
знаменитый - Шопена, значился девятым. С ним была связана одна история.
Надо сказать, что численность "жмур-трестов" ни в каких уставах не
определена. Поэтому
обычно на похороны выезжает дружный коллектив воспитонов и тех, кто не успел
отмазаться.
Иногда траурные марши исполняются самым причудливым составом, например: труба,
валторна,
туба и тарелки. Это если четверо поехали. А может, и так: туба, две трубы,
тромбон, малый барабан
и кларнет. А может, и... Впрочем, может быть как угодно - сам я однажды с
Фалишкиным выезжал
на жмура вдвоем: с тарелками и малым барабаном. Надо было видеть наши скорбные
рожи, когда я
бил дробь, а Фаля время от времени трагически хлобыстал тарелками...
Так вот однажды поехали мы на "жмур" аж вдесятером. Старшим был старшина
Жевченко, по
прозвищу Лысый. Он был интеллигентом, потому как когда-то заканчивал музыкальное
училище,
играл первого кларнета и носил очки. Взял он сослепу в библиотеке не тот
чемоданчик с нотами, и, в
результате, оказались мы на кладбище с нотами развлекательного концертного
репертуара. И это бы
еще было ничего, если бы в нашем "жопкином хоре" были бы старослужащие кроме
меня, Фали и
тубиста Кириллова. Те бы и наизусть слабали. А тогда, как на грех, поехали одни
салабоны - без
году неделя в оркестре. Ни одного траурного марша они наизусть не знали.
Встали мы напротив гроба, панихида началась. Кап-три из роты почетного
караула на нас
таращится - чего, мол, застыли? А Лысый, красный как рак, не знает, чего делать.
Фаля ему шепчет:
- Олег Николаич, давайте хоть гимн сыграем'
Лысый отмахивается, лоб хмурит. Потом светлеет и хрипит:
- Открывайте, жопы, девятый номер! Ну, все открывают.
А там - черным по белому: "Танго "Кумпарсита"". Лысый шипит:
- Темп - сорок, смотри на меня!
И начинаем мы тянуть танго "Кумпарсита" в темпе, раз в семьдесят ниже
положенного.
Слышим: и вправду печально получается, чем не траурный марш. Только вот какой-то
явный
диссонанс в басах... Оказывается, Кириллов наш по рефлексу сработал: похороны,
кладбище, сказано
- девятый номер... Ну и ревет он наизусть марш Шопена, поперек всяческим законам
гармонии...
Родственники покойного (все сплошь не ниже капитанов второго ранга) явно
начинают волноваться.
Лысый белеет. Два воспитона-трубача пугаются и пытаются подобрать Шопена на
слух, остальные
тянут "Кумпарситу", как кота за яйца... Фалишкин самозабвенно лупит в тарелки
вообще мимо
какого-нибудь ритма. Караул почетный просто расползается на глазах от еле
сдерживаемого хохота.
Душераздирающе, в общем, получилось. Еле ноги унесли.
А еще как-то раз поехали мы на "халтурку" - хоронить директора птицефабрики.
Ну тут,
понятное дело, поехали одни солисты - "башляют" ведь! Было нас человек
пятнадцать, все как один
преисполнены ответственности, поэтому приехали чуть ли не на час раньше.
Вышли из автобуса покурить-размяться, пока птичники не подъехали. И тут один
сундук
говорит: пошли, мол, я вам одну крутую могилу покажу! Позавчера там цыганского
барона
хоронили, а сегодня уже памятник из черного мрамора взгромоздили. Ну мы и
потащились. Зашли
куда-то на другой конец кладбища. Полюбовались на статую цыганского вождя -
действительно
произведение искусства, со вкусом сделано, профессионально... Возвращаемся -
автобуса нет. И
ладно бы только инструменты-то в нем остались. А процессия скорбящих птичников
тут как тут -
въезжает в ворота...
Трубач Чижик говорит:
- Что у нас собой?
- Вот, - говорит флейтист Паша и достает из внутреннего кармана шинели
флейту-пикколо
размером с небольшую сигару.
- Убери, - цедит Чижик и поворачивается к подошедшему распорядителю. -
Здрасьте!
- Здрасьте, - говорит распорядитель-птичник и подозрительно на нас смотрит.
- Э... Никаких
накладок?
- Никаких, - мотает головой Чижик. - Нет... Никаких.
Затылок его понемногу зеленеет, и на помощь приходит опытный сверхсрочник
Леха Штырев.
Леха обладал двумя неоспоримыми достоинствами: во-первых - мягким бархатным
баритоном,
а во-вторых - необъятных размеров носом. Завораживая собеседников либо первым,
либо (что
чаще) вторым, он, как удав от кролика, всегда добивался всего, чего нужно.
Тем временем гроб с директором уже встает на козлы возле свежевырытой
могилы.
- Видите ли... - вступает Леха. - Произошла небольшая нестыковка. В базе
флота что-то
напутали, и для церемонии прибыл вместо оркестра - хор.
- Хор?! - с ужасом вскрикивает распорядитель.
- Да, хор, - спокойно подтверждает Леха. Чижик закрывает лицо фуражкой. -
Краснознаменный хор имени Жопкина. Мужской...
Распорядитель обреченно всхлипывает. Или это всхлипывает от смеха кто-то из
наших...
Дальше все как в плохой комедии. Строит нас Леха в шеренгу, Паша дает нам
нотку для
настройки из своей свистульки, и поем мы, дураки дурацкие, траурные марши.
Каждый свою
партию. Причем мы с Фалишкиным стараемся, наоборот, свои партии не петь (пойди
спой за барабан
с тарелками), а басить вместо тубы нашего Ленчика, который, несмотря на
выбранный инструмент,
обладает тонюсеньким козлетоном.
"Мастерство в карман не спрячешь", - сказал нам осипший Леха, раздавая
деньги и
жирненьких цыплят после похорон. А мы, жуя, думали: да уж, "тяжела и неказиста
жизнь военного
артиста"...
А автобус в это время тихо стоял в очереди на заправку. Но это уже совсем
другая история.
Байки про слонов
Так вот "тяжела и неказиста"...
Тут все дело еще и в праздниках. С ненавистью глядя на очередной "красный"
день в календаре,
военный музыкант прикидывает, сколько придется вкалывать и как. Есть, например,
такая пытка -
"слон". В переводе - "прохождение торжественным маршем" по улицам города. Пытка
- потому
что на ходу оркестр, не переставая, играет. Этимология тоже понятна: "по улицам
слона водили...".
"Слон" может быть "кровавым" - это когда идти приходится больше двух-трех
километров. И,
соответственно, - "левым". Это когда недалеко. Самый "кровавый слон" для
питерских
оркестрантов существует до сих пор - это прохождение по Невскому проспекту 9
мая. Остальные
"слоны" у каждого оркестра свои, регулярные и не очень - но всегда ненавистные.
Когда "тащишь слона", первое дело - слушать. Барабанщику труднее всего - он
вообще ни на
секунду не замолкает: между маршами, которые играет весь оркестр, барабанщики
бьют строевой
марш, чтобы ритм поддержать и колонну с шагу не сбивать. Чем длиннее "слон", тем
больше паузы
между маршами: духовикам нужен отдых для губ. Так вот о слухе: во-первых, нужно
расслышать,
какой марш дальше исполнять будем, а во-вторых, предупреждение об опасности.
Те, кто во время прохождения по Невскому поближе стояли, слышали наверняка,
как из шеренги
в шеренгу передается резкий выкрик. "Мины!!!". Так вот, если бы кто-то мог бы в
этот момент
посмотреть на оркестровый полк "в фас", то увидел бы, как одна из колонн
неожиданно изгибается и
след в след огибает некий участок проезжей части. В чем дело? А вот в чем: перед
оркестром по
Невскому гарцует конная милиция. То ли специально они своих дромадеров перед
"слоном"
откармливают, то ли бедных лошадок от рева восьмисоттрубного оркестра за спиной
слабит, а только
валит у них из-под хвоста, извините, безостановочно. Прямо на историческую
магистраль и, уж
конечно, непосредственно под сверкающие музыкантские башмаки. Играя на ходу,
музыкант под
ноги смотреть почти не может, вот и приходится передним косить глазами вниз и, в
случае чего,
орать дурным голосом: "Мины!!!". Ну а уж если вляпался кто-то - тут тебе и гогот
и шуточки, а
главное, как отчиститься - из строя не выйти, шаркать посреди оркестра тоже както
неудобно - в
общем, позор и сплошное расстройство.
Был в морском оркестровом батальоне исторический человек - Палыч. Тромбонист
изумительный, большая умница, но, как и положено порядочному "сундуку", -
пропойца и
матерщинник. Невысокий, поджарый, с синими невинными глазами и соломенными
усами, чуть
подкрученными по-гусарски, баб он валил на улицах десятками, как взбесившийся
бульдозер на
просеке. Где он их только не пользовал - в кустах, за ларьками, в тоннеле метро,
за кулисами
театров, прямо в казарме... А уж надраться умудрялся вообще всегда и везде, даже
в самые тяжелые
времена и в самых невероятных ситуациях. Короче, о его похождениях ходили
легенды, которые
"деды" рассказывали на ночь восхищенным воспитонам.
Тащим как-то "слона" по Невскому. Вот уже Дворцовая площадь показалась,
конец мучениям
вроде. Играем повеселее, в голове сладкая мысль бьется: "Ско-ро в у-воль-нение...
Ско-ро все закон-чит-ся
.." В
...Поділитися у соцмережах
