Жанр: Юмор
Трое в лодке, не считая собаки
...ьного магазина, где множество собак поджидало своих
хозяев, ушедших за покупками. Там были мастиф, два колли и
сенбернар, несколько легавых и ньюфаундлендов, гончая,
французский пудель (совершенно облезлый, но с кудлатой
головой), бульдог, несколько болонок величиной с крысу и две
йоркширские дворняжки.
Они сидели терпеливо, благонравно и задумчиво. Мир и
благопристойность царили в вестибюле, создавая атмосферу
удивительного покоя, покорности и тихой грусти.
Но вот вошла прелестная молодая леди, ведя на цепочке
кроткого с виду фокстерьерчика; она оставила его между
бульдогом и пуделем. Песик уселся и с минуту осматривался.
Затем он уставился в потолок и задумался,-- судя по его глазам,
о своей мамаше. Затем он зевнул. Затем он оглядел других собак,
молчаливых, важных и полных достоинства.
Он посмотрел на бульдога, безмятежно спавшего справа. Он
посмотрел на пуделя, чинно и надменно сидевшего слева. Затем,
без всяких прелиминариев, без намека на какой-нибудь повод, он
цапнул пуделя за ближайшую переднюю ногу, и отчаянный визг
огласил спокойно дремавший вестибюль.
Найдя результат первого эксперимента вполне
удовлетворительным, фоксик решил пойти еще дальше и задать жару
остальным. Он перескочил через пуделя и бешено атаковал колли,
который проснулся, разозлился и немедленно вступил в шумную
перебранку с пуделем. Тогда фохсик вернулся на свое место,
схватил бульдога за ухо и попытался начисто оторвать его, а
бульдог, животное на редкость беспристрастное, обрушился на
всех, до кого только мог добраться,-- он не пощадил и швейцара,
предоставив тем самым симпатичному фокстерьерчику полную
возможность беспрепятственно насладиться поединком со столь же
воинственно настроенной дворняжкой.
Людям, которые хоть сколько-нибудь разбираются в собачьем
характере, нет нужды объяснять, что к этому времени все
остальные собаки открыли военные действия с таким жаром, будто
их жизни и домашним очагам грозила смертельная опасность.
Большие собаки дрались между собой; маленькие собачки тоже
дрались друг с другом, а в свободные минуты кусали больших
собак за ноги.
Шум стоял ужасный, и вестибюль превратился в кромешный ад.
Вокруг здания собралась толпа, и все спрашивали, не происходит
ли тут собрание налогоплательщиков, а если нет, то кого убивают
и за что? Чтобы растащить собак, были пущены в ход палки и
веревки, а кто-то даже послал за полицией.
В самый разгар свалки вернулась прелестная молодая леди и
схватила на руки своего прелестного песика (он вывел дворнягу
из строя, по крайней мере, на месяц, и вид у него был теперь
кроткий, как у новорожденного ягненка); она целовала его и
спрашивала, жив ли он и что сделали с ним эти страшные,
огромные, грубые псы, а он уютно устроился у нее на груди, и
взгляд его, казалось, говорил: "Ах, какое счастье, что ты
пришла и избавила меня от этого позорного зрелища!"
А леди сказала, что это возмутительно--оставлять в
вестибюле магазина подобных чудовищ вместе с собаками
порядочных людей — и что она кое на кого подаст в суд.
Таков характер фокстерьеров; поэтому я не осуждаю
Монморанси за его привычку ссориться с кошками. Впрочем, в это
утро он и сам пожалел, что дал волю своим страстям.
Мы, как я уже говорил, возвращались после купания, и на
полпути, когда мы шли по Хай-стрит, какая-то кошка выскочила из
ворот и собралась перебежать нам дорогу. Монморанси издал
радостный вопль-- вопль, какой издает старый вояка, когда ему в
руки попадается враг; вопль, какой издал, вероятно, Кромвель,
когда шотландцы начали спускаться с холма,-- и помчался за
добычей.
Его жертвой был старый черный котище. Я в жизни не
встречал кота такой устрашающей величины К тому же он выглядел
отъявленным головорезом. У него не хватало одного уха, половины
хвоста и изрядного куска носа. Это был громадный и явно очень
сильный зверь. Он являл собой воплощение наглости и
самодовольства.
Монморанси погнался за беднягой со скоростью двадцати миль
в час, но кот даже не ускорил шага,-- он, видимо, не
подозревал, что его жизнь в опасности. Он безмятежно трусил по
дороге до тех пор, пока его будущий убийца не оказался на
расстоянии какого-нибудь ярда; тут кот круто повернулся, уселся
с любезным видом посреди улицы и кротко посмотрел на
Монморанси, как бы спрашивая: "Ну-с, что вам угодно?"
Монморанси не робкого десятка, но во взгляде этого кота
было нечто, от чего дрогнуло бы сердце самого мужественного
пса. Монморанси застыл на месте и воззрился на врага.
Оба молчали, но было совершенно ясно, что между ними
происходит следующий диалог:
К о т. Чем могу служить?
М о н м о р а н с и. Ничем, ничем, покорно благодарю!
К о т. Если вам что-нибудь нужно, не стесняйтесь прошу
вас!
М о н м о р а н с и (отступая по Хай-стрит). Ах нет, что
вы!.. Вовсе нет... Не беспокойтесь... Я... я кажется, ошибся...
Мне показалось, что мы знакомы.. Извините, что потревожил
вас...
К о т. Что вы, я очень рад. Вам в самом деле ни чего не
нужно?
М о н м о р а н с и (по-прежнему отступая). Нет, нет,
благодарю вас... вовсе нет... Вы очень любезны До свиданья!
К о т. До свиданья!
После этого кот поднялся и продолжал свой путь, а
Монморанси, жалобно поджав то, что он именовал своим хвостом,
поплелся назад к нам и занял скромную позицию в арьергарде.
С тех пор стоит только сказать: "Кошки!"--как Монморанси
на глазах съеживается и умоляюще смотрит, словно говоря:
"Пожалуйста, не надо!"
После завтрака мы отправились на рынок и закупили
трехдневный запас провианта. Джордж объявил, что нам следует
приналечь на овощи,--недостаток овощей может отразиться на
нашем здоровье. Он добавил, что овощи легко варить и что он
может взять эту обязанность на себя; итак, мы купили десять
фунтов картофеля, бушель гороха и несколько кочанов капусты. В
гостинице мы достали мясной пудинг, два пирога с крыжовником и
баранью ногу, а фрукты, и кексы, и хлеб, и масло, и варенье, и
бекон, и яйца, и все прочее приобрели в разных концах города.
Наше отбытие из Марло я считаю одним из величайших наших
триумфов. Оно было внушительно, исполнено достоинства, но
отнюдь не помпезно. В каждой лавке мы требовали, чтобы покупки
не задерживали, а отправляли тут же, вместе с нами. Никаких
этих: "Да, сэр, я отправлю их сию минуту; мальчик принесет их
вам раньше, чем вы вернетесь, сэр",-- а потом сиди дурак
дураком на пристани и дважды возвращайся в лавки и скандаль там
с лавочниками! Нет, мы ждали, пока корзину упакуют, и
прихватывали мальчика с собой.
Мы обошли великое множество лавок, неуклонно проводя в
жизнь этот принцип; в результате к концу нашей экспедиции мы
стали обладателями богатейшей коллекции мальчиков с корзинами.
Наше заключительное шествие к реке, по самой середине
Хай-стрит, превратилось в величественное зрелище, которого
Марло долго не забудет.
Порядок процессии был таков:
Монморанси, с тростью в зубах.
Две дворняги подозрительного вида, приятели Монморанси.
Джордж, с трубкой в зубах, нагруженный нашими пальто и
пледами.
Гаррис, с набитым чемоданом в одной руке и бутылкой
лимонного сока в другой,
пытающийся тем не менее придать своей походке
непринужденное изящество.
Мальчик от зеленщика и мальчик от булочника, с корзинами.
Рассыльный из гостиницы, с пакетом.
Мальчик от кондитера, с корзиной.
Мальчик от бакалейщика, с корзиной.
Лохматый пес.
Мальчик из молочной, с корзиной.
Носильщик, с саквояжем.
Приятель носильщика,-- руки в брюки и глиняная трубка в
зубах.
Мальчик от фруктовщика, с корзиной.
Я сам, с видом человека, понятия не имеющего о том,
что у него в руках три шляпы и пара башмаков.
Шестеро мальчишек и четверка бродячих собак.
Когда мы добрались до пристани, лодочник спросил:
— Разрешите узнать, сэр, вы что арендовали: паровой катер
или понтон?
Услыхав, что всего лишь четырехвесельный ялик, он был,
видимо, поражен.
Уйму хлопот доставили нам в это утро паровые катера; они
тянулись вверх по реке один за другим, направляясь в Хенли, где
на следующей неделе должны были начаться гребные гонки.
Некоторые шли в одиночку, другие вели на буксире понтонные
домики. Я ненавижу паровые катера; думаю, что это чувство
знакомо всем любителям гребли. Стоит мне увидеть такой катер,
как мною овладевает желание заманить его в какой-нибудь
укромный, тихий, безлюдный уголок и там придушить.
Крикливое самодовольство этих катеров пробуждает во мне
самые дурные инстинкты, и я горюю о добрых старых временах,
когда можно было изложить человеку свое мнение о нем с помощью
меча, лука и стрел. Уже одно выражение лица того субъекта,
который, засунув руки в карманы, стоит на корме и курит сигару,
само по себе дает достаточный повод для открытия военных
действий, а повелительный гудок, означающий: "Прочь с дороги!",
явится, я уверен, для любого состава присяжных, причастных к
лодочному спорту, неоспоримым основанием, чтобы вынести
вердикт: "Убийство при оправдывающих обстоятельствах".
Паровым катерам приходилось гудеть до потери сознания,
чтобы заставить нас убраться с дороги. Пусть не сочтут меня
хвастуном, если я честно признаюсь, что одна наша лодочка,
болтаясь у них на дороге, доставила им за эту неделю больше
хлопот, задержек и неприятностей, чем все остальные лодки,
вместе взятые.
— Катер идет! — кричит кто-нибудь из нас, едва только
враг покажется вдалеке, и мы мгновенно начинаем готовиться
достойно его встретить. Я хватаю рулевые шнуры, Гаррис и Джордж
садятся рядом, обязательно спиной к катеру, и лодка тихонько
дрейфует прямо на середину реки.
Куда нетерпеливо сворачивает катер, туда безмятежно
дрейфуем и мы. Когда до нас остается какая-нибудь сотня ярдов,
катер начинает гудеть как сумасшедший, и пассажиры
перевешиваются через борт и орут во все горло, но мы их,
конечно, не слышим. Гаррис рассказывает очередную историю о
своей матушке, а мы с Джорджем жадно внимаем ему и не хотим
упустить ни слова.
Наконец катер разражается таким ревом, что у него чуть не
лапается котел, и он дает задний ход, и выпускает пар, и
начинает сворачивать, и садится на мель. Люди на палубе
кидаются к носовой части и поднимают страшный крик, на берегу
собирается народ и ругает нас на чем свет стоит; все лодки
останавливаются и принимают горячее участие в происходящем, и
вскоре вся Темза на несколько миль вверх и вниз от места
происшествия приходит в волнение. И тут только Гаррис обрывает
свой рассказ на самом интересном месте, оглядывается и с легким
удивлением говорит Джорджу:
— Господи боже, Джордж, уж не катер ли это? А Джордж
отвечает:
— Смотри-ка, в самом деле! То-то я как будто слышал
какой-то шум!
После чего мы начинаем нервничать, теряемся и не можем
сообразить, как увести лодку в сторону, а на палубе собирается
целая толпа, и все поучают нас:
— Загребай правой!.. Тебе говорят, идиот! Табань левой!
Да не ты, а тот, что рядом!.. Оставь руль в покое, слышишь?
Теперь оба разом!.. Да не так!. Ах, чтоб вам...
Затем они спускают шлюпку и идут к нам на помощь, и после
пятнадцатиминутной возни им удается оттянуть нас в сторону, так
что катер может теперь пройти. И мы горячо благодарим их и
просим взять нас на буксир. Но они, как правило, не
соглашаются.
Мы изобрели еще один превосходный способ доводить этих
аристократов до белого каления. Мы делали вид, что принимаем их
за участников пикника, устроенного какой-нибудь фирмой для
своих служащих, спрашивали, кто их хозяева — "Кьюбиты" или
страховая контора "Бермондси", и в заключение просили их
одолжить нам кастрюлю.
Престарелые леди, непривычные к катанию в лодке, обычно
ужасно боятся паровых катеров. Помню, как однажды мы плыли из
Стейнза в Виндзор (участок Темзы, который прямо-таки кишит
этими механическими чудовищами) в компании с тремя леди
упомянутого образца. Тревожное это было путешествие.
Стоило катеру появиться на горизонте, как они начинали
требовать, чтобы мы пристали, высадились на берег и ждали, пока
он не скроется из виду. Они твердили, что им очень жаль, но
долг перед ближними не позволяет им рисковать жизнью.
Возле Хэмблдонского шлюза мы обнаружили, что у нас
кончается питьевая вода; мы взяли кувшин и, поднявшись к домику
шлюзового сторожа, попросили его пополнить наш запас.
Переговоры вел Джордж. Он изобразил приятную улыбку и
сказал:
— Не будете ли вы так добры дать нам немного воды?
— Пожалуйста,-- ответил старик.-- Берите сколько влезет.
Тут хватит на всех и еще останется.
— Очень вам благодарен,-- пробормотал Джордж, озираясь по
сторонам.--Только... только, где вы ее держите?
— Всегда в одном и том же месте, приятель,-- хладнокровно
ответил сторож,-- как раз за вашей спиной.
— Не вижу,-- сказал Джордж, оглядываясь.
— Да где ваши глаза, черт побери!--обозлился шлюзовщик,
поворачивая Джорджа и указывая на реку.-- Здесь не так уж мало,
можно было и заметить.
— О! — воскликнул Джордж, начиная что-то соображать.--
Но не можем же мы пить реку!
— Пожалуй, но отпивать по глоточку вполне
можете,--последовал ответ. --Я пью ее уже пятнадцать лет.
Джордж возразил сторожу, что его внешность никак не может
служить рекламой речной воды и что он, Джордж, предпочитает
колодезную.
Мы достали немного воды в коттедже, расположенном чуть
повыше. Думаю, что, если бы мы стали допытываться, оказалось
бы, что и эта вода взята прямо из реки. Но мы не стали
допытываться, и все было в порядке. Глаза не видят, желудок не
страдает!
Несколько позже, тем же летом, нам пришлось попробовать
речную воду, и она не привела нас в восторг. Мы спускались по
течению и гребли изо всех сил, собираясь устроить чаепитие в
заводи возле Виндзора. Наш кувшин был пуст, и мы стояли перед
альтернативой: остаться без чая или взять воду из реки. Гаррис
советовал рискнуть. Он сказал, что эту воду нужно только
вскипятить, и тогда все будет в порядке. Он сказал, что
зловредные микробы, которые живут в воде, скончаются при
кипячении. Мы наполнили котелок и старательно наблюдали за тем,
чтобы вода действительно вскипела.
Мы все приготовили, устроились поудобнее и собирались
приступить к чаепитию, когда Джордж, поднеся чашку к губам,
вдруг остановился и воскликнул:
— Это что?
— Что это? — спросили мы с Гаррисом.
— А вот это! — повторил Джордж, глядя на запад.
Проследив за направлением его взгляда, мы с Гаррисом
увидели собаку, медленно плывшую по течению. Это была самая
беззлобная и мирная собака из всех, когда-либо встречавшихся на
моем жизненном пути. Более довольной, более ублаготворенной
собаки просто невозможно себе представить. Она мечтательно
плыла на спине, задрав к небу все четыре лапы. Я бы сказал, что
это была хорошо упитанная собака, с сильное мускулистой грудью.
Она безмятежно, чинно и неторопливо приближалась к нам,
поравнялась с лодкой и здесь, среди камышей, задержалась и
уютно расположилась на ночлег. Джордж сказал, что ему не
хочется чаю, и выплеснул содержимое своей чашки в реку. Гаррис
тоже больше не чувствовал жажды и последовал его примеру. Я уже
выпил с полчашки и горько раскаивался в этом.
Я спросил Джорджа, как он думает: не заболею ли я тифом?
Он сказал:
— О нет!
Он считал, что надежды терять не следует,-- может быть, и
обойдется. Во всяком случае, через две недели станет ясно,
заболел я или нет.
Мы подошли к Уоргрейву по каналу, который отходит от
правого берега реки, полумилей выше Маршского шлюза; этот канал
— прелестное тенистое местечко, и на нем стоит побывать. К
тому же он сокращает путь на добрых полмили.
Вход в него, конечно, прегражден сваями и цепями и окружен
множеством надписей, угрожающих тюремным заключением,
всевозможными пытками и смертной казнью каждому, кто отважится
сунуть свое весло в эти воды. Остается лишь удивляться, как эти
береговые разбойники не наложили еще лапу на речной воздух и не
взимают штраф в сорок шиллингов с каждого, кому придет в голову
им подышать. К счастью, сваи и цепи, при известном умении,
нетрудно обойти, а дощечки с надписями побросать в воду, если у
вас найдется для этого пять минут свободного времени и
поблизости никого не будет.
Пройдя половину канала, мы высадились и устроили ленч. За
этим ленчем мы с Джорджем испытали страшное потрясение.
Гаррис был тоже потрясен, но я думаю, что потрясение
Гарриса даже сравнить нельзя с потрясением, пережитым Джорджем
и мною.
Случилось это, видите ли, следующим образом: мы только что
удобно устроились на лужайке, ярдах в десяти от воды, и
собирались позавтракать. Гаррис делил мясной пудинг, который он
держал у себя на коленях, а мы с Джорджем в нетерпении держали
наготове тарелки.
— Чем прикажете разливать соус?--сказал Гаррис.-- Где у
вас там ложка?
Корзина была позади нас; мы с Джорджем одновременно
повернулись и стали открывать ее. Это не заняло и пяти секунд.
Но, найдя ложку, мы обнаружили, что Гаррис и пудинг бесследно
исчезли.
Мы сидели в чистом поле. На несколько сот ярдов вокруг не
было ни деревца, ни кустика: Гаррис не мог свалиться в реку:
между ним и рекой находились мы, так что ему пришлось бы для
этого перелезть через нас.
Мы с Джорджем озирались в полном недоумении. Затем мы
уставились друг на друга.
— Может быть, ангелы взяли его живым на небо? --
предположил я.
— Едва ли они захватили бы с собой пудинг,-- возразил
Джордж.
Возражение было не лишено оснований, и мы отвергли
небесную теорию.
— По-моему, все очень просто,--объявил Джордж, спускаясь
с заоблачных высот и переходя на почву повседневности и
практицизма.-- По-видимому, произошло землетрясение. И он
добавил, не без грусти в голосе: — Какая досада, что как раз в
это время он делил пудинг!
С тяжким вздохом мы обратили взоры к тому месту, где
Гаррис и пудинг окончили свое земное существование, и тут у нас
кровь застыла в жилах и волосы поднялись дыбом: мы вдруг
увидели голову Гарриса — одну только голову, без всего
остального, торчавшую совершенно прямо среди высокой травы.
Лицо Гарриса было багрово и выражало величайшее негодование.
Первым пришел в себя Джордж.
— Ответствуй!--заорал он.--Говори сейчас же, жив ты. или
умер и где прочие части твоего тела?
— Не валяй дурака!--ответила голова Гарриса.-- Знаю я
вас, сами все и подстроили.
— Что подстроили? — воскликнули мы с Джорджем.
— Сунули меня сюда, вот что! Глупейшая и нахальнейшая
выходка! Держите пудинг!
И тут прямо из-под земли — так, во всяком случае,
показалось нам --возник изуродованный, перепачканный пудинг, а
вслед за ним выкарабкался и сам Гаррис, всклокоченный, грязный
и мокрый.
Оказалось, что он сидел на самом краю канавы, скрывавшейся
в густой траве, и, чуть подавшись назад, полетел вниз вместе с
пудингом.
Он, рассказывал потом, что никогда в жизни не был так
ошарашен, ибо никак не мог понять, куда он летит, и вообще, что
происходит. Сперва он решил, что наступило светопреставление.
Гаррис по сей день уверен, что все это подстроили мы с
Джорджем. Увы! Несправедливые подозрения преследуют даже самых
достойных. Ибо, как сказал поэт: "Кто избегнет клеветы?"
В самом деле — кто?
ГЛАВА XIV
Уоргрейв.-- Кабинет восковых фигур.-- Соннинг.-- Ваше
рагу.-- Монморанеи настроен саркастически.-- Сражение
Монморанеи с чайником.-- Джордж упражняется в игре на банджо.--
Он ни в ком не находит поддержки.-- Печальный удел
музыкантов-любителей.-- Обучение игре на волынке.-- Поужинав,
Гаррис впадает в уныние.-- Мы с Джорджем отправляемся на
прогулку.-- Возвращаемся голодные и промокшие.-- Странности в
поведении. Гарриса.-- Удивительная повесть о Гаррисе и
лебедях.-- Гаррис переживают тревожную ночь.
После завтрака мы воспользовались попутным ветерком, и он
легко пронес нас мимо Уоргрейва и Шиплейка. Уютно
примостившийся в излучине реки, сладко дремлющий под лучами
полуденного солнца, Уоргрейв напоминает, когда глядишь с лодки,
прелестную старинную картину, которая потом надолго
запечатлевается на сетчатой оболочке памяти.
Уоргрейвская гостиница "Георгий и Дракон" гордится своей
вывеской, одну сторону которой написал член Королевской
академии Лесли, а другую Ходжсон, один из его собратьев. Лесли
изобразил битву с драконом, Ходжсон добавил сцену "После
битвы": Георгий Победоносец после трудов праведных отдыхает за
кружкой пива.
Дэй, автор "Сэндфорда и Мертона", жил в Уоргрейве и — к
вящей славе города — был там убит. В уоргрейвской церкви вам
покажут мемориальную доску в честь миссис Сарры Хилл,
завещавшей капитал, из которого надлежало ежегодно на пасху
делить один фунт стерлингов между двумя мальчиками и двумя
девочками, которые "никогда не выходили из повиновения
родителям, никогда, насколько это известно, не бранились, не
говорили неправды, не брали ничего без спросу и не разбивали
стекол". Подумать только: лишиться таких удовольствий ради
каких-нибудь пяти шиллингов в год! Игра не стоит свеч!
Существует предание; что некогда, много лет назад, в
городе появился мальчик, который действительно никогда ничего
подобного не делал (или если и делал, то так, что никто об этом
не знал, а большего от него не требовали и не ожидали) и таким
образом завоевал венец славы. После этого его посадили под
стеклянный колпак и в течение трех недель показывали в
городской ратуше.
Дальнейшая судьба денег никому не известна. Ходят слухи,
что их ежегодно передают в ближайший кабинет восковых фигур.
Шиплейк--очаровательный городок, но с реки его не видно,
так как он стоит на холме. В шиплейкской церкви венчался
Теннисон.
Дальше, до самого Соннинга, река усеяна множеством
островов; здесь она спокойна, тиха и безлюдна. Лишь в сумерки
немногочисленные парочки деревенских влюбленных бродят по ее
берегам. Арри и лорд Фитцнудл остались позади в Хенли, а до
грязного угрюмого Рэдинга еще далеко. В этих местах хорошо
мечтать об ушедших днях, об исчезнувших лицах и образах, о
вещах, которые могли бы случиться и не случились, чтоб им пусто
было!
В Соннинге мы вылезли из лодки и пошли прогуляться по
городку. Это самый волшебный уголок на Темзе. Он больше погож
на декорацию, чем на настоящий город, выстроенный из кирпича и
извести. Все его дома окружены кустами роз и теперь, в начале
июня, утопают в волнах восхитительного аромата. Если вам
доведется попасть в Соннинг, загляните к "Быку", за церковью.
Это настоящий деревенский старинный трактир с зеленым
квадратным двориком перед фасадом, где в вечерние часы под
деревьями собираются старики и обсуждают за кружкой эля
деревенские новости. Вы найдете там удивительные комнаты с
низкими потолками, решетчатые окна, извилистые переходы и на
редкость неудобные лестницы.
Побродив часок по милому Соннингу, мы решили, что миновать
Рэдинг уже не успеем и лучше вернуться для ночевки на один из
Шиплейкских островков. Когда мы там устроились, было совсем
рано, и Джордж сказал, что так как до вечера еще далеко, нам
представляется превосходный случай приготовить неслыханно
роскошный ужин. Он сказал, что продемонстрирует нам высший
класс речной кулинарии, и предложил состряпать из овощей,
остатков холодной говядины и всяких завалящих кусочков--баранье
рагу по-ирландски.
Мысль показалась нам гениальной. Джордж набрал хворосту и
развел костер, а мы с Гаррисом принялись чистить картошку. Мне
никогда и в голову не приходило, что чистка картошки — такое
сложное предприятие. Это была грандиознейшая в своем роде
задача, какая когда-либо выпадала на мою долю. Мы взялись за
дело весело, можно даже сказать — с энтузиазмом, но бодрость
духа совершенно покинула нас к тому времени, когда мы покончили
с первой картофелиной. Чем больше мы чистили, тем больше шелухи
на ней оставалось, когда же мы, наконец, счистили всю шелуху и
вырезали все глазки, не осталось ничего от картофелины,-- во
всяком случае, ничего, заслуживающего упоминания. Джордж
подошел и взглянул на нее: она была величиной с орешек. Джордж
сказал:
— Нет, так ничего не выйдет! Вы только портите картошку.
Картошку нужно скоблить.
Мы начали скоблить, но оказалось, что скоблить еще
труднее, чем чистить. У них такие фантастические формы, у этих
картофелин,--оплошные бугры, впадины и бородавки. Мы усердно
трудились двадцать пять минут и отскоблили четыре штуки. Тут мы
забастовали. Мы сказали, что остаток вечера у нас уйдет на то,
чтобы отскоблить самих себя.
Я никак не думал, что скоблить картошку и валяться в
грязи--это одно и то же. Трудно было поверить, что шелуха,
покрывшая Гарриса и меня с ног до головы, происходит
всего-навсего от четырех картофелин! Вот чего можно добиться с
помощью экономии и усердия.
Джордж сказал, что класть в баранье рагу всего четыре
картофелины просто нелепо, поэтому мы вымыли еще с полдесятка и
сунули их в кастрюлю нечищенными. Мы доб
...Закладка в соц.сетях
