Жанр: Юмор
Рассказы
Евгений Иz
Рассказы
АБСОЛЮТНАЯ ЛЮБОВЬ
ОСТАТКИ
ОтСчет Детства
PREPOSSESSING RENUNCIATION
ЩЕДРОЕ СЕРДЦЕ
ШИзлоГОС (экстрасоло)
ШВЕД
СТОН
СТУПОР
НЕКОТОРЫЕ ВИДЫ РАЗМНОЖАЮТСЯ ПИЗДЕЖОМ
Ггородд
ХРАМ
ЛЮБВИ БЕСТСЕЛЛЕР
КРАТЧАЙШЕЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ БОГА
Е в г е н и й И z
АБСОЛЮТНАЯ ЛЮБОВЬ
--------------------------------------
Может быть, кто-то из уборщиц? Дело в том, что это был лифт. Кто
упустил ее? Еще не рассвело, когда Красный Квадрат унесли трое: Лас-Горс,
коричневый Ассоциант и Роща из дубов. Один из них звался Энью. Что это?
Проблемы всего земного шара. Усадив кота на стул, мы сошли с ума. Что это,
Энью, что? Музыка нет. Из за его проницательности огонь. Те, что ушли от
нас, их больше нет, они убили его, вот и все. Терен. Шутка в бешенстве. Я
буду в пятницу. Нет в мире героина. Плащ-палатка, мокрая, мокрая и сухая. А
его Ассоциации стали другими. Мне печально, что это факт. Более-менее
никак. За эти недели я полюбил себя. Последствия не нужны. Голый арест
пятерых. Они думали, что их зовут: А, В, С, Д, Е, Ж. Это не так. Светло
горячо. Их накоптили и пустили вход. А был З, С был Е, Ж был с В, Д был
вместо З, но походил на А. Е не мог рекламировать Рощу т.к. имел на то
причину (он боялся смахивать на С, который не был никем). Удивительное
свойство нежности - не иметь контактов по поводу витамина. Стрельбище
кротиков?
- Представляешь, я сел на стул, а там - терен! Полное блюдо терен!
Представляешь?
И блядь. Вот оно, злосчастное и святое, о коем лишь при его
проявлении было бы акт сказать:
Достаевский соединяет в себе самого терпимого и самого нетерпимого
гения, - и творца, и судью над творчеством других гениальных писателей
мира, в первую очередь, разумеется, русских. Он судит о каждом гениальном
писателе с той точки зрения, насколько тот соответствует или не
соответствует его, Достоевского, духовно-эстетической установке, - потому в
какой-то мере принимает его, а в какой-то не принимает. Говоря другими
словами: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везет, не слезет с облучка.
С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошел! Еб твою мать!!!
Несомненно, Граф Воронцов, Человек Неглупый, Сумеет Обвинить меня
в Глазах Света: победа весьма лестная, ибо
Отступник света, друг природы, (ХА)
Покинул он родной предел (АХ)
И в край далекий полетел (ОР)
Горечь черкесских беженцев на краю востока, увы...
С веселым призраком свободы (РОХАТ)
Безответное чувство отнюдь не для себя, не для себя, говорю я,
несомненно, отнюдь, это не то. Оне далече?! Всю свою жизнь они увы. Нет
утешений, одни окрумки в пепельнице дня. Ты богородица моя! Заманив их
слогом, затравив их ложной маской бесприютного счастья, в конце концов,
поправ их законы собственным горьким воздаянием, как Граф, как полотенце
кесаря, как Макс Горький или вообще - что-либо этого роду-племени. Наветы и
ложь. Кич и пошлятина. А ты, мой брат и друг, дохера на себя берешь,
понятно?
Низко и ниже уровня предполагали сдохнуть. И я повелся на эти
голые понты. Обчистили как машину. Как стакан, как баян. Орла орлы, от
века, пристноувековеченные в бозе. У ихних мудрецов "ум ищет божества, ан
сердце - не находит". Шаги. Утюги на животах комаринских домохозяек. Прости
меня и извини.
Мне навязали этот кашмар действительности, культуры, общества и
общения. Я приинял правила чужой игры, но позволяю себе слишком многое: от
бунта до издевки, от презрения до раздумий, от наблюдения до любви. Не так
уж мало для того, кто счищает себя слой за слоем. и не за одним из слоев не
обнаруживается меня, хотя бы как Вещи-В-Себе. Жонглирую их догмами и
попадаю в их оборот. Легко ли сделать из Человека - "чистую прибыль"? Когда
мне становится не по себе от этих мыслей, от этой липкой жизни, я ухожу,
любя, искать нового себя, забытого где-то, может быть, в старье, гниющем
под октябрьским дождем. Я уже не живу, я открыл глаза - неизвестно кому, -
но открыл. Здравствуйте, я Кельт.
13/14.09.96.
Е в г е н и й И z
ОСТАТКИ
Рассказ впервые опубликован в АКМ #11
Ес Уиса, 39 лет. Убежденный морфинист, перенесший пять серьезных
нервных потрясений, в последние годы существующий за счет торговли
колесами, обладатель испорченной печени. Умер от чумы.
Джезсу Илстирон. Происхождение неизвестно, последнее место жительства
перед смертью также неизвестно. Имел крупное состояние, что позволяло ему
постоянно переезжать из страны в страну. Когда в стране начинался
экономический кризис, он перебирался в государство с более стабильной
экономикой. Одна из статей его дохода - торговля живописью и предметами
искусства. Собственник пяти галерей современного искусства. Умер от чумы.
Асалия Блонк, 47 лет. Участница Сопротивления, заведующая отделом
информации в крупном издательстве. Активная феминистка и организатор
международного движения за права детей. Скончалась в психиатрической
клинике во время эпидемии чумы.
Виктор С., 6 лет. Умер от чумы. Сеарис О'Хейнаг, 19 лет. Четыре года
находился в исправительной колонии, затем поступил на должность водителя в
частной фирме. Имеет внебрачного ребенка двух лет. Периодически торговал
марихуаной и психостимуляторами. За два дня до смерти убил своего отца.
Умер от чумы.
С. Валеншейц, 27 лет. Студентка. Увлекалась парашютным спортом.
Перенесла ампутацию обеих ног и правого предплечья. Скончалась от чумы.
Теофил Тайо, 35 лет. Профессор, практикующий психиатр. Сделал ряд
открытий в области деменционных психозов. Возглавлял собственную клинику.
Умер от чумы.
Исаак Шермер. Умер от чумы. Подозрение на раннюю стадию рака мозга.
Игорь Селиватов, 50 лет. Работник "Зеленстроя". Вывел в домашних
условиях новый сорт чайной розы. Умер на даче во время чумы.
Элса Горохов, 33 года. Охотник, резчик по кости, дереву, камню.
Участвовал в шести выставках. Награжден почетными дипломами. Умер от чумы.
Нелли Аксанова, 30 лет. Педагог, автор методических пособий по работе
с трудными подростками. Три раза была замужем, разведена. Лечилась от
бесплодия. Умерла от чумы.
К. Назаров, 38 лет. Два раза болел гонореей в тяжелой форме. После
автомобильной катастрофы был прикован к постели. Умер от чумы.
Сергей Божков, 1 год 4 месяца 20 дней. Родился с дефектом мочки левого
уха. Умер от чумы.
Николас Саймон, 45 лет. Врач-эпидемиолог, автор докторской диссертации
по бактериологии. Умер от чумы.
Ли Неон, 77 лет. Выдающийся писатель, литературовед, критик, эссеист,
удостоен многих международных премий, автор пяти поэтических сборников,
семнадцати переводов английской классической поэзии. В последние годы писал
пьесы, сценарии, опубликовал роман "Описания бессмысленности". Умер от
чумы.
Клаус Зайне, 40 лет. Профессиональный убийца. Осужден на пожизненное
заключение. Умер в тюрьме от чумы.
Тамара Хаилова, 21 год. Подающая надежды теннисистка. Первая ракетка
школы, колледжа. Умерла во время чумы.
С.Т. Георгиан, 60 лет. Священник. Активно выступал по радио. Умер от
чумы.
Пин Оллойенер, 23 года. Без определенных занятий. Играл с уличными
музыкантами. Участвовал в акциях "Гринпис". Анархист, вегетарианец,
агностик скептического склада. Умер от чумы.
Свен Сато, 28 лет. Музыковед, журналист. Повесился во время эпидемии
чумы.
Лула Сато, 2 года. Умерла от чумы, едва научившись ходить.
Сомеи Кендзо, 12 лет. Начинающий художник. Умер от чумы.
Мона Феллели, 26 лет. Танцовщица. Имела приступы эпилепсии. Умерла от
чумы в салоне самолета.
Т. Еухениос, 22 года. Мыслитель. Умер от чумы.
Дино Ларио де Сагада, 37 лет. Исполнитель в церковном хоре. Глубоко
верующий, доброжелательный, ненавязчивый. Умер от чумы.
Т. Еухениос, 53 года. Шаман, последний в роду. Потерял глаз и левую
руку во время драки. Умер от чумы.
1996 г.
Е в г е н и й И z
ОтСчет Детства
1.
Память вспоминает меня. Я еду с огромной больной десной в
старинном округлом троллейбусе. 53-й маршрут, я еду с каменным лицом и
остановившимися глазами, и думаю почему-то о тридцати пяти буддах, держащих
весь этот мир в своих милостивых руках. Анестезия не устранила шок боли,
просто этот шок растянулся бархатным тоннелем от одной конечной остановки
до другой, а в это время за скругленными прямоугольниками окон проезжает
сухая асфальтированная зима, январское солнце, по-летнему впечатанное
тысячами ног в лед тротуаров.
Первое, что я помню, так это то, что я практически не помню
ничего, кроме трех комнат, впоследствии оказавшихся объединенными под
кодовым названием "квартира •16", но это уже позже, гораздо позже.
Я лечу свою десну солью и теперь эта соль выходит из меня в виде
странных слез и ничем не сдерживаемых беззвучных рыданий, иногда даже
радостных и счастливых. Я еду и не удивляюсь ничему. Еду 25 лет жизни, все
время к одной светлой точкеї
Дом был большим, несмотря на то, что он назывался квартирой, что
вокруг было советское время и что времени не было вообще, а было только
большое пространство Дома.
Дома был я. Какие-то стены освещало тогдашнее солнце, может быть,
сейчас за горизонт садится оно же. Солнце было в окне четвертого этажа и
наверняка как-нибудь попадало на зеркальное трюмо у стены.
Интересное замечание: троллейбус едет строго с востока на запад,
как бы догоняя солнце, по сквозной улице, отверзнутой всем продольным
ветрам этого шарообразного мира. Когда я вышел на эту улицу и увидел
троллейбус, до остановки и ему и мне оставался одинаковый отрезок пути.
Загорелся зеленый сигнал светофора, троллейбус тронулся, я побежал. Мы
двигались к остановке синхронно и параллельно, только он плавно ехал, а я
плавно бежал у его борта. И мне и водителю в глаза с запада сияло одинаково
золотистое, почти летнее январское солнце, и получалось, что рогатый
железный цилиндр и я двигались рядом по направлению к залитой светом
остановке на залитой светом улице, уходящей просто куда-то в солнце.
К стенам дома я привык где-то раза с третьего. Потом уже появились
предметы. Через бесконечно долгий срок я смог разделять мир Дома на игрушки
и остальные вещи. Вещи, так или иначе, какими-то своими задними краями
срастались с пространством и снова становились Домом, уже заполненным все
выше, все шире и все дальше. До самого окна. Поначалу окно было одно.
Только посредством этой штуки я мог отыскивать солнце. Когда солнце было
найдено, вокруг него незаметно появлялось небо. Постепенно выяснилось, что
окно способно множиться и переноситься в разные стороны света. Позднее я
уже твердо уяснил, что в любой комнате первым делом мой глаз ищет и
устанавливает окно. В "квартире" оказалось около четырех окон, выходящих
либо на восход, либо на закат. Для детского взгляда утро и вечер были
всегда более впечатляющими картинками, чем сам день. День был связан со
светом вообще, и днем границ или горизонтов не существовало, они появлялись
или с утра, или ближе к вечеру.
Когда я разобрался со светом и окнами, я стал ощущать пространство
Дома вокруг себя более комфортно, может быть оттого, что почувствовал уют
внутри себя после того, как сумел сориентировать свой первый компас по
окнам, стенам и коридорам между комнатами.
Еще были двери. Иногда гардины или шторы заменяли понятие дверей,
но, так или иначе, пространство Дома оказалось более сложным, чем просто
параллелепипед. Двери всегда что-то хранили, даже, если бывали незаперты. Я
очень хорошо помню эти удивительно длинные шторы, уходящие ввысь, к
неизменно белому потолку. К белизне потолка я привык еще быстрее, чем к
присутствию окон и дверей. Потолок - вот то общее, что всегда и повсеместно
объединяло все комнаты в один Дом. Полы - другое дело. Я исследовал каждый
зеленый сантиметр холодного линолеума, каждый переход горизонтальной
плоскости в вертикальную, каждый угол и поворот. Надо всеми этими
исследованиями, так или иначе, нависала одинаково белая штукатурка потолка.
Когда закон перспективы стал настолько близок к телу, что я
попросту мысленно формировал себя в нем, тогда появились вопросы о том, что
за стенами Дома. Вернее, это были даже не вопросы, а всего лишь желание
утолить свою уверенность в нескончаемости Дома.
Получилось так, что сам Дом оказался как бы подвешенным между
землей и небом. За последней дверью прихожей (кстати, во всех прихожих как
нарочно не было ни единого намека на окно) находилось пространство лестницы
подъезда. Вниз оказалось еще четыре таких же этажа, впрочем, не совсем
таких же. Отличия бросались в глаза сразу же, при первой встрече - чаще
всего в форме общего впечатления. Разный цвет, запах, иная температура,
другой настрой и снова - новые и новые приглашения вниз. До сих пор мне
часто снится во сне мой подъезд в таком странном осадно-бомбежном проекте,
что зайти по лестнице на четвертый этаж физически невозможно, хотя наличие
там Дома несомненно.
Подъезд привил первые мысли о том, что может существовать
полу-Дом, цементное, хоть и родное, но неуютное пространство, где меньше
света и оттого - меньше прав на изучение стен и пола, а значит - меньше
прав на жизнь. Темнота ущемляет очень многих детей видимо потому, что они
еще содержат в себе слишком много чистого нездешнего света.
В сознании Дом застыл длинной четырехэтажной структурой, где на ее
угловом повороте, на верхнем этаже есть еще более свой Дом, в котором, в
свою очередь можно найти еще более личные и свои места, где можно удобно и
безопасно расположиться и исследовать свое внутреннее пространство, с его
окнами и солнцами в них.
Пока я справляюсь со своей болью в грохочущем троллейбусе, память
подбрасывает воспоминания о выходе.
Выйдя из Дома, я оказывался либо во дворе, либо на улице, либо в
городе, либо вообще в самых непредсказуемых местах - все зависело от цели
выхода. Изучив наружное пространство из окна и с балкона, я выяснил
приблизительные его границы, насколько хватало взгляда. Оставалось
убедиться в неизменности мира за окном. Для этих целей и существовала
возможность выйти из Дома. Хотя, как только я осуществлял выход, во-первых
- мир оказывался не таким уж неизменным, а во-вторых - предполагал
дальнейшее расширение, как это уже было с подъездом. Кроме меня на
действительность внедомашнего мира претендовало еще какое-то количество
людей (их я и видел вокруг Дома), поэтому двор, улица, город и другие места
сразу пришлось отнести к разряду не-Дома. Этот вывод возник не
категорически, но по какой-то спокойной всеобщей договоренности, как это
бывает с законами типа "низ - это то, что под ногами".
Открытое летнее небо впечатляло не меньше, чем деревья. Сами
деревья поначалу выступали не как растения или объекты, а как весомая
зеленая масса, заполняющая собой все более-менее свободные участки
пространства. Места, где деревьев не было, были полями, и потому как-то
естественно и просто относились ближе к разделу "небо", ибо не
препятствовали никакими массами и деталями. Деталей хватало на земле, когда
ноги сами улавливали разницу между линолеумом и травой, бетоном и
асфальтом; конкретика и законченность этих деталей могла увлечь настолько,
что деревья и небо могли быть отложены на потом. На изучение деталей ушло
много времени, но это время воспринималось, скорее, как остановленное и
укрупняющееся, нежели каким-то образом потраченное. В том-то все и дело,
что не тратилось ничего. Дом например, как был, так и до сих пор стоит,
хотя уже успел вместе со мной перекочевать как минимум в три разных
географических места. Интересно то, что внутри всегда есть какое-то очень
точное ощущение оседлости или не оседлости. "Вот это будет мой новый Дом",
или "теперь здесь - Дом", или "это не Дом, это лишь временное место". И все
же Домом с большой буквы надолго остается самый первый из запомнившихся.
Иногда складывается странно радушная ситуация: несколько мест, которые
вполне могут зваться Домом, однако ни в одном из них нет хозяина, а сам он
может, к примеру, быть в пути, ехать из Дома в Дом на каком-нибудь
скрипящем морозном троллейбусе. Но вопрос о пути еще не стоял на дороге
моей солнечной памяти.
2.
Жил я всегда Дома, а выходил как обычно - куда-то. И это "куда-то"
всегда оказывалось конкретным местом, зависящим от моего намерения.
Единственное, что я до сих пор знаю об этих конкретных местах - это то, что
они не Дом. В них можно попасть, только покинув Дом. Например, так я всякий
раз оказывался в детском саду. Вынужденно, конечно. Здесь мое намерение
являлось или родовым (фамильным) или обратным по значению. То же и со
школой. Тем не менее, и в саду, и в школе нашлись друзья и враждебные
попутчики, а это всеми нами воспринималось, как побочные положительные или
отрицательные эффекты, даже первая влюбленность и ревность. С кем не
бывало, покинув пределы родного Дома, вдруг увидать нечто и тут же
подвергнуться потоку страстей и новых ощущений.
С какого-то момента очень характерной чертой жизни стала
повторность или - цикличность. Чтобы там не говорили старшие по званию
насчет распорядка, режима или расписания, а большие повторы проявляли себя
именно как большие повторы. Зимнее темное утро, согревание у печки, один и
тот же завтрак, один путь в школу, одни и те же стены, лица, звуки, запахи,
одна и та же кровать каждый вечер. Каждую ночь Дома.
Вообще говоря, все просто. Я вышел из Дома за хлебом, прошел путь
в пространстве и зашел в гастроном. Купил хлеб, познакомился с новым другом
и вернулся Домой. Пошел в гости к новому другу, он живет в том же здании,
где находится гастроном, только в другой его части. Опять вернулся Домой.
Решили с другом обследовать местность вокруг гастронома. В результате во
внутреннем пространстве гастронома обнаружилась асфальтированная площадка
для игры в футбол и езды на велосипедах. Новые знакомые. Живут в этом же
комплексе, только в чуть более дальних его частях. Иду с родителями к
родственникам на праздник. Путь в пространстве все к тому же комплексу, где
гастроном, где живут друзья, и где во внутреннем поле мы бьем по мячу.
Родственники живут в Новом (как оказалось) крыле, чуть дальше. Осень, хожу
в школу. Школа примыкает к комплексу строений. Вообще говоря, выяснилось,
что, выйдя из Дома, я просто проделываю путь к другой точке, к другому
острову, где и есть все остальное. Оно расположено в самых разных частях
этого комплекса. Просто бассейн чуть дальше и левее, чем, к примеру,
кинотеатр или же трест, где работает моя бабушка. Этот комплекс позднее
стал дробиться для удобства объяснения на районы, а в целом стал
именоваться неким городом. Но Дом почему-то стоит от всего города отдельно,
так как Дома надо проснуться и уснуть, и еще необходимо этот дом покинуть,
чтобы попасть куда-нибудь еще.
Однажды я покинул Дом и проделал путь в пространстве на поезде. Я
попал в совершенно незнакомый сектор комплекса, но по внешним признакам и
по внутреннему характеру это был все тот же город. Однажды пришлось
создавать на краю этого незнакомого сектора подобие своего Дома, как бы
новый Дом, для удобства и чтобы избежать необходимости возвращаться каждый
раз назад на поезде или на самолете. Передвигаться на самолете или на
поезде поначалу интересно - видишь, что город есть не везде, и, тем не
менее, сам салон или вагон, где ты летишь или едешь - как будто продолжение
этого города, его тоннелеобразная растянутость в пространстве между Домом и
каким-то местом в этом городе. Так что кажется, хоть за окном и мелькают
сплошные чахлые мазутные елки, но город нескончаем и ты всегда в нем.
В детстве мысль о бесконечности города всегда была при себе и
казалась естественной, но настолько же естественным было желание выходить
из Дома и проделывать путь в город. Цели придумывались или возникали
спонтанно и эти процессы вполне могли называться жизнью. А жить в целом
было не страшно, потому что со временем вырастала уверенность в том, что
Дом постоянно находится в одном месте города, и это дарило спокойствие, и
до сих пор дарит.
Однако, я продолжал покидать свой Дом, с каждым разом углубляясь в
город все глубже и дальше. Иногда я заходил так далеко, что часть
городского сектора, где я был, условно называлась "другим городом" с иным
названием, а где-то поблизости эта часть комплекса грозила называться
вообще "другой страной". На дальних просторах города я всегда встречал
что-то новое для себя, но, едва встретив, я обнаруживал в этом новом хорошо
знакомую мне природу, с которой я сталкивался не только в гастрономе, в
школе, на улице или во дворе, но даже - у себя Дома.
Когда я понял в один из своих визитов в город, что вот эту девушку
я люблю и, что ждал встречи с ней так долго, тогда у всех моих путешествий
вне Дома появился определенный смысл. Теперь я мог назвать свои вылазки
исканиями, даже в тех прозаических случаях, когда ходил за хлебом. Ведь, в
конце концов, нужно было есть, чтобы жить и чтобы были силы выйти и искать
дальше, снова и снова. Когда через какое-то время я испытал страшную боль
отверженности, для меня на миг исчез смысл моих путешествий по городу и
даже смысл моей жизни в Доме. Но раз уж я все таки решил тогда выжить,
значит во мне было это глубинное неосознаваемое чувство того, что я сам
придумываю себе все эти испытания с драками, болезнями, отдергиванием рук,
которые любишь и другими страданиями; придумываю, чтобы получить реальный
плотный опыт, а не ограничиваться фантазиями, сидя Дома.
Я упорно продвигался дальше по городу, ибо еще Дома узнал, что у
меня будет все, что нужно: и любовь, и счастье, и свое дело по душе. А раз
это было где-то во мне с самого детства, когда я еще не покидал Дома, то
вскоре я нашел это и в городе. Вот тогда мне стало по настоящему легко - с
верой, с любовью и с надеждой. И тогда я стал кое-что понимать уже умом.
Например то, что моя вера в бога, моя любовь к жизни и моя надежда на
счастье и свет так же бесконечны, как этот город, где я их искал, и так же
дарят спокойную радость, как Дом в точном месте этого города. За город я
тоже выезжал несколько разї Есть конечно те самые поля, где для глаза есть
только небо и к этому небу для удобства - земля, так сказать "низ - это то,
что под ногами" и - далее в перспективу. Есть лес или море, где никакого
города нет, есть, например, космос, где всего хватает, но нет зеленых масс
деревьев, структур домов, городов, нет ни вод, ни земель, ни цельного огня,
ни воздуха. Перспектив тоже, кстати, не видно в космосе. Можно, конечно,
двигаться к одной избранной заранее световой точке, как будто сидя в
устаревшем салоне троллейбуса и двигаясь параллельно экватору с востока на
запад, но - все равно - к свету. Конечно же, в этом случае важно
определиться, вышел ты из Дома и идешь к друзьям или по делам в город, или
же возвращаешься Домой. Но может оказаться и так, что повсюду вроде бы -
Дом, но тебя нет ни в одном из них, и ты просто в пути, будто бы всегда и
всюду - движешься Домой. А можно и не определяться, то есть, все равно,
трясешься ты в сумеречном транспорте где-то на пути, или уже сидишь Дома,
или вышел куда-нибудь - в любом случае ты можешь решить для себя: "я давно
уже Дома" и просто встать в эту световую точку так, что даже и тоннеля
никакого не останется, будет один свет и больше ничего. Ни боли никакой, ни
шока, ни зимы, ни лета. Смотришь просто на этот шарообразный мир в своих
милостивых руках и вспоминаешь о какой-то своей памяти. И нет уже двух
конечных остановок на востоке и на западе, есть только одно кольцо 53-го
маршрута. И все свои 25 лет я никуда не ехал, а каждый миг жил в этой самой
светлой точке Дома.
--------------------------------------
24/25 января 1998
Е в г е н и й И z
PREPOSSESSING RENUNCIATION
Рассказ впервые опубликован в АКМ #11
1.
Я два часа сидел на стуле, размышляя о чем-то. Потом я зачем-то
вскочил и простоял 15 минут. Потом я начал быстро раздеваться. Я снял шубу,
шапку, костюм, кальсоны и оставил все это на стуле так, что казалось - это
сидит человек. Голый, я отскочил в сторону и сказал, обращаясь к одежде:
- Эй ты! Слышишь меня? Ничтожество!
Сидящий на стуле не подавал признаков жизни.
- Сукин ты кот! - продолжал я. - Чего молчишь? Я к тебе обращаюсь. Для
тебя не будет неожиданностью услышать, какое ты фуфло, какой трус и
сволочь. Когда тебе угрожают, ты от страха за свою поганую шкуру готов жопу
лизать кому угодно. Я тебя как облупленного знаю, ты от меня ничего не
скроешь. И то, что ты не умеешь себя вести с женщинами, мне прекрасно
известно. Твоя робость - всего лишь проявление низости и плебейства. Ты -
навеки усредненная личность, не способная даже приблизиться к какой бы то
ни было маргинальности. Подлец, какой же подлец!.. Мразь!.. Курва!..
Устав, я прилег поспать. Через час я возобновил беседу с этим
мерзавцем. Я назвал его тварью, слизняком и бессмысленным выродком. Он
помолчал. Когда я сказал ему, что он - одинокий грязный неудачник, он
слегка пошевелился. Я сразу же добавил, что считаю его гнилым и абсолютно
бездарным субъектом, пошлым обывателем и, просто-напросто, скотом. Он
накренился на своем стуле и его шапка упала на пол. Тогда я заорал, прыгая
перед его лицом, что он - чудовищная и нелепая ошибка. Он дернулся всем
телом, полы шубы внезапно распахнулись, у меня моментально наступила
эрекция, и тут он меня съел.
2.
Я решил больше не ходить на работу. И дело не только в моей
физиологии, но и вообще - в принципе всего мироустройства. По утрам я
просто смотрел, как мать работает на кухне, стряпая или стирая белье. Так я
убивал дни. Вечером я ложился спать. За
...Закладка в соц.сетях
