Жанр: Юмор
Избранное (Золотая серии юмора)
...ркальце, скажи, да
всю правду доложи: кто на свете всех милее?.. Зеркало сказало так: "Ну, конечно,
ты - дурак!" М-да!
Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя,
приватизировал мой дом! Тьфу ты!..
Улица - моя! Дома - мои! Окна разинув, стоят магазины! Окна удивляются, что цены
поднимаются! А когда начнут снижаться - люди станут удивляться!
Белеет парус... одинокий, в тумане Боря... голубом... Что ищет он в краю
далеком? Он президент, а тут - дурдом! Ерунда какая-то!
Вспомнил! Вспомнил! Вынесем все! И широкую, ясную грудью дорогу проложим себе,
жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется... ни мне, ни тебе!
Тьфу! Лучше бы не вспоминал!
Непобедимая жизнь
Ночью опять стреляли. Одна пуля залетела на кухню, разбила чашку. Жена сказала:
"Я тебе всегда говорила: не ставь с краю!"
Утром на работу пошел пешком. Трамваи не ходят, потому что провода и рельсы ктото
продал в ближнее зарубежье. В метро живут бомжи. А чтобы поехать на автобусе,
нужно покупать спецталон, где указывается национальность, группа крови,
партийная принадлежность и сексуальные наклонности.
Наш завод наконец освоил выпуск новой продукции: стиральная машина МиГ-29,
кофемолка Т-80 и пылесос Калашникова.
На обед в столовой были щи из крапивы - 15 миллионов, салат из одуванчиков - 5.
Я взял салат. Но в последний раз, потому что от этих салатов лицо у меня
зеленеет, а волосы облетают.
В курилке Апельсинов рассказывал анекдот: "Доктор, почему я икаю?" Врач говорит:
"Это вас еда вспоминает!" Потом долго обсуждали новую секретаршу директора.
Каково же было наше удивление, когда оказалось, что это мужчина! Что любопытно:
каждый курил свои, но дым старался втягивать еще и от соседа. Я держался ближе к
огнетушителю. На прошлой неделе опять из-за неисправной электропроводки сгорели
два города, сошел с рельсов вокзал и затонул полуостров!
Кстати, говорят, что Кремль приватизировал комендант Кремля, теперь в Царь-пушке
коммерческий киоск, а Царь-колокол отремонтировали турки, и теперь он называется
Султан-бубен!
Возможно, это слухи. Вчера жена ходила в ГУМ и видела, что на мавзолее кроме
надписи "Ленин" появились еще "Билайн", "Несквик" и "Пельмени богатырские".
На днях по телевизору выступал проповедник, который утверждает, что конец света
наступит в субботу и спасется только тот, кто успеет перевести на его имя
деньги. По адресу: "Москва, психлечебница, 14".
Возвращаясь с работы, встретил одноклассника. Он теперь в партии Жириновского, и
тот назначил его губернатором Аляски. Одноклассник доволен и собирает теплые
вещи. Я сказал, что они ему пригодятся в любом случае.
У подъезда сидели старушки в противогазах. Рядом стояли два "мерседеса" -
значит, опять к пятилетнему Вовке приехали его приятели. Да, бизнес помолодел.
Пока Вовин папа продавал лес, а мама - себя, Вовка продал их обоих.
В лифте нос к носу столкнулся с соседом, которого разыскивает милиция, - он взял
в банке большую ссуду, половину отдал милиционерам, поэтому они ищут его на
Камчатке.
Дома жена по телефону продавала и покупала сахар. Деньги она тоже получала по
телефону. Это еще ничего - у соседа жена по телефону интимные услуги оказывает.
Говорит: "Вот я расстегиваю у вас пуговицу, другую..." Муж схватил трубку,
кричит: "Застегнись! Выходи на митинг!"
На ужин пили чай из пачки со слоном. Когда я пригляделся, то понял, что человек,
который сидит на слоне, чем-то похож на Черномырдина, а слон - на Гайдара! Забыл
сказать, что чай мы заваривали последний раз год назад, а теперь только доливаем
воду.
Потом смотрели телевизор - шейп-шоп-шоу. Кому-то опять повезло, и он выиграл
большой гамбургер, а вот мужчину, выигравшего "Жигули", жалко, его, вероятно,
убьют на выходе. И преступников, как всегда, не найдут.
Легли спать усталые. Уже засыпая, жена спросила, убрал ли я со стола стакан.
Вставать было неохота, и я сказал, что убрал. Ночью пуля залетела на кухню и
разбила стакан. Утром, подметая осколки, я подумал: когда бьется посуда - к
счастью!
Будь здоров!
РАССКАЗ ТЕАТРОВЕДА
(ИСПОЛНЯЕТ Е. ШИФРИН)
Сегодня я хочу поделиться особенной для меня радостью - вчера хоронили Ефима
Шифрина. Было довольно любопытно. Пришли Виктюк и Маковецкий. Виктюк никак не
мог заплакать... и зарыдал, только когда вспомнил рецензии на свои последние
работы. Маковецкий репетирует у него в новом спектакле. Сюжет незамысловат: в
сумасшедшем доме банный день. Можно представить, как развернется режиссер, если
из одежды у сумасшедших только мыло.
Прибыла примадонна - Алла Борисовна... Сказала Ефиму: "Крепись, дружок! На
Евровидении было хуже!" Илья Резник, а он, конечно, тоже был тут,
незамедлительно выдал экспромт: "Если в зале тишина - больше нету Шифрина!" Помоему,
недурно, впрочем, кто-то тут же сострил: "Если в зале крики "бис!" - на
Резника упал карниз!"
Винокур и Лещенко нагрянули неожиданно, жизнерадостно спели: "Впереди у жизни
только даль - полная надежд любви дорога!" И умчались на концерт в Кремлевский
дворец, где пели вместе с Лужковым, стараясь не попадать в ноты, чтобы не
рассердить мэра.
Жванецкий был со своим портфелем, поэтому все невольно ждали, когда он начнет
читать. Писателю тоже не терпелось, сдерживало лишь подозрение, что один из
присутствующих, а именно - Ефим Шифрин, смеяться не будет.
Роман Карцев, гуляя вдоль гроба, шутил: "Вчера покойники были большие, но по
пять, сегодня маленькие, но по три!"
Ждали Садальского, более известного под колоритным прозвищем Кирпич. И не
напрасно - он вышел к гробу с бумажкой и с присущим ему тактом громко зачитал
меню на поминках. При упоминании деликатесов в зале раздавались аплодисменты, а
вперед выходил человек с ярко выраженной криминальной внешностью и кланялся -
это был спонсор похорон.
Когда в зал вошел Кобзон, все встали. А когда он запел - упали. И многие на
колени.
Регина Дубовицкая подходила к покойному прощаться трижды и каждый раз в новом
платье и с новой прической. И радостно говорила: "Здравствуйте, дорогие мои!"
Евгений Петросян приехал со съемочной группой "Смехопанорамы". Когда включили
телекамеру, он сказал: "Сегодня у нас в гостях - Ефим Шифрин! Мы знали его как
эстрадного артиста, драматического, а теперь нам выпало, я не побоюсь этого
слова, счастье, узнать его как - покойного!"
В фойе пела и плясала Бабкина. От ее топота гроб подпрыгивал. Так что покойного
два раза пришлось укладывать на место, хотя он и кричал: "Не хочу!"
От администрации президента был пресс-секретарь Якушкин, который заявил, что
Ефим Шифрин чувствует себя абсолютно нормально и сегодня утром работал с
документами. После чего зачитал указ президента: посмертно присвоить Шифрину
звание заслуженного артиста. Тем более что он практически единственный, кто не
имеет этого звания, кроме студентов и билетеров.
Приехал Жириновский, сказал: "Он помер, однозначно. Я его уважаю, потому что у
меня только папа был юристом, а у него все родственники!"
По дороге с концерта в мэрию заехал Лужков. Снял кепку и пообещал, что памятник
Шифрину сделает Церетели. После чего Шифрин вскочил из гроба и дико закричал:
"Ни за что! Я лучше жить буду!" И представьте казус - убежал!
Ну, а что было дальше, я столь же достоверно расскажу в следующей своей
телепередаче!
В тот день
ПОПЫТКА ВОСПОМИНАНИЯ
В тот день под утро мне приснился странный сон: иду по пустынной улице, а
незнакомый голос говорит: "Сегодня вечером..."
К вечеру приехал в "Московский комсомолец". В кабинете Альбинина сидел Альбинин.
Слева от него был телефон, справа - стакан с коньяком, из которого торчала
чайная ложечка.
Он говорил по телефону: "Да, старик, буду! Как штык! Ты меня обижаешь!" Положил
трубку, я спросил: "Кто это?" "А пес его знает!" - сказал журналист, отхлебнул
из стакана и любовно посмотрел на дверь, где был приколот плакат с изображением
Олега Марусева.
"Однако сон не в руку! И не в ногу!" - подумал я. В эту минуту дверная ручка
поползла краем вниз, дверь приоткрылась, и я увидел молодого, несколько
настороженного человека. Весь вид его говорил: "Вот я пришел. Но не потому, что
хотел, а потому, что больше некуда!"
"А, Леня!.. То есть, Фима, привет! Садись!" - щедро предложил журналист и вновь
схватился за трубку.
Фима был в сером костюме и чуть розоватой рубашке, никак не напоминая артиста, а
скорее скромного совслужащего, пишущего украдкой юморески. Посидев минут десятьпятнадцать
в молчании и вдоволь наслушавшись телефонных разговоров, он, уловив
паузу, негромко спросил у хозяина кабинета: "Володь, я на конкурс собираюсь, у
тебя нет подходящих монологов?" На что тот, прихлебнув и погладив себя по
бороде, сказал: "А вон у Витьки, наверное, есть!" И опять схватил телефонную
трубку, как собака кость.
Но мне совсем не хотелось их отдавать, тем более что приехал я в редакцию для
выступления. Тогда обильно практиковались устные выпуски "Сатиры и юмора",
дававшие возможность людям посмеяться, а нам заработать.
В тот час "Марусев" еще несколько раз отодвигался к стенке, пропуская в кабинет
М. Генина, Л. Новоженова, А. Хорта... Очень широко дверь открылась, когда вошел
М. М. Жванецкий. Не знаю, как сейчас, а раньше Михал Михалыч открывал дверь
широко и долго стоял на пороге. Говоря сияющим лицом: "Ну что, какой я подарок
сделал - к вам, дуракам, пожаловал!" К Фиме он относился благосклонно, чутко
выделяя его в толпе подающих надежды молодых артистов, и даже одаривал своими
номерами.
Выступали мы в МИИТе. Публики было так много, что с улицы мы еле протиснулись.
Отчетливо запомнилось, что Ефим одиноко ходил за кулисами, будто в ожидании
приговора. Сейчас костюмер готовит ему костюмы, а тогда его приготовления
закончились тем, что он достал из внутреннего кармана галстук-бабочку.
А дальше... отвыступав, я сидел в артистической, когда из зала начал доноситься
хохот, он шел волнами, заполняя не только зал Дворца культуры, но и коридоры,
лестничные марши... Казалось, что прорвало какую-то плотину и теперь от смеха
никому не спастись!
Я выскочил в кулисы. Ефим стоял у рампы и негромко, ненавязчиво, вроде бы даже
через силу, произносил какие-то слова. Зрители затихали, лишь чтобы их услышать.
Я тоже смеялся и то ли от смеха, то ли от неловкости сунул рукописи, которые все
еще держал в руке, мимо кармана.
Потом выступал Жванецкий, потом в артистическую набилось народу: сверканье глаз,
поздравления. Михал Михалыч раздавал автографы, Альбинин в углу уже откупоривал,
я готовился сказать, что я не пью, но одну, ну две...
И тут вошла старушка с ведром и шваброй, поставила ведро, протянула Фиме мои
рукописи и сказала: "Это ваше?" Альбинин, поворотив голову и не прерывая работы,
сказал: "Это Витино!" На что старушка, смерив его высокомерным взглядом,
сказала: "Я лучше знаю! А вы тут особенно-то не мусорьте!"
Хочется написать: "Прошли годы", но они не прошли, а пролетели. Кто-то попрежнему
подает надежды, кто-то из артистов-юмористов уехал в иные страны;
некоторые, не старые еще люди, ушли навсегда...
За эти годы Ефим не сдался, не скурвился. Звездная болезнь коснулась его одним
крылом и прошла быстро, как летом насморк. Он много трудится.
И если слезы очищают душу, то хороший смех - ее кормит!
Муравей
Случай со мной был... муравей в ухо вполз и пополз по мозгам.
Сын как раз в ночной клуб собрался. Я говорю: "Вот, смотри: в институт не
поступишь - в армию загремишь!" Он говорит: "Бать, ты что - я уж год как
отслужил!"
А муравей дальше переполз, и я вдруг как заору жене: "Где ты была в два часа,
если твоя подруга звонила в три?!" Жена говорит: "А я у другой подруги была". Я
говорю: "А почему от тебя вином пахнет?" Она говорит: "Мы выпивали". Я говорю:
"А мужские трусы в сумочке?! Она говорит: "Это кто-то в троллейбусе подложил,
наверное, террористы!"
Тут муравей переполз дальше, и я как заору: "Это ж сколько денег мы могли
сэкономить, если бы знали, что президента того же самого выберем?! Лучше бы, -
кричу, - на эти деньги банкет на всю страну сделали! Может, тогда и у Ельцина со
здоровьем было бы лучше и только голова наутро болела!"
Жена кричит: "Тише!" А сосед из-за балкона шею вытянул и говорит: "Говорите
громче, сейчас все можно", а сам на магнитофон записывает.
Тут муравей дополз до середины, и я как закричу: "Отменить всеобщую воинскую
повинность! Хватит бедным богатых охранять!"
Сосед с балкона упал, жена под стол спряталась. А я как закричу: "Понял! Они
преступников поймать не могут, потому что сами себя ловят!"
Сын кричит: "Батя, те, кто такое говорит, сначала телохранителей себе заводят!"
Жена кричит из-под стола: "Да разве это тело - ребра одни!"
"Мать! - кричит сын. - Ты не в мясном отделе! А батя, может, впервые за всю
жизнь задумался!"
Я говорю: "Не задумывался я - это муравей у меня по мозгам ползает!"
Жена кричит: "Лучше бы он тебе в глотку заполз, чтоб ты заткнулся!"
А муравей переполз в другое полушарие, и я вдруг как запою: "Широка страна
родная, много в ней лесов и рек, много газа и угля, а толку нету ни..."
Жена кричит из-под стола: "Сынок, дай ему быстрее выпить, я бутылку в буфете
спрятала!"
А я вдруг как заору: "Пить - здоровью вредить!"
Сын от неожиданности сам выпил. А я продекламировал: "Человек рожден для
счастья, как птица для..." И тут муравей выполз из другого уха.
"Бать, ты что замолк-то? - спросил сын. - Для чего человек рожден?"
А я изловил муравья на щеке, придавил его и говорю: "То ли для полета, то ли для
помета... Не помню!"
Конец цитаты
Иду по улице - навстречу Петька.
- Хочешь, - говорит, - заработать?
- А что делать-то?
- Ничего, - говорит Петька, - просто заработать, мужик один книгу пишет
научную...
- А я-то при чем?!
- Ну ты тупой! Он пишет, а на тебе будет проверять...
- Как на кролике?
- Как на Толике!
Ну, пошли мы к этому мужику. Такой мужик - ему завещание писать, а он - книгу!
Старенький, на голове пушок седенький. Кажется, дунешь, и пушок вместе с головой
улетит.
Петька говорит:
- Вот... привел.
- А что Петька-то вам... не подходит?
- У Петра Петровича, - говорит старичок, - терпение уже лопнуло, а мне
продолжать надо.
Достал из кармана пятерку. Петька хвать и - бежать.
- Вот видите, - говорит этот научный одуванчик. - Я с ним только первую главу
написал "Человек произошел от обезьяны". Дальше не продвинулся.
- Со мной продвинетесь, - говорю, - я меньше десяти рублей не возьму!
- Ну что ж, - говорит старичок, - приступим: человек рожден для счастья!
И смотрит на меня. Я молчу: рожден и хрен с ним - мне-то какое дело.
- Прошу подойти к окну, - говорит старичок. Показывает в окно на помойку и
говорит: - Здесь будет сад!
- Кто сажать-то будет? - поинтересовался я. Из вежливости поинтересовался, чтоб
не молчать, а он отошел к столу и что-то записал.
"Нет, - думаю, - молчать верней!"
Он говорит:
- Как вас зовут?
Я молчу.
Он говорит:
- Как... вас... зовут?
Я говорю:
- Деньги вперед.
Посмотрел он на меня внимательно и достает три рубля.
- За такую сумму только первую букву скажу... "Т", - говорю я.
Он достал еще десять. Я прикинул и говорю:
- Толи...
- Садитесь, пожалуйста, Толи, - говорит он.
- Пять рублей, - говорю я.
- Тогда можете стоять.
Я лег.
- Вы что?! - вскричал он.
- У лошади четыре ноги, она пускай стоит.
- Может быть, вам дать подушку?
"Хрен его знает! - думаю. - Даст подушку и заломит за нее четвертной!"
- Давайте наволочку, - говорю.
- Ага! - удовлетворенно произнес он, отошел к столу и что-то записал.
"Что он там пишет, конь!" - подумал. И встал.
Одуванчик вернулся ко мне.
- Ну-с, хорошо... Теперь, если вы не возражаете, перейдем к следующему вопросу.
- Давайте сделаем так, - говорю, - вы перейдете, а я здесь останусь.
Одуванчик насупил бровки в переносице.
- Нет, - сказал, - нам обоим надо перейти, а то как же... Вы родились при
советской власти.
- Не помню, - говорю. - Я тогда маленький был...
- Ну хорошо, когда вам паспорт вручали, там было написано: гражданин СССР...
- Других не было, выбирать не приходилось.
- Оригинально! - произнес старичок, записал что-то и подходит с пустыми руками.
Я говорю:
- Вы что - книгу-то уже написали? Денег мне больше не даете?
Он говорит:
- Я ждал, когда вы спросите.
Я говорю:
- Поздравляю, вы дождались.
- Вот вам десять рублей!
- И это все?
- А что?..
- А "спасибо", - говорю я.
Одуванчик чуть не облетел от удивления.
- С-спасибо, - сказал, отошел к столу и записал что-то.
Я вытянул шею, заметил одно слово "подвержен".
- Вы, случайно, не из милиции? - спросил.
Он опять что-то записал.
"Ах ты черт!" - думаю.
- А то я сам из милиции, - говорю.
Он опять что-то записал.
- Сам, - говорю, - из милиции недавно вернулся... вызывали зачем-то.
Я думал, одуванчик спросит зачем. А он спрашивает:
- Что делали 19 августа 1991 года?
- Чего делал... чего делал... Чего я могу делать, если у нас получка 22-го!
Тут он долго-долго писал. Минут пять. Потом спрашивает:
- Почему у лопаты ручка длинная?
- Чтоб на плече носить, - отвечаю.
- Сколько можете употребить спиртного?
Я говорю:
- Не знаю... - Подумал и говорю: - Не знаю... сколько раз пил - всегда не
хватало! Деньги-то у вас уже кончились или опять ждете?
Профессор осторожно потрогал мой лоб. Рука у него была теплая.
- В партии были? - аккуратно спрашивает он.
- Я в Ленинграде-то не был, - говорю я. - И теперь уж никогда не буду, потому
что его скоро переименуют!
Одуванчик хотел что-то записать, но у него карандаш выпал из пальцев.
- Что вы ждете от жизни? - спрашивает он.
- Ну... - Я огляделся. - Ну... а сколько у вас денег осталось?
Он пересчитал.
- Сто... один.
- Иду на все! - говорю.
- Не понял, - не понял одуванчик.
- Если отвечаю - отдаете все, - объясняю.
- А если...
- Тогда половину.
- А если...
- Ну вы уж совсем! Заставляете человека открывать душу и жметесь!.. Я с вами
чувствую себя хуже проститутки!
- Простите! - покраснел профессор. - Вот...
И положил передо мной бумажные деньги и мелочь.
- Обижать не надо...
Я отодвинул мелочь, потом взял.
- Ну... - сказал профессор.
- Не запряг - нукать-то! Как вы с народом! Кинули подачку и сразу: ну! Не
видите, что ль, что я деньги считаю!
Пересчитал и говорю:
- Не сто один, а сто два - обманывать нехорошо! Мелочь я не считал, я не
мелочусь!
- Ну? - напомнил он робко.
Убрал я деньги в карман, похлопал его по дряблой щеке и говорю:
- А жду от жизни... жду я от жизни, что она скоро кончится, а я так и не пожил
по-человечески! Есть еще деньги?
- Не-ет...
- Тогда пока, - сказал я.
Надел шляпу. Его ему на нос. И вышел весь...
Про бюст
На днях подходит ко мне один... говорит: "Виктор Михайлович, сейчас проводится
конкурс "Бюст-99", не хотите принять участие?"
Я говорю: "Так там это... женщины вроде..."
Он говорит: "Да какая вам разница - спонсор наш, мы вам почетную третью премию и
деньги!"
Я спрашиваю: "А почему я? Я не то что на женщину - жена говорит: на человека не
похож!"
Он говорит: "Не знаю, почему выбор пал на вас, - дело после банкета было, и
спонсор собственноручно писал... Мы потом египтологу дали, и он нам эти
иероглифы расшифровал! Но тоже после банкета!"
Я говорю: "Да что я показывать-то буду? Если у меня там нет ничего!"
Он говорит: "Не современно вы рассуждаете, Виктор Михайлович! Многие деятели
культуры согласились бы за деньги и не такое показать! А тут конкурс!
Телевидение!"
Я, как представил себя с бюстом по телевизору, кричу: "Ни за что!"
Он говорит: "Ну хорошо, сколько вы хотите?"
Я думаю: "Чтоб отвязался, скажу: "Тысячу долларов"". Говорю: "Тысячу зеленых!"
Он говорит: "Нет проблем!"
И тут внутри у меня что-то дрогнуло. Думаю: "Детям надо купить... жене. Что я, в
самом деле, изображаю из себя?!"
Говорю: "Ладно, где обнажаться?"
Приехали в концертный зал, там ведущий. Говорит: "Раздевайтесь". Я разделся. Он
посмотрел на мою грудь и говорит: "А вы ничего дома не забыли?"
Я говорю: "Теперь так носят! Один парижский кутюрье называет это "Воспоминание о
детстве"".
Ведущий говорит: "Может, для него и воспоминание о детстве, а я, глядя на вас,
вспоминаю сумасшедший дом!"
Тут, который меня привел, шепнул ему что-то, и он говорит: "Впрочем, мы здесь
собрались не для дискуссий - идите на подиум!"
Ой, страшно мне стало! Но сказал себе: "А если бы я был в разведке?! Как
Штирлиц?! Который красиво носил ненавистную фашистскую форму! А мне легче: я без
формы - только в трусах!"
Ведущий говорит: "Кстати, как у кутюрье этого фамилия?" А у меня из всех
французских фамилий в башке только одна вертится: Мишель Легран. Я говорю:
"Мишель Ноган!"
Ну, началось представление! Двадцать две женщины и я. У всех бюсты - к стенке не
подойти, за метр уткнутся! И я со своим... детством.
Бабоньки косятся на меня, говорят: "Голубой, что ли?" Я говорю: "Это я от холода
посинел, а вообще-то я розовый!"
Они говорят: "И какое же вы надеетесь занять место?"
Я говорю: "К-как какое - третье!"
Одна востроглазая говорит: "Это было бы возможно, если бы нас всего трое было!"
Я говорю: "Если бы нас трое было - я бы первое занял!"
Она говорит: "Почему?" Я говорю: "По нумерации бюстгалтера!" Она говорит: "А вы
носите?"
Я говорю: "Если надо - надену! И не ваше дело!"
Она говорит: "Стерва!"
Я говорю: "Сама стерва!"
Ведущий кричит: "Девочки, прекратите скандал, публика услышит!"
Я говорю: "Я вам не девочка!"
Ведущий говорит: "Ну хорошо, я буду называть вас - госпожа! Прошу
приготовиться!.. Пошли!.."
И мы пошли. Эти-то, мои соперницы, идут потрясывают, а я, когда моя очередь
дошла, как появился... в зале истерика началась. Бинокли друг у друга рвут, чтоб
лучше разглядеть. А я думаю: "Штирлицу труднее было! А я потерплю, зато жене
пальто купим и детям ботинки!"
Иду по подиуму, бедрами покачиваю, про пальто думаю. А ведущий объявляет в
микрофон: "Новейшее течение в области культуры тела, разработанное французским
кутюрье Мишелем Ноганом, - "Воспоминание о детстве"! Представляет бюст Виктория
Михайлович!.."
И тут я понял, где они прокололись. Но уже радость победы наполнила мою грудь.
Походка стала уверенной, грациозной. Не иду - гарцую! Думаю: "Эх, скорее бы лето
- всегда буду обнаженным ходить!"
А зрители-ценители притихли, чувствуется: сумбур у них в головах - кому ж охота
от новых веяний отставать? И потихоньку один за другим стали мне аплодировать.
Вот так я и получил свою третью премию и, довольный, пошел домой.
Я помню все
У меня генетическая память очень развита. Например, я помню, как сидел на ветке.
Рядом подруга обезьяна скалится в улыбке... Вдруг другой обезьян как даст мне по
башке!
Динозавров помню... огромные. Мы на них охотились. Подбежим кучей, динозавр
кого-нибудь прибьет, мы его съедим.
Помню, как бежал за мамонтом с камнем в руке... Потом мамонт развернулся и бежал
за мной. В яму, замаскированную травой, я упал первым, он - следом. Только
сейчас я понял, что соплеменники использовали меня как приманку!
Татаро-монгольское иго помню плохо. Чтоб живым остаться, я глаза широко не
раскрывал.
Пугачева помню... Помню, выпили и кричим: "Слава царю!", а когда опохмелились -
его уже в клетке везут! Я крикнул: "Слава...", мне как дадут по башке. Я до
старости хлеб одним зубом жевал!
Лермонтова помню... На Кавказе было... Он - поручик, я - горец. Лежим мы с
Махмудом в засаде, вдруг Лермонтов на коне! Я прицелился, а Махмуд говорит: "Нэ
надо, его свои убьют". Я говорю: "Почему?" Махмуд говорит: "Аллах их знает!
Навэрно, у них поэтов много, а дураков мало!"
Однажды японцем родился... И что удивительно: русских не любил, а в следующий
раз - русским на свет появился. Помню, под Мукденом бегу в атаку, а навстречу
мне мой внук японец... Вообще-то, предыдущая память стирается, а у меня, еще
когда в первобытном веке по голове ударили, эта стерка сломалась. Я кричу
японскому внуку: "Я твой дедушка!" А он мне по-русски отвечает: "Я твой
матушка!.. И застрелил меня на хрен!
Отчетливо помню Октябрьскую революцию. Зимний дворец! И я бегу... в обратную
сторону. Мужик какой-то кричит: "Грабь награбленное!" Ну, его и ограбили.
Солдат, помню, орет: "Хватит, навоевались!" Ну, его и укокошили. А я живым
остался.
Помню, в 30-м году приехали к нам в деревню из города раскулачивать... корову
свели на колхозный двор, стали доить. За рога дергают, кричат: "Почему молока
нет?!" Я говорю: "Под хвост подуй, может, засорилось!" Они как дунут мне...
очнулся аж в Сибири!
В 41-м, помню, добровольцем пошел. Дали винтовку... одну на тридцатерых.
Сказали: "Стрелять коллективно: один целится, другой кричит: "Огонь!"... который
в толстых очках нажимает на курок... тридцатый бежит за пулей и бьет ею фашиста
по голове.
Помню, ползу по грязи с бутылкой бензина, а фрицы с танка смотрят и говорят:
"Правей бери, там суше..." А там уже Петька из нашей роты сидит, кремнем искру
высекает. Не успел он... Танк как бабахнет!
В 57-м меня в космос запустили... Помню, академик Королев погладил меня меж
ушей, говорит: "У, сука!" - я тогда собакой был. Главное, вместе со мной блоху
запустили. Так что первая блоха в космосе тоже наша! Я уж от голода сдох, а она
все ползает, радуется, что ей столько еды в полет дали!
Вновь родился в Казахстане... В семье немцев, высланных с Поволжья. В начале 91го
проголосовал за сохранение Союза, а теперь - живу в Германии и, когда выпью
шнапса, пою русские народные песни. И думаю: "Как бы сделать, чтобы хоть
следующую свою жизнь прожить спокойно?!."
На всех парах!
Давно это было...
Работал я тогда в бане инженером по технике безопасности. В мои обязанности
входило давать всем желающим помыться журнал - расписываться, что если кто из
них ошпарится, никто ответственности не несет. Работа простая, но требовала
аккуратности.
Вместе со мной трудился мой давнишний приятель еще по институту Никодимов. У
него работа была посложней - начальник ОТК. Каждого он должен был проверить:
хорошо ли тот вымылся, чистое ли надел белье. Никодимов стоял обычно у входа в
предбанник, строгий, справедливый, насупленный, пальцем проводил по спине, когда
сомневался.
- Это, брат, такое дело, - говорил он мне, - ни на минуту нельзя отвлечься, так
и норовят прошмыгнуть!
Директор бани товарищ Касаткин
...Закладка в соц.сетях
