Жанр: Юмор
Трое в лодке, не считая собаки
..., по-видимому, в том, что я греб
не так быстро, как мне казалось, но что теперь мы скоро
доберемся до шлюза. Мы проплыли еще с милю.
Тут уж я сам начал беспокоиться. Я снова взглянул на
карту. На ней черным по белому был обозначен Уоллингфордский
шлюз в полутора милях ниже Бенсонского. Карта была хорошая,
надежная; кроме того, я сам отлично помнил этот шлюз. Я дважды
проходил его. Где же мы? Что с нами приключилось? Я начал было
думать, что все это сон, что я сплю в собственной постели и
через минуту проснусь и узнаю, что уже одиннадцатый час.
Я спросил кузину, не кажется ли ей, что это сон, и она
ответила, что только что собиралась задать мне тот же вопрос. И
тогда мы решили, что, может быть, мы оба спим. Но если так, то
кто же из нас действительно спит и видит сон, а кто только
снится другому? Дело принимало интересный оборот.
Между тем я продолжал грести, а шлюз все не появлялся.
Среди сгущающихся ночных теней река становилась угрюмой и
загадочной, и все вокруг казалось таинственным и жутким. Мне
стали приходить на ум всякие домовые, духи, блуждающие огоньки,
русалки, которые ночью сидят на скалах и завлекают людей в
водовороты, и всякая прочая чертовщина. Я стал сожалеть, что
был недостаточно добродетелен, и раскаиваться в том, что знаю
слишком мало молитв. И вдруг во время этих размышлений я
услышал дивную мелодию "Он разоделся в пух и прах", которую
прескверно играли на гармонике, и тут я понял, что мы спасены.
Обычно я не прихожу в восторг от звуков гармоники. Но,
боже мой, какой пленительной показалась тогда нам обоим эта
музыка; куда пленительнее, чем, скажем, голос Орфея или лютня
Аполлона. В тогдашнем нашем состоянии какая-нибудь небесная
мелодия могла бы только еще больше нас расстроить. Трогательные
мелодичные созвучия мы могли бы счесть зовом небес и утратили
бы всякую надежду остаться в живых. Но в спотыкающемся
мотивчике "Он разоделся в пух и прах", фальшиво наигрываемом на
визгливой гармошке, было что-то удивительно теплое и
человеческое.
Сладостные звуки становились все слышнее, и вскоре лодка,
с которой они раздавались, появилась рядом с нами.
В ней была компания местных кавалеров и девиц,
отправившихся прогуляться при луне (никакой луны, правда, не
было, но это уж не их вина). Никогда в жизни я не видел более
милых и очаровательных людей. Я окликнул их и спросил, не могут
ли они указать мне дорогу к Уоллингфордскому шлюзу; я объяснил
им, что ищу его уже битых два часа.
--Уоллингфордский шлюз!--отвечали они.--Да бог с вами,
сэр, вот уже больше года, как его упразднили. Уоллингфордский
шлюз приказал долго жить, сэр. Вы теперь около Клива. Вот
умора, Билл, этот джентльмен ищет Уоллингфордский шлюз!
То, что шлюза больше нет, мне просто не приходило в
голову. Мне хотелось броситься им на шею и расцеловать их. Но
течение было слишком быстрым для того, чтобы я мог это
осуществить, так что мне пришлось удовлетвориться банальными
словами благодарности.
Мы благодарили их снова и снова и говорили, что сегодня
чудный вечер; мы желали им приятной прогулки, и я, если память
мне не изменяет, даже пригласил всю компанию погостить у нас с
недельку, а моя кузина сказала, что ее мама будет очень рада с
ними познакомиться. И мы запели "хор солдат" из "Фауста" и в
конце концов поспели домой к ужину.
ГЛАВА X
Первая ночевка.-- Под парусиновым пологом.-- Мольба о
помощи.-- Коварство чайника и как с ним бороться.-- Ужин.--
Способ достижения нравственного совершенства.-- Срочно
требуется хорошо осушенный необитаемый остров с удобствами,
желательно в южной части Тихого океана.-- Забавный случай с
отцом Джорджа.-- Бессонная ночь.
Мы с Гаррисом уже подумывали о том, не случилось ли
что-нибудь в этом роде и с Белл-Уирским шлюзом. Джордж тянул
лодку до Стейнза; там мы его сменили, и нам уже стало казаться,
что мы прошагали миль сорок, волоча за собой груз тонн в
пятьдесят. Мы добрались до места в половине восьмого. Тут все
мы уселись в лодку, подгребли к левому берегу и стали
высматривать, где бы причалить.
Сначала мы думали добраться до острова Великой Хартии
Вольностей,--живописного уголка, где река делает излучину,
прокладывая себе путь через очаровательную зеленую долину,-- и
устроить привал в одной из маленьких бухточек, которыми
изобилует остров. Но почему-то оказалось, что теперь мы не так
уж стремимся к красотам природы, как утром. Для первого ночлега
нас бы вполне устроил, скажем, клочок берега между угольной
баржей и газовым заводом. У нас не было потребности в
живописном пейзаже. Мы хотели поужинать и лечь спать. Тем не
менее мы подгребли к мысу, известному под именем "Мыс
пикников", и высадились в очень симпатичном местечке, под сенью
огромного вяза, к узловатым корням которого и привязали лодку.
Мы мечтали скорей поужинать (решив, для сокращения
времени, обойтись без чаю), но Джордж воспротивился этому: он
сказал, что надо натянуть тент, пока еще не совсем стемнело и
можно разглядеть, что к чему. А потом, сказал он, сделав дело,
мы со спокойным сердцем займемся едой.
Думаю, что никто из нас не подозревал, сколько хлопот
может доставить натягивание тента. В теории это выглядело проще
простого. Берутся пять железных дуг,-- в точности как крокетные
воротца, только гораздо больше,-- и укрепляются стоймя над
лодкой, а поверх них натягивается парусина и прикрепляется
внизу,--не такая уж большая премудрость. На всю операцию
потребуется, прикинули мы, минут десять. Но мы просчитались.
Мы взяли дуги и начали вставлять их в специальные гнезда.
С первого взгляда никак не скажешь, что такое занятие может
быть опасным. И, однако, я до сих пор удивляюсь тому, что
участники этого дела остались в живых и что есть кому
рассказать о происшедшем. Это были не дуги, а сущие дьяволы.
Поначалу они никак не хотели влезать в предназначенные для них
гнезда, и нам пришлось налегать на них всей своей тяжестью,
толкать и заколачивать багром. И когда наконец они стали на
место, оказалось, что мы вставили дуги не в те гнезда, для
которых они предназначены, и что теперь их нужно выдергивать
обратно.
Но они не желали выдергиваться, и двоим из нас пришлось
вступить с ними в борьбу, которая продолжалась минут пять,
после чего они неожиданно выскочили, с намерением задать нам
встряску, вышвырнуть нас в воду и утопить. Посредине у них были
шарниры, и стоило нам отвернуться, как они ухитрялись прищемить
нам этими шарнирами самые чувствительные части тела. И пока мы
сражались с одним концом дуги, убеждая его выполнить свой
долг,-- другой конец предательски подкрадывался сзади, чтобы
треснуть нас по голове,
Наконец нам удалось укрепить дуги,--оставалось только
натянуть парусину. Джордж раскатал ее и прикрепил одним концом
на носу лодки. Гаррис встал посредине, чтобы подхватить
парусину, переданную Джорджем, и отправить дальше ко мне, а я
изготовился принимать ее на корме. Парусине потребовалось
немало времени на то, чтобы добраться до меня. Джордж вполне
справился со своей операцией, но для Гарриса это дело было в
новинку, и он дал маху. Как он ухитрился это сделать, я не
знаю, да и самой не мог объяснить,--только после десяти минут
сверхчеловеческих усилий он, с помощью совершенно загадочных
манипуляций, обмотал всю парусину вокруг себя. Он был так
плотно в нее завернут, и упакован, и закатан, что никак не мог
из нее выбраться. Нечего и говорить, что он отчаянно боролся за
свободу своей личности, как сделал бы всякий. британец,
пользующийся этим благом от рождения,-- и в процессе борьбы
(это мне стало ясно лишь впоследствии) повалил Джорджа; тут
Джордж, ругая Гарриса на чем свет стоит, тоже вступил в бой и
сам запеленался в парусину.
В тот момент я ни о чем не догадывался. Я вообще понятия
не имел о том, что творится. Мне было сказано, что я должен
стоять там, куда меня поставили, ждать, когда мне передадут
парусину; и вот мы вдвоем с Монморанси стояли и ждали, как
паиньки. Мы заметили, что парусина как-то судорожно дергается и
здорово брыкается, но полагали, что, видимо, так и надо, что в
этом--вся соль, а потому не вмешивались.
Из-под парусины доносились приглушенные выражения, по
которым мы догадывались, что занятие находившихся внутри было
не из легких; сделав такое заключение, мы укрепились в решении
подождать, пока все образуется, прежде чем самим включиться в
работу.
Мы ждали довольно долго, но дело, видно, запутывалось все
больше и больше. Вдруг над бортом лодки возникла голова Джорджа
и заговорила. Она сказала:
— У тебя руки отсохли, что ли, раззява? Стоит, как пень,
когда мы оба чуть не задохлись! Чертов болван!
Когда взывают к моему состраданию, я не способен
оставаться в стороне; а потому я поспешил на помощь и распутал
их,-- и отнюдь не преждевременно, так как у Гарриса лицо уже
почернело.
Нам пришлось еще с полчаса зверски поработать, пока тент
не был наконец натянут как полагается; потом мы очистили место
в лодке и занялись ужином. Мы поставили чайник на спиртовку в
носовой части лодки и удалились на корму, делая вид, что не
обращаем на него внимания и озабочены совершенно другими
делами.
Это единственный способ заставить чайник закипеть. Если
только он заметит, что вы нетерпеливо ждете, чтобы он
закипел,--он даже и зашуметь не подумает. Надо отойти и
приступить к еде, как будто вы и не собираетесь пить чай. Ни в
коем случае не следует оглядываться на чайник, тогда вы скоро
услышите, как он фыркает и плюется, отчаянно желая напоить вас
чаем.
Если вам очень некогда, то неплохо вдобавок громко
переговариваться друг с другом о том, что чай вам вовсе не
нужен и что вы не помышляете о чаепитии. Вы располагаетесь
невдалеке от чайника так, чтобы он мог вас слышать, и
громогласно заявляете: "Я не хочу чаю; а ты, Джордж?" Джордж
кричит в ответ: "Да ну его, этот чай, выпьем лучше
лимонаду,--чай плохо переваривается". После таких слов чайник
немедленно начинает кипеть ключом и заливает спиртовку.
Мы применили эту невинную хитрость, и в результате, когда
другие приготовления к ужину были закончены, чай уже ждал,
чтобы мы его выпили. Мы зажгли фонарь и сели ужинать. Как мы
ждали этого мгновения! В течение тридцати пяти минут на всем
протяжении лодки от носа до кормы и от одного борта до другого
не раздавалось ни звука, если не считать позвякивания посуды и
непрерывного чавканья четырех пар челюстей. Через тридцать пять
минут Гаррис сказал: "Уф!"--и, вытянув левую ногу, поджал под
себя правую.
Еще через пять минут Джордж тоже сказал: "Уф!"--и швырнул
свою миску на берег. Три минуты спустя Монморанси впервые после
нашего отъезда выказал признаки примирения с действительностью
и повалился на бок, вытянув лапы. А потом я сказал: "Уф!"--и
откинулся назад и крепко стукнулся головой об одну из дуг; но
это не испортило моего настроения,-- я даже не ругнулся.
Как хорошо себя чувствуешь, когда желудок полон! Какое при
этом ощущаешь довольство самим собой и всем на свете! Чистая
совесть,-- по крайней мере, так рассказывали мне те, кому
случалось испытать, что это такое,--дает ощущение
удовлетворенности и счастья, но полный желудок позволяет
достичь той же цели с большей легкостью и меньшими издержками.
После обильного принятия сытной к удобоваримой пищи чувствуешь
в себе столько благородства. и доброты, столько всепрощения и
любви к ближнему!
Все-таки странно, насколько наш разум и чувства подчинены
органам пищеварения. Нельзя ни работать ни думать, если на то
нет согласия желудка. Желудок определяет наши ощущения, наши
настроения, наши страсти. После яичницы с беконом он велит:
"Работай!" После бифштекса и портера он говорит: "Спи!" После
чашки чая (две ложки чая на чашку, настаивать не больше трех
минут) он приказывает мозгу: "А ну-ка воспрянь и покажи, на что
ты способен. Будь красноречив, и глубок, и тонок; загляни
проникновенным взором в тайны природы; простри белоснежные
крыла трепещущей мысли и воспари, богоравный дух, над суетным
миром, направляя свой путь сквозь сияющие россыпи звезд к
вратам вечности".
После горячих сдобных булочек он говорит: "Будь тупым и
бездушным, как домашняя скотина,-- безмозглым животным с
равнодушными глазами, в которых нет ни искры фантазии, надежды,
страха и любви". А после изрядной порции бренди он приказывает:
"Теперь дурачься, хихикай, пошатывайся, чтобы над тобой могли
позабавиться твои ближние; выкидывай глупые штуки, бормочи
заплетающимся языком бессвязный вздор и покажи, каким полоумным
ничтожеством может стать человек, когда его ум и воля утоплены,
как котята, в рюмке спиртного".
Мы всего только жалкие рабы нашего желудка. Друзья мои, не
поднимайтесь на борьбу за мораль и право! Заботьтесь неусыпно о
своем желудке, наполняйте его старательно и обдуманно. И тогда
без всяких усилий с вашей стороны в душе вашей воцарятся
спокойствие и добродетель; и вы будете добрыми гражданами,
любящими супругами, нежными родителями,--словом, достойными и
богобоязненными людьми.
До ужина Джордж, Гаррис и я были раздражительны,
задиристы, сварливы; после ужина мы блаженно улыбались друг
другу и нашей собаке. Мы любили друг друга, мы любили весь мир.
Гаррис нечаянно наступил Джорджу на мозоль. Случись это до
ужина, Джордж высказал бы такие пожелания и надежды касательно
будущности Гарриса как на этом, так и на том свете, которые
заставили бы содрогнуться человека с воображением.
Теперь он сказал всего-навсего:
— Полегче, старина! Это моя любимая мозоль.
А Гаррис, вместо того чтобы крайне нелюбезным тоном
сделать замечание, что трудно не наступить Джорджу на ноги,
находясь всего в десяти ярдах от него; вместо того чтобы
посоветовать человеку с ногами такой длины никогда не влезать в
лодку обычных размеров; вместо того чтобы предложить Джорджу
развесить свои ноги по обоим бортам,-- вместо этого он просто
сказал:
— Ах, дружище, прости, пожалуйста! Надеюсь, тебе не очень
больно?
И Джордж сказал:
— Ни капельки!--и добавил, что сам виноват и просит
прощения. А Гаррис возразил, что, наоборот, виноват
исключительно он.
Слушать их было одно удовольствие.
Мы закурили трубки и сидели, любуясь тихой ночью, и
разговаривали. Джордж высказал мысль: почему бы нам не остаться
навсегда вдали от греховного мира с его пороками и соблазнами,
ведя скромную, простую, воздержную жизнь и творя добро. Я
сказал, что давно мечтал о чем-нибудь в таком роде. И мы стали
раздумывать, не отрешиться ли нам четверым от мира и не
обосноваться ли на каком-нибудь удобно расположенном и хорошо
обставленном необитаемом острове, чтобы зажить там среди лесов.
Гаррис заметил, что он слыхал, будто главным недостатком
необитаемых островов является сырость; но Джордж возразил, что
ничего подобного, если предварительно как следует осушить их,
чтобы не бояться промочить ноги.
Тут кто-то из нас заметил, что лучше промочить горло, чем
промочить ноги, и в связи с этим Джордж вспомнил одну забавную
историю, происшедшую с его отцом. Джордж рассказал, что его
отец путешествовал по Уэлсу с приятелем и однажды они
остановились на ночь в гостинице, где проживали еще несколько
молодых людей, и они (отец Джорджа и его друг) присоединились к
этим молодым людям и провели вечер в их обществе.
Компания была веселая, засиделись они допоздна, и когда
пришло время отправляться спать, то оказалось, что оба (отец
Джорджа был тогда еще зеленым юнцом) изрядно накачались. Они
(отец Джорджа и его приятель) должны были спать в одной комнате
с двумя кроватями. Они взяли свечу и поднялись к себе. Когда
они добрались до своей комнаты, свеча пошатнулась и,
наткнувшись на стенку, погасла, так что им предстояло
раздеваться и ложиться в постель ощупью. Так они и сделали; но
забрались они, сами того не подозревая, в одну и ту же постель,
хотя им казалось, что ложатся они в разные; при этом один
устроился, как и полагается, головой на подушке, а второй,
вползавший на кровать с другой стороны, улегся, водрузив на
подушку ноги.
На минуту воцарилось молчание; потом отец Джорджа сказал:
— Джо!
— В чем дело, Том? — ответил голос Джо с другого конца
кровати.
--Послушай! В моей постели уже кто-то есть,-- сказал отец
Джорджа,--его ноги у меня на подушке.
— Подумай, какое странное совпадение, Том,-- ответил
Джо.--Провалиться мне на месте, если в мою постель тоже кто-то
не забрался.
— Что же ты собираешься делать?--спросил отец Джорджа.
— Я? Я собираюсь сбросить этого типа на пол,-- ответил
Джо.
— Я тоже,-- храбро заявил отец Джорджа.
Последовала короткая схватка, закончившаяся двумя
полновесными ударами об пол; потом жалобный голос позвал:
— Том, а Том?
— Ну?
— Как твои дела?
— Знаешь, честно говоря, мой тип сбросил на пол меня!
— А мой--меня!
--Это не гостиница, а черт знает что!
— Как называлась гостиница?--спросил Гаррис.
— "Свинья со свистулькой",--ответил Джордж.
— А что?
— Да нет, значит, это не та,-- сказал Гаррис.
— А почему ты спрашиваешь? — настаивал Джордж.
— Видишь ли, какая штука,-- пробормотал Гаррис.-- Точно
такое же приключение случилось и с моим отцом в одной
провинциальной гостинице. Я часто слыхал от него этот рассказ.
Я подумал, может, это было в той же гостинице?..
Мы улеглись спать в десять часов, и я считал, что
благодаря усталости сразу усну; но не тут-то было. Обычно я
раздеваюсь и кладу голову на подушку, а потом кто-нибудь
барабанит в дверь и кричит, что уже пора вставать; но сегодня,
казалось, все было против меня. Новизна обстановки, жесткое дно
лодки, служившее мне ложем, неудобная поза (мои ноги были под
одной скамейкой, а голова--на другой), плеск воды о лодку и
шуршание листвы от порывов ветра — все это отвлекало меня и не
давало уснуть.
Все-таки я заснул и проспал несколько часов. Потом
какая-то часть лодки, появившаяся только за эту ночь (ибо ее
еще не было, когда мы отправлялись в путь, и она исчезла к
утру), впилась мне в позвоночник. Некоторое время я все же еще
спал, и мне снилось, будто бы я проглотил соверен, и, чтобы его
извлечь, в моей спине буравят дырку. Я считал, что. это
бестактно, и просил поверить мне в долг и обещал расплатиться в
конце месяца. Но меня и слушать не хотели и настаивали на том,
чтобы вытащить деньги немедленно, потому что в противном случае
нарастут большие проценты. Тут у нас произошла словесная
перепалка, и я высказал своим кредиторам все, что о них думал.
И тогда они повернули бурав с таким изощренным садизмом, что я
проснулся.
В лодке было душно; голова у меня болела. Я решил выйти
подышать свежим ночным воздухом. Я натянул на себя оказавшуюся
под рукой одежду (кое-что было мое, а кое-что — Джорджа и
Гарриса) и выбрался из-под тента на берег.
Ночь была чудесная. Луна уже зашла, оставив притихшую
землю наедине со звездами. Казалось, что, пока мы, ее дети,
спали, звезды в тишине и в молчании вели беседу с нею, их
сестрой, и поверяли ей свои тайны голосами слишком низкими и
глубокими для младенческого слуха человека.
Они невольно вызывают в нас благоговейный трепет,-- эти
яркие и холодные, удивительные звезды... Мы похожи на
заблудившихся детей, попавших случайно в полуосвещенный храм
божества, которое их учили почитать, но которое они до конца не
познали; и они стоят под гулким сводом, горящим мириадами
призрачных огней, и глядят вверх, надеясь и боясь увидеть некое
страшное видение, парящее в вышине.
И все же ночь кажется исполненной силы и умиротворенности.
Перед ее величием тускнеют и стыдливо прячутся наши маленькие
горести. День был полон суеты и волнений, наши души были полны
зла и горечи, а мир казался жестоким и несправедливым к нам. И
нот Ночь, великая любящая мать, ласково кладет руку на наш
пылающий лоб и заставляет нас повернуться к ней заплаканным
лицом и улыбается нам; и хотя она безмолвствует,--мы знаем все,
что она могла бы нам сказать, и мы прижимаемся горящей щекой к
ее груди, и горе наше проходит.
Порою горе наше поистине глубоко и мучительно, и мы
безмолвно стоим перед лицом Ночи, ибо у нашего горя нет слов, а
есть только стон. И Ночь полна сострадания к нам. Она не может
облегчить нашей боли, но она берет вашу руку в свою, и
маленький мир уходит куда-то далеко-далеко и становится совсем
крошечным, а мы на темных крыльях Ночи переносимся пред лицо
еще более могущественного существа, чем она сама, и вся жизнь
человеческая, освещенная сиянием этого существа, лежит перед
нами, как открытая книга, и мы понимаем, что горе и страдание--
лишь ангелы божьи.
Только те, кому было суждено носить в этой жизни
мученический венец, могут узреть это неземное сияние; но
увидевши его,--возвратясь на землю, не смеют говорить о нем и
не могут поведать тайну, которую узнали.
Случилось давным-давно, что несколько прекрасных рыцарей
ехали по незнакомой стране, и путь их лежал через дремучий лес,
густо заросший колючим кустарником, и стоило кому-нибудь
заблудиться в этом лесу, как шипы раздирали ему тело в клочья.
А листья деревьев, росших в этом лесу, были такие темные и
плотные, что ни один солнечный луч не проникал сквозь ветви,
чтобы смягчить мрак и уныние.
И когда они ехали через этот дремучий лес, один из рыцарей
отдалился от своих товарищей и уже не вернулся к ним больше; и
они, горько сокрушаясь, поехали далее, оплакивая его, как
погибшего.
И вот наконец рыцари достигли прекрасного замка, который
был целью их странствия; и пробыли они в этом замке много дней
и весело там пировали. И как-то вечером, когда сидели они в
пиршественном зале перед пылавшими в очаге бревнами и осушали
заздравные кубки, растворились двери и вошел рыцарь,
потерявшийся в лесу, и поклонился им.
Его платье было в лохмотьях, как у нищего, и на теле было
много глубоких ран, но лицо его сияло светом великой радости.
И они стали его расспрашивать о том, что с ним случилось.
И он рассказал им, как заблудился в дремучем лесу и блуждал
много дней и ночей, пока, израненный шипами и истекающий
кровью, не упал, готовясь умереть.
И когда он был уже на пороге смерти,--в глухом мраке
подошла к нему величавая дева и взяла его за руку и повела его
неведомыми тропами, и вот над мраком чащи засиял лучезарный
свет, пред которым дневной свет был как лампада перед солнцем.
И в этом дивном сиянии явилось измученному рыцарю, словно во
сне, некое видение; и столь ослепительно прекрасным было это
видение, что рыцарь, забыв о своих тяжких ранах, стоял словно
зачарованный, и радость его была глубокой, как море, глубины
которого не измерил еще никто.
И видение исчезло; и рыцарь преклонил колени и
возблагодарил святую, бывшую его путеводительницей в этом
мрачном лесу и давшую ему узреть сокрытое в чаще видение.
И дремучий лес этот зовется Скорбью. Но о видении, которое
явилось там прекрасному рыцарю, мы не смеем рассказывать, не
можем поведать.
Как Джордж раз в жизни встал слишком рано.-- Джордж,
Гаррис и Монморанси не выносят вида холодной воды.-- Джей
проявляет героизм и решительность.-- Нравоучительная повесть о
Джордже и его рубашке.-- Гаррис в роли повара.-- Страничка
истории (учебное пособие для школьников).
На следующее утро я проснулся в шесть часов и обнаружил,
что Джордж тоже не спит. Мы поворочались с боку на бок и
попытались снова уснуть, однако из этого ничего не вышло. Если
бы по каким-нибудь особым причинам нам было необходимо
немедленно встать и одеться, мы, конечно, уснули бы
мертвым сном, едва взглянув на часы, и проспали бы до десяти.
Но поскольку нам еще добрых два часа было абсолютно нечего
делать и такое раннее пробуждение не имело ни малейшего смысла,
то мы оба, вопреки рассудку, но в полном соответствии с общей
извращенностью человеческой натуры, почувствовали, что умрем на
месте, если пролежим еще хоть пять минут.
Джордж рассказал, что нечто подобное--только еще
хуже--случилось с ним полтора года назад, когда он жил на
квартире у некой миссис Гиппингс. Однажды вечером его часы
испортились и остановились на четверти девятого. Он не заметил
этого, потому что, ложась спать, забыл их завести (случай в его
жизни весьма редкий), и повесил у изголовья кровати, даже не
взглянув на циферблат.
Все это происходило зимой, дни стояли очень короткие, и к
тому же всю неделю над городом висел непроницаемый туман:
поэтому, когда Джордж проснулся утром, темнота кругом еще не
служила указанием на время. Он приподнялся и снял с гвоздя
часы. Они показывали четверть девятого.
— Святители небесные, выручайте! — воскликнул Джордж.--
К девяти я должен быть в Сити. Почему меня никто не разбудил?
Что за безобразие!
И тут он швыряет часы, и вскакивает с постели, и принимает
холодную ванну, и моется, и одевается, и бреется без горячей
воды, так как греть ее некогда и затем вновь кидается к часам.
То ли от сотрясения, полученного ими, ког
...Закладка в соц.сетях
