Жанр: Юмор
Трое в лодке, не считая собаки
..., если мы
перевернемся.
ГЛАВА IV
Продовольственный вопрос.-- Возражения против
керосина.--Преимущества сыра как дорожного спутника.-- Мать
семейства покидает домашний очаг.-- Продолжается подготовка на
случай, если мы перевернемся.-- Я укладываю вещи.-- Коварство
зубных щеток.-- Джордж и Гаррис укладывают вещи.-- Ужасные
манеры Монморанси.-- Мы отправляемся на боковую.
Потом мы стали обсуждать продовольственный вопрос.
Джордж сказал:
— Начнем с завтрака. (Джордж--человек методичный.) Так
вот, к завтраку нам нужна сковородка...-- Тут Гаррис возразил,
что она неудобоварима; но мы попросту предложили ему не
прикидываться идиотом, и Джордж продолжал:--Чайник для кипятка,
чайник для заварки и спиртовка.
— Но ни капли керосина,-- многозначительно сказал Джордж;
Гаррис и я согласились.
Однажды мы захватили в дорогу керосинку, но это было в
первый и последний раз. Целую неделю мы провели словно в
керосиновой лавке. Керосин просачивался. Я не знаю, что
еще обладает такой способностью просачиваться, как керосин. Мы
держали его на носу лодки, и оттуда он просочился до самого
руля, пропитав по пути всю лодку и ее содержимое, и расплылся
по реке, и въелся в пейзаж, и отравил воздух. Дул то
западно-керосиновый ветер, то восточно-керосиновый ветер, то
северо-керосиновый ветер, то юго-керосиновый ветер; но приходил
ли он с ледяных просторов Арктики или зарождался. в знойных
песках пустынь, он был одинаково насыщен благоуханием керосина.
И керосин просачивался до самого неба и губил солнечные
закаты; а лунный свет положительно провонял керосином.
В Марло мы попытались отделаться от него. Мы оставили
лодку у моста и попробовали удрать от него пешком на другой
конец города, но он последовал за нами. Город был насыщен
керосином. Мы зашли на кладбище, и нам показалось, что здесь
покойников хоронят в керосине. На Хай-стрит воняло керосином
"Как только люди могут здесь жить!" — думали мы. И мы шагали
милю за милей по бирмингамской дороге; но толку от этого не
было никакого: вся местность была пропитана керосином.
Когда закончилась эта поездка, мы назначили встречу в
полночь на заколдованном месте под чертовым дубом и поклялись
страшной клятвой (мы целую неделю божились и чертыхались по
поводу керосина самым заурядным обывательским образом, но для
такого экстраординарного случая этого было недостаточно),--мы
поклялись страшной клятвой никогда не брать с собою в лодку
керосина, разве только от блох.
Итак, мы решили на сей раз удовольствоваться
денатурированным спиртом. Это тоже порядочная гадость.
Приходится есть денатурированный пирог и денатурированное
печенье. Но для принятия внутрь в значительных дозах денатурат
более полезен, чем керосин.
Что касается других элементов, составляющих завтрак, то
Джордж предложил яйца и ветчину, которые легко приготовить,
холодное мясо, чай, хлеб, масло и варенье. К ленчу, сказал он,
у нас будет печенье, холодное мясо, хлеб с маслом и варенье --
но ни крошки сыра. Сыр, как и керосин, слишком много о
себе воображает. И он, видите ли, желает заполнить собой всю
лодку. Он становится хозяином положения в корзине с провизией и
придает запах сыра всему ее содержимому. Вы не можете сказать в
точности — едите вы яблочный пирог, или сосиску с капустой,
или клубнику со сливками. Все это кажется сыром. Сыр очень уж
силен по части благоухания.
Как-то раз один из моих друзей купил в Ливерпуле несколько
головок сыра. Это был изумительный сыр, острый и со слезой, а
его аромат мощностью в двести лошадиных сил действовал с
ручательством в радиусе трех миль и валил человека с ног на
расстоянии двухсот ярдов. Я как раз оказался в Ливерпуле, и мой
друг, который должен был остаться там еще дня на два, спросил,
не соглашусь ли я захватить этот сыр в Лондон.
— С удовольствием, дружище, — ответил я, — с
удовольствием!
Мне принесли сыр, и я погрузил его в кеб. Это было ветхое
сооружение, влекомое беззубым и хромоногим лунатиком, которого
его владелец в разговоре со мной, забывшись, назвал лошадью.
Я положил сыр наверх, и мы припустились аллюром, который
мог бы сделать честь самому быстрому из существующих паровых
катков, и все шло превесело, словно во время похоронной
процессии, пока мы не завернули за угол. Тут ветер пахнул
ароматом сыра в сторону нашего скакуна. Тот пробудился от
транса и, в ужасе всхрапнув, помчался со скоростью трех миль в
час. Ветер продолжал дуть в том же направлении, и не успели мы
доехать до конца улицы, как наш рысак уже несся во весь опор,
развивая скорость до четырех миль в час и без труда оставляя за
флагом всех безногих калек и тучных леди.
Чтобы остановить его у вокзала, кучеру потребовалась
помощь двух носильщиков. И то им, наверно, это не удалось бы,
не догадайся один из них набросить свой платок на ноздри лошади
и зажечь обрывок оберточной бумаги.
Я купил билет и гордо прошествовал на платформу со своим
сыром, причем люди почтительно расступались перед нами. Поезд
был переполнен, и я попал в купе, где уже было семь пассажиров.
Какой-то желчный старый джентльмен попытался протестовать, но я
все-таки вошел туда и, положив сыр в сетку для вещей, втиснулся
с любезной улыбкой на диван и сказал, что сегодня довольно
тепло. Прошло несколько минут, и вдруг старый джентльмен начал
беспокойно ерзать.
— Здесь очень спертый воздух,--сказал он.
— Отчаянно спертый,-- сказал его сосед.
И тут оба стали принюхиваться и скоро напали на верный
след и, не говоря ни слова, встали и вышли из купе. А потом
толстая леди поднялась и сказала, что стыдно так издеваться над
почтенной замужней женщиной, и вышла, забрав все свои восемь
пакетов и чемодан. Четверо оставшихся пассажиров некоторое
время держались, пока мужчина, который сидел в углу с
торжественным видом и, судя по костюму и по выражению лица,
принадлежал к мастерам похоронного дела, не заметил, что это
наводит его на мысль о покойнике. И остальные трое пассажиров
попытались пройти в дверь одновременно и стукнулись лбами.
Я улыбнулся черному джентльмену и сказал, что, видно, купе
досталось нам двоим, и он в ответ любезно улыбнулся и сказал,
что некоторые люди делают из мухи слона. Но когда поезд
тронулся, он тоже впал в какое-то странное уныние, а потому,
когда мы доехали до Кру, я предложил ему выйти и промочить
горло. Он согласился, и мы протолкались в буфет, где нам
пришлось вопить и топать ногами и призывно размахивать
зонтиками примерно с четверть часа; потом к нам подошла молодая
особа и спросила, не нужно ли нам чего.
— Что вы будете пить? — спросил я, обращаясь к своему
новому другу.
— Прошу вас, мисс, на полкроны чистого бренди,-- сказал
он.
Он выпил бренди и тотчас же удрал и перебрался в другое
купе, что было уже просто бесчестно.
Начиная от Кру, купе было предоставлено полностью в мое
распоряжение, хотя поезд был битком набит. На всех станциях
публика, видя безлюдное купе, устремлялась к нему. "Мария,
сюда! Скорей! Здесь совсем пусто!" — "Давай сюда. Том!" --
кричали они. И они бежали по платформе, таща тяжелые чемоданы,
и толкались, чтобы скорее занять место. И кто-нибудь первым
открывал дверь, и поднимался по ступенькам и отшатывался, и
падал в объятая следующего за ним пассажира; и они входили один
за другим, и принюхивались, и вылетали пулей, и втискивались в
другие купе или доплачивали, чтобы ехать первым классом.
С Юстонского вокзала я отвез сыр в дом моего друга. Когда
его жена переступила порог гостиной, она остановилась, нюхая
воздух. Потом она спросила:
— Что это? Не скрывайте от меня ничего.
Я сказал:
— Это сыр. Том купил его в Ливерпуле и просил отвезти
вам.
И я добавил, что она, надеюсь, понимает, что я тут ни при
чем. И она сказала, что она в этом не сомневается, но когда Том
вернется, у нее еще будет с ним разговор.
Мой приятель задержался в Ливерпуле несколько дольше, чем
ожидал; и через три дня, когда его все еще не было, меня
посетила его жена.
Она сказала:
— Что вам говорил Том насчет этого сыра?
Я ответил, что он велел держать его в прохладном месте и
просил, чтобы никто к нему не притрагивался.
Она сказала:
— Никто и не думает притрагиваться. Том его нюхал?
Я ответил, что, по-видимому, да, и прибавил, что ему этот
сыр как будто пришелся очень по душе.
— А как вы считаете,-- осведомилась она,-- Том будет
очень расстроен, если я дам дворнику соверен, чтобы он забрал
этот сыр и зарыл его?
Я ответил, что после такого прискорбного события вряд ли
на лице Тома когда-нибудь вновь засияет улыбка.
Вдруг ее осенила мысль. Она сказала:
— Может быть, вы возьметесь сохранить сыр? Я пришлю его к
вам.
— Сударыня,-- ответил я,-- лично мне нравится запах сыра,
и поездку с ним из Ливерпуля я всегда буду вспоминать как
чудесное завершение приятного отдыха. Но в сем грешном мире мы
должны считаться с окружающими. Леди, под чьим кровом я имею
честь проживать,-- вдова, и к тому же, насколько я могу
судить,-- сирота. Она решительно, я бы даже сказал --
красноречиво, возражает против того, чтобы ее, как она говорит,
"водили за нос". Мне подсказывает интуиция, что присутствие в
ее доме сыра, принадлежащего вашему мужу, она расценит как то,
что ее "водят за нос". А я не могу позволить, чтобы обо мне
говорили, будто я вожу за нос вдов и сирот.
— Ну что ж,-- сказала жена моего приятеля,-- видно, мне
ничего другого не остается, как взять детей и поселиться в
гостинице, пока этот сыр не будет съеден. Я ни одной минуты не
стану жить с ним под одной крышей.
Она сдержала слово, оставив дом на попечение поденщицы,
которая, когда ее спросили, сможет ли она выдержать этот запах,
переспросила: "Какой запах?", а когда ее подвели к сыру
вплотную и велели как следует понюхать, сказала, что чувствует
слабый аромат дыни. Отсюда было сделано заключение, что
создавшаяся атмосфера сравнительно безвредна для этой особы, и
ее решили оставить при квартире.
За номер в гостинице пришлось заплатить пятнадцать гиней;
и мой друг подведя общий итог, сосчитал, что сыр обошелся ему
по восемь шиллингов и шесть пенсов за фунт. Он сказал, что хотя
очень любит полакомиться кусочком сыра, но этот ему не по
карману; поэтому он решил отделаться от своей покупки. Он
бросил сыр в канал; но его пришлось выловить оттуда, потому что
лодочники с барж стали жаловаться. У них начались
головокружения и обмороки. Тогда мой приятель в одну темную
ночь прокрался в приходскую покойницкую и подбросил сыр туда.
Но следователь по уголовным делам обнаружил сыр и страшно
расшумелся. Он заявил, что под него подкапываются и что кто-то
вздумал воскрешать покойников с целью добиться его отставки.
В конце концов моему другу удалось избавиться от сыра,
увезя его в один приморский городок и закопав на берегу.
Городок тотчас же после этого приобрел большую известность.
Приезжие говорили, что никогда раньше не замечали, какой тут
целебный воздух,--просто дух захватывает,--и еще многие годы
слабогрудые и чахоточные наводняли этот курорт.
Поэтому, хоть я и страстный поклонник сыра, но мне
пришлось признать, что Джордж прав, отказываясь брать с собой
сыр.
— Пятичасового чая у нас не будет,-- сказал Джордж (при
этих словах лицо Гарриса омрачилось),--но в семь часов будет
славная, сытная, плотная, роскошная трапеза — обед, чай и ужин
сразу.
Гаррис заметно повеселел. Джордж внес в список пирожки с
мясом, пирожки с вареньем, жареное мясо, помидоры, фрукты и
овощи. Из напитков мы решили взять некий удивительный тягучий
состав, изготовляемый Гаррисом, который следовало разбавлять
водой и называть после этого лимонадом, большой запас чая и
бутылку виски на случай, как сказал Джордж, если лодка
перевернется.
Не слишком ли много Джордж толкует о том, что мы
перевернемся? Готовиться к путешествию в лодке с таким
настроением — последнее дело.
Но все-таки виски нам не помешает.
Мы решили не брать ни вина, ни пива. Взять их в
путешествие по реке значило бы совершить ошибку. От них
тяжелеешь и впадаешь в сонливость. Стаканчик пива не повредит,
когда вы собираетесь пошататься вечером по городу и поглазеть
на девушек; но остерегайтесь его, когда солнце припекает голову
и вас ждет физическая работа.
Мы расстались в этот вечер только после того, как список
всех необходимых вещей был составлен,-- а список этот оказался
довольно пространным. Следующий день (это была пятница) мы
потратили на то, чтобы собрать все нужное в одном месте, а
вечером снова встретились и занялись упаковкой. Для одежды мы
предназначили большой кожаный саквояж, а для провизии и
хозяйственных принадлежностей--две корзины. Мы отодвинули стол
к окну, свалили все на пол посреди комнаты, уселись вокруг этой
кучи и стали ее критически обозревать. Я сказал, что укладкой
займусь сам.
Я горжусь своим умением укладывать вещи. Упаковка--это
одно из многих дел, в которых я, несомненно, смыслю больше, чем
кто бы то ни было (даже меня самого порой удивляет, как много
на свете таких дел). Я внушил эту мысль Джорджу и Гаррису и
сказал, что им лучше всего целиком положиться на меня. Они
приняли мое предложение с какой-то подозрительной готовностью.
Джордж закурил трубку и развалился в кресле, а Гаррис
взгромоздил ноги на стол и закурил сигару.
Я, признаться, на это не рассчитывал. Я-то, конечно, имел
в виду, что буду направлять работу и давать указания, а Гаррис
и Джордж будут у меня подручными, которых мне придется то и
дело поправлять и отстранять, делая замечания: "Эх, вы!..",
"Дайте-ка, уж я сам...", "Смотрите, вот как просто!"--обучая их
таким образом этому искусству. Вот почему я был раздражен тем,
как они меня поняли. Больше всего меня раздражает, когда
кто-нибудь бездельничает в то время, как я тружусь.
Однажды мне пришлось делить кров с приятелем, который
буквально приводил меня в бешенство. Он мог часами валяться на
диване и следить за мной глазами, в какой бы угол комнаты я ни
направлялся. Он говорил, что на него действует поистине
благотворно, когда он видит, как я хлопочу. Он говорит, будто
лишь в такие минуты он отдает себе отчет в том, что жизнь это
не сон пустой, с которым приходится мириться, зевая и протирая
глаза, а благородный подвиг, исполненный неумолимого долга и
сурового труда. Он говорил, что не понимает, как мог он до
встречи со мной влачить существование, не имея возможности
каждодневно любоваться настоящим тружеником.
Но сам я не таков. Я не могу сидеть сложа руки и праздно
глядеть, как кто-то трудится в поте лица. У меня сразу же
появляется потребность встать и начать распоряжаться, и я
прохаживаюсь, засунув руки в карманы, и руковожу. Я деятелен по
натуре. Тут уж ничего не поделаешь,
Тем не менее я промолчал и стал укладываться. На это
понадобилось больше времени, чем я ожидал; но все-таки мне
удалось покончить с саквояжем, и я сел на него, чтобы затянуть
ремни.
— А как насчет башмаков? Ты не собираешься положить их в
саквояж? — опросил Гаррис.
Я оглянулся и обнаружил, что забыл про башмаки. Такая
выходка вполне в духе Гарриса. Он, конечно, хранил гробовое
молчание, пока я не закрыл саквояж и не стянул его ремнями. А
Джордж смеялся,-- смеялся своим дурацким смехом, то есть
издавал противное, бессмысленное, трескучее кудахтанье. Они оба
иногда доводят меня до исступления.
Я открыл саквояж и уложил башмаки; и когда я уже собирался
снова закрыть его, мне пришла в голову ужасная мысль. Упаковал
ли я свою зубную щетку? Не понимаю, как это получается, но я
никогда не бываю уверен, упаковал я свою зубную щетку или нет.
Зубная щетка--это наваждение, которое преследует маня во
время путешествия и портит мне жизнь. Ночью мне снится, что я
ее забыл, и я просыпаюсь в холодном поту, выскакиваю из постели
и бросаюсь на поиски. А утром я упаковываю ее прежде, чем
успеваю почистить зубы, и мне приходится рыться в саквояже,
чтобы разыскать ее, и она неукоснительно оказывается последней
вещью, которую я выуживаю оттуда. И я снова укладываю саквояж и
забываю о ней, и в последнюю минуту мне приходится мчаться за
ней по лестнице и везти ее на вокзал завернутой в носовой
платок.
Конечно, и на этот раз мне пришлось перерыть все
содержимое саквояжа, и я, конечно, не мог найти зубную щетку. Я
вывалил вещи, и они расположились приблизительно в таком
порядке, в каком были до сотворения мира, когда царил
первозданный хаос. На щетки Джорджа и Гарриса я натыкался,
разумеется, раз по двадцать, но моя как будто сквозь землю
провалилась. Я стал перебирать вещи одну за другой, осматривая
их и встряхивая. Я обнаружил щетку в одном из ботинок. Потом я
снова уложил саквояж.
Когда я с этим покончил, Джордж спросил, не забыл ли я
уложить мыло. Я ответил, что мне плевать — уложено мыло или
нет; я изо всей силы захлопнул саквояж и стянул его ремнями, и
тут оказалось, что я сунул в него свой кисет и что мне надо
начинать все сначала. С саквояжем было покончено в десять часов
пять минут вечера, а на очереди были еще корзины. Гаррис
заметил, что выезжать надо через каких-нибудь двенадцать часов
и что лучше уж они с Джорджем возьмут на себя оставшуюся
работу. Я согласился и уселся в кресло, а они принялись за
дело.
Принялись они весьма ретиво, очевидно, собираясь показать
мне, как это делается. Я не стал наводить критику: я просто
наблюдал. Когда Джордж кончит жизнь на виселице, самым дрянным
упаковщиком в мире останется Гаррис. И я смотрел на груду
тарелок, чашек, чайников, бутылок, кружек, пирожков, спиртовок,
печенья, помидоров и т. д. в предвкушении того, что скоро
произойдет нечто захватывающее.
Оно произошло. Для начала они разбили чашку. Но это было
только начало. Они разбили ее, чтобы показать свои возможности
и вызвать к себе интерес.
Потом Гаррис поставил банку земляничного варенья на
помидор и превратил его в кашу, и им пришлось вычерпывать его
из корзины чайной ложкой.
Тут пришла очередь Джорджа, и он наступил на масло. Я не
сказал ни слова, я только подошел поближе и, усевшись на край
стола, стал наблюдать за ними. Это выводило их из себя больше,
чем любые упреки. Я это чувствовал. Они стали нервничать и
раздражаться, и наступали на приготовленные вещи, и задвигали
их куда-то, и потом, когда было нужно, не могли их разыскать; и
они уложили пирожки на дно, а сверху поставили тяжелые
предметы, и пирожки превратились в лепешки.
Они все засыпали солью, ну, а что касается масла!.. В
жизни я не видел, чтобы два человека столько хлопотали вокруг
куска масла стоимостью в один шиллинг и два пенса. После того
как Джорджу удалось отделить его от своей подошвы, они с
Гаррисом попытались запихать его в жестяной чайник. Оно туда не
входило, а то, что уже вошло, не хотело вылезать. Все-таки они
выковыряли его оттуда и положили на стул, и Гаррис сел на него,
и оно прилипло к Гаррису, и они стали искать масло по всей
комнате.
— Ей-богу, я положил его на этот стул,--сказал Джордж,
уставившись на пустое сиденье.
— Я и сам видел, как ты его туда положил минуту тому
назад,-- подтвердил Гаррис.
Тогда они снова начали шарить по всем углам в поисках
масла; а потом опять сошлись посреди комнаты и воззрились друг
на друга.
— Отродясь не видывал ничего более странного,-- сказал
Джордж.
— Ну и чудеса! — сказал Гаррис.
Тогда Джордж зашел Гаррису в тыл и увидел масло.
— Как, оно здесь и было все время?--с негодованием
воскликнул он.
— Где? — поинтересовался Гаррис, повернувшись на сто
восемьдесят градусов.
— Да стой ты спокойны--взревел Джордж, бросаясь за ним.
И они отскоблили масло и положили его в чайник для
заварки.
Монморанси был, конечно, в самой гуще событий. Все
честолюбие Монморанси заключается в том, чтобы как можно чаще
попадаться под ноги и навлекать на себя проклятия. Если он
ухитряется пролезть туда, где его присутствие особенно
нежелательно, и всем осточертеть, и вывести людей из себя, и
заставить их швырять ему в голову чем попало, то он чувствует,
что день прожит не зря.
Добиться того, чтобы кто-нибудь споткнулся о него и потом
честил его на все корки в продолжение доброго часа,--вот высшая
цель и смысл его жизни; и когда ему удается преуспеть в этом,
его самомнение переходит всякие границы.
Он усаживался на наши вещи в ту самую минуту, когда их
надо было укладывать, и пребывал в непоколебимой уверенности,
что Гаррису и Джорджу, за чем бы они ни протягивали руку, нужен
был именно его холодный и мокрый нос. Он влез лапой в варенье,
вступил в сражение с чайными ложками, притворился, будто
принимает лимоны за крыс, и, забравшись в корзину, убил трех из
них прежде, чем Гаррис огрел его сковородкой.
Гаррис сказал, что я науськиваю собаку. Я ее не
науськивал. Этого пса не надо науськивать. Его толкает на такие
дела первородный грех, врожденная склонность к пороку, которую
он всосал с молоком матери.
Упаковка вещей была закончена в двенадцать часов пятьдесят
минут. Гаррис сел на большую из корзин и выразил надежду, что
бьющиеся предметы у нас не пострадают. Джордж на это заметил,
что если что-нибудь и разбилось, то оно уже разбилось, и эта
мысль, по-видимому, его утешила. Он добавил, что был бы не
прочь отправиться спать. Мы все были не прочь отправиться
спать.
Гаррис должен был ночевать у нас, и мы поднялись в
спальню.
Мы бросили жребий, и Гаррису выпало спать со мной. Он
спросил:
— С какой стороны кровати ты предпочитаешь спать?
Я сказал, что предпочитаю спать не с какой-нибудь стороны,
а просто на кровати.
Гаррис заявил, что это неостроумно.
Джордж спросил:
— В котором часу вас будить, ребята?
Гаррис ответил:
— В семь.
Я сказал:
— Нет, в шесть,--потому что собирался еще написать
несколько писем.
После некоторого препирательства мы с Гаррисом сошлись на
том, чтобы взять среднее арифметическое, и назначили половину
седьмого.
— Разбуди нас в шесть тридцать, Джордж,-- сказали мы.
Джордж ничего не ответил, и мы в результате произведенного
обследования установили, что он уже давно спит; тогда мы
приставили к его кровати лохань с водой, чтобы утром, вставая с
постели, он сразу кувырнулся в нее, а сами улеглись спать.
Нас будит миссис Попитс.-- Джордж-лежебока.--
Надувательство с предсказанием погоды.-- Багаж.-- Испорченный
мальчишка.-- Вокруг нас собирается толпа.-- Мы торжественно
отбываем, на вокзал Ватерлоо.--Персонал Юго-Западной железной
дороги пребывает в блаженном неведении касательно таких мирских
дел, как расписание поездов.-- Плыви, наш челн, во воле волн.
Утром меня разбудила миссис Попитс. Она постучала в дверь
и сказала:
— Известно ли вам, сэр, что сейчас около девяти?
— Девяти чего?--воскликнул я, садясь на постели.
— Девяти часов,-- откликнулась она через замочную
скважину.-- Я боялась, не проспали ли вы?
Я растолкал Гарриса и объяснил ему, что случилось. Он
сказал:
— Ты как будто собирался встать в шесть?
— Конечно,-- ответил я,-- почему же ты меня не разбудил?
— А как я мог тебя разбудить, когда ты меня не
разбудил?--возразил он.--Теперь мы не доберемся до места раньше
полудня. Странно, что ты вообще взял на себя труд проснуться.
— К счастью для тебя,-- огрызнулся я.-- Если бы я тебя не
разбудил, ты бы так и дрых здесь все эти две недели.
Так мы переругивались минут десять, пока нас не прервал
вызывающий храп Джорджа. Впервые после того, как нас разбудили,
мы вспомнили о его существовании. Ага, вот он--человек, который
спрашивал, когда нас разбудить: он лежит на спине с открытым
ртом, и под одеялом торчат его согнутые колени.
Не знаю почему, но когда я вижу кого-нибудь спящим в то
время, как я бодрствую, я прихожу в ярость. Так мучительно быть
свидетелем того, что бесценные часы земного существования,
быстротечные мгновения, которых ему уже никогда не вернуть,
человек попусту тратит на скотский сон.
И вот полюбуйтесь на Джорджа, который, поддавшись
омерзительной лени, расточает ниспосланный ему свыше
дар--время. Его драгоценная жизнь, в каждой секунде которой он
должен будет когда-нибудь дать отчет, проходит мимо него без
цели и смысла.
А ведь он мог бы бодрствовать, уплетая яичницу с ветчиной,
или дразня собаку, или заигрывая с горничной, вместо того чтобы
валяться тут, в полном бесчувствии, унижающем человеческое
достоинство.
Какая ужасная мысль! В одно и то же мгновение она потрясла
и меня и Гарриса. Мы решили спасти Джорджа и, объединенные
таким благородным стремлением, забыли о наших собственных
распрях. Мы накинулись на него и стащили с него одеяло, и
Гаррис шлепнул его туфлей, а я гаркнул у него над ухом, и он
проснулся.
— Чечилось? — осведомился он, приняв сидячее положение.
— Вставай, безмозглый чурбан!--проревел Гаррис.-- Уже без
четверти десять.
— Как! — завопил Джордж и, соскочив с постели, очутился
в лохани.-- Какой болван, гром его разрази, подставил сюда эту
штуку?
Мы ответили, что надо быть ослом, чтобы не заметить
лоха
...Закладка в соц.сетях
