Жанр: Юмор
Трое в лодке, не считая собаки
...будь пыхтящим от одышки старым
грибом вокруг хмурой, наводящей тоску церкви и читать эпитафии.
Даже тогда, когда на медяшке, привинченной к каменной глыбе,
нацарапаны трогательные изречения я не в состояний прийти от
этого в экстаз.
Абсолютное самообладание, которое мне удается сохранить
перед лицом самых душераздирающих надписей, приводит в
содрогание всех добропорядочных могильщиков, а пониженная
любознательность по отношению к местным семейным преданиям и
плохо скрываемое стремление выбраться из-за церковной ограды
оскорбляют их лучшие чувства.
Однажды в сияющее солнечное утро я стоял, прислонясь к
низкой каменной стене, служившей оградой маленькой деревенской
церкви, и курил, погруженный в спокойное, счастливое
созерцание. Моим глазам представлялась очаровательная мирная
картина: старинная серая церковь, заросшая плющом, ее
украшенные причудливой резьбой дубовые двери, дорога, вьющаяся
белой лентой по склону холма и обсаженная двумя рядами высоких
вязов, крытые соломой домики, выглядывающие из-за аккуратных
изгородей, серебряная речка в долине, а на горизонте лесистые
холмы.
Это был чудесный пейзаж. Идиллический и поэтичный. Он
вдохновлял меня. Я чувствовал, что становлюсь добрым и
благородным. Я чувствовал, что готов отречься от зла и греха. Я
поселюсь здесь, и меня осенит благодать, и жизнь моя будет
прекрасной и достойной хвалы, и я состарюсь, и меня украсят
почтенные седины, и тому подобное.
И в эту минуту я простил своим родным и друзьям их
прегрешения и благословил их. Они и не знали, что я их
благословил. Они продолжали идти по стезе порока, не ведая
того, какое добро я творю для них в этом далеком мирном
селенье. Но все-таки я творил для них добро и считал, что
должен уведомить их о том, что сотворил добро, ибо я желал
осчастливить их. Вот какие высокие и гуманные размышления
переполняли мою душу и переливались через край, когда вдруг
меня вывел из задумчивости чей-то пронзительный пискливый
голос:
— Сию минуту, сэр! Бегу, бегу! Погодите, сэр! Сию минуту!
Я оглянулся и увидел лысого старикашку, который торопливо
ковылял по кладбищу, направляясь ко мне. В его руке была
гигантская связка ключей, которые громыхали при каждом его
шаге.
Величественным мановением руки я велел ему удалиться, но
он тем не менее приближался, истошно крича:
— Иду, иду, сэр! Я, видите ли, прихрамываю. Да, старость
не радость, сэр! Прошу сюда, сэр!..
— Прочь, несчастный старец! — промолвил я.
--Я уж и так спешил, сэр,--ответил он.--Моя благоверная
только сейчас вас заприметила. Идите за мной, сэр.
— Прочь,--повторил я,--оставьте меня в покое, или я
перелезу через стену и убью вас.
Он оторопел.
— Вы не хотите осмотреть памятники? — спросил он.
— Не хочу,-- ответил я.-- Я хочу стоять здесь,
прислонившись к этой старой каменной стене. Уходите, вы меня
отвлекаете. Моя душа — средоточие великих и благородных
помыслов, и я не желаю рассеиваться, ибо ощущаю благодать. Не
вертитесь тут под ногами и не выводите меня из себя, разгоняя
мои лучшие чувства дурацкой болтовней об этих идиотских
памятниках. Убирайтесь, и если кто-нибудь не слишком дорого
возьмет за то, чтобы вас похоронить,-- я оплачу половину
расходов.
Старик на мгновение растерялся. Он протер глаза и
воззрился на меня. С виду я был человек как человек. Он ничего
не понимал.
Он сказал:
— Вы приезжий? Вы здесь не живете?
— Нет,-- ответил я,-- не живу. Если бы я здесь жил, то вы
бы уже здесь не жили.
— Так, значит, вы желаете осмотреть памятники...
могилки... понимаете? — гробы, покойнички...
— Вы шарлатан!--сказал, я начиная раздражаться.-- Я не
желаю осматривать памятники. Никаких памятников. К чему это
мне? У нас есть свои семейные памятники. Памятник дяде Поджеру
на кладбище Кенсэл-Грин — гордость всего прихода. А склеп
моего дедушки в Бау может принять под свою сень десяток гостей.
А в Финчли у моей двоюродной бабушки Сусанны кирпичный саркофаг
с надгробием, украшенным чем-то вроде кофейника, а одна только
дорожка вокруг могилы, выложенная белым камнем, стоила бешеных
денег. Когда я желаю полюбоваться на памятники, я отправляюсь
туда и упиваюсь этим зрелищем. Чужих мне не надо. Когда вас
похоронят, я, так и быть, приду посмотреть на вашу могилу. Это
все, что я могу для вас сделать.
Старик зарыдал. Он сообщил, что один из памятников увенчан
каким-то обломком, о котором толкуют, будто он был частицей
окаменевшего человека, а на другом памятнике выгравирована
надпись, которую до сих пор никто не смог разобрать.
Но я был неумолим, и старик сказал дрожащим голосом:
— Но все-таки вы посмотрите историческое окно?
Я отказался даже от исторического окна, и тут он выпустил
свой последний козырь. Он подошел ко мне вплотную и хрипло
прошептал:
— Там в склепе под церковью у меня припрятана парочка
черепов. Так и быть, можете на них взглянуть. Пойдемте,
посмотрите на черепа. У вас ведь каникулы, молодой человек, и
вам необходимо развлечься. Я покажу вам черепа!
Тут я обратился в бегство и долго еще слышал за своей
спиной жалобные призывы:
— Пойдемте, я покажу вам черепа! Вернитесь, взгляните на
черепа!
Но Гаррис обожает памятники, склепы, надгробия и эпитафии,
и от мысли, что он не может увидеть могилы миссис Томас, он
совершенно взбеленился. Он заявил, что мечтал о посещении
могилы миссис Томас с той самой минуты, когда впервые зашла
речь о пашей поездке: он сказал, что никогда бы не принял
участия в нашем путешествии, если бы не имел в виду посетить
место вечного успокоения миссис Томас.
Я напомнил ему о Джордже и о том, что мы должны
встретиться с ним в Шеппертоне и что надо туда добраться к пяти
часам. Тогда Гаррис напустился на Джорджа. Какого черта Джордж
целый день валяет дурака и заставляет нас одних таскать взад и
вперед по реке эту неповоротливую старую плавучую развалину для
того, чтобы, изволите ли видеть, где-то его еще встречать!
Какого черта Джордж не является, чтобы тоже немного
потрудиться? Какого черта он не взял отпуск на сегодняшний
день, чтобы ехать всем вместе? Чтоб он лопнул, этот банк! И на
кой дьявол сдался Джордж этому банку?
— Сколько раз я туда ни заходил,-- добавил Гаррис,-- ни
разу не видел, чтобы Джордж делал там что-нибудь путное. Он
сидит целый день за стеклянной перегородкой и делает вид, будто
что-то делает. Какая может быть польза от человека, который
сидит за стеклянной перегородкой? Вот я, например, в поте лица
зарабатываю свой хлеб. А почему он не может работать? Кому он
там нужен и на что вообще нужны все эти банки? Отдаешь им свои
трудовые гроши, а когда хочешь получить по чеку, то они
возвращают его назад, исчеркав вдоль и поперек дурацкими
надписями вроде: "счет исчерпан" или "обращайтесь к
чекодателю". Какой от этого прок? Такую штуку они сыграли со
мной дважды на одной только прошлой неделе. Я не собираюсь
терпеть эти издевательства. Я выну свой вклад. Если бы Джордж
был с нами, мы могли бы сделать остановку и посмотреть памятник
миссис Томас. Я вообще не очень-то верю, что он сейчас сидит в
банке. Не сомневаюсь, что он шляется где-нибудь, а нас
заставляет за себя работать. Я должен выйти на берег и
промочить горло.
Я заметил, что на расстоянии нескольких миль нет ни одного
питейного заведения. Тогда Гаррис принялся поносить Темзу и
спрашивать, какая, к черту, польза от реки и почему человек,
оказавшийся на реке, должен умирать от жажды?
В таких случаях лучше всего не перечить Гаррису и дать ему
излить душу. Он высказывает все, что у него накипело,
выдыхается и становится после этого совсем ручным.
Я напомнил ему, что в корзине имеется сгущенный лимонад, и
на носу стоит целый бидон воды, и что обе эти субстанции только
и ждут, когда их смешают, чтобы превратиться в приятный
прохладительный напиток.
Тогда Гаррис обрушился на лимонад, а заодно и на имбирное
пиво, малиновый сироп и тому подобное, и обозвал все это
"помоями, пригодными только для учеников воскресной школы". Он
утверждал, что все эти напитки вызывают расстройство
пищеварения, содействуют в равной степени как физическому, так
и умственному вырождению и являются истинной причиной, по
крайней мере, половины преступлений, совершающихся в Европе.
Тем не менее он заявил, что ему необходимо чего-нибудь
выпить, и встал на скамейку и стал искать в высокой корзине
бутылку с лимонадом.
Бутылка была на самом дне, и найти ее было нелегко, и он
наклонялся над корзиной все ниже и ниже. Он пытался править
лодкой, видя все вверх ногами, и потянул не за ту веревку, и
лодка врезалась в берег, и от удара он потерял равновесие, и
нырнул в корзину, и воткнулся в нее головой, вцепившись
мертвой. хваткой в борта лодки и растопырив ноги в воздухе. Он
не смел пошевелиться от страха полететь в воду и должен был
оставаться в такой позе, пока я не вытащил его из корзины за
ноги.
Само собой разумеется, что это происшествие не улучшило
его настроения.
ГЛАВА VIII
Вымогательство.-- Как следует поступать в таких случаях.--
Бесстыдный эгоизм прибрежных землевладельцев.-- Проклятые
доски.--Нехристианские чувства Гарриса.-- Как Гаррис поет
комические куплеты.-- Вечер в изысканном обществе.--
Недостойная выходка двух юных шалопаев.-- Кое-какие бесполезные
справки.-- Джордж покупает банджо.
Мы причалили у Хэмптон-парка, под ивами, чтобы
позавтракать. Это прелестное местечко. Высокие зеленые берега
здесь полого сбегают к воде, над которой склоняются ивы. Только
мы приступили к третьему блюду--хлебу с вареньем, как перед
нами предстал какой-то джентльмен в жилете, с короткой трубкой
в зубах и осведомился, известно ли нам, что мы нарушили границу
чужих владений. Мы ответили, что еще не успели настолько
тщательно исследовать этот вопрос, чтобы иметь возможность
прийти к окончательному заключению, но если он может дать слово
джентльмена, что мы действительно нарушили границу чужих
владений, то мы поверим ему без всяких колебаний. Он дал нам
требуемые заверения, и мы поблагодарили его, но он продолжал
торчать возле нас и явно был чем-то недоволен, так что мы
спросили, не можем ли мы быть ему еще чем-нибудь полезными, а
Гаррис, человек общительный, предложил ему кусок хлеба с
вареньем.
Я подозреваю, что этот джентльмен принадлежал к какому-то
обществу воздержания от хлеба с вареньем, потому что он отверг
угощенье так свирепо, как будто речь шла о покушении на его
добродетель; и он добавил, что его долг--вытурить нас в шею.
Гаррис сказал, что если таков его долг, то, несомненно,
следует его выполнить, и спросил, какие средства .для этого
являются, с его точки зрения, наилучшими. А Гаррис, скажу я
вам, мужчина крепкого сложения, сажейного роста и с виду
кажется сильным и здоровым. Незнакомец смерил его взглядом и
сказал, что сходит посоветоваться с хозяином, а потом вернется
и швырнет нас обоих в реку.
Конечно, мы его больше не видели, и, конечно, ему просто
нужен был шиллинг. Существует изрядное количество жуликов,
которые летом неплохо кормятся на Темзе, слоняясь по берегу и
вымогая вышеуказанным образом деньги у малодушных простаков.
Они заявляют, что их послал землевладелец. Лучше всего в этом
случае сообщить свое имя и адрес и дать возможность
собственнику, если к вам пристают действительно с его ведома,
вызвать вас в суд, а уж там пусть он доказывает, какой убыток
вы причинили ему, посидев на клочке его земли. Но большинство
людей так ленивы и трусливы, что предпочитают поощрять
мошенничество, поддаваясь ему, вместо того чтобы проявить
известную твердость и пресечь его раз и навсегда.
Когда землевладельцы и в самом деле вас притесняют--их
надо ставить на место. Эгоизм хозяев прибрежных участков
возрастает год от года. Дай только им волю, и они вообще
загородят всю Темзу. А пока они это делают с притоками и
заводями. Они забивают в дно сваи, с одного берега на другой
протягивают цепи и ко всем деревьям прибивают огромные доски с
запрещением высаживаться на берег. Вид этих досок пробуждает во
мне все дурные инстинкты. У меня руки чешутся,--так бы и сорвал
такую доску и колотил бы ею по башке того, кто ее повесил, пока
он не испустит дух, и тогда я похоронил бы его и водрузил бы
эту доску над его могилой вместо памятника.
Я поделился своими чувствами с Гаррисом, и он заметил, что
принимает все это еще ближе к сердцу. Он сказал, что чувствует
желание не только бить того, кто прибил доску, но заодно
перерезать всех членов его семьи, всех его друзей и
родственников, а потом сжечь его дом. Мне показалось, что
Гаррис тут переборщил, и я ему об этом сказал, но он ответил:
— Ничуть! А когда они все сгорят, я с удовольствием спою
на пепелище комические куплеты.
Меня огорчило, что у Гарриса такие кровожадные
наклонности. Мы не должны допускать, чтобы чувство
справедливости вырождалось в примитивную мстительность. Мне
пришлось потратить немало времени, внушая Гаррису более
христианский взгляд на сей предмет, но в конце концов я в этом
преуспел, и он обещал мне, что при всех обстоятельствах он
пощадит друзей и родственников и не будет петь комических
куплетов на пепелище.
Если бы вы когда-нибудь услышали, как Гаррис исполняет
комические куплеты, вы бы поняли, какую услугу я оказал
человечеству. Гарриса преследует идея, что он умеет петь
комические куплеты. Наоборот, друзей Гарриса, слышавших его
потуги, преследует не менее навязчивая идея, что он не
умеет и никогда не будет уметь петь и что надо пресекать
все его попытки в этом направлении.
Когда Гаррис бывает в гостях и его просят спеть, он
отвечает:
— Собственно, я ведь исполняю только комические
куплеты,-- и всем своим видом он дает понять, что зато он так
их поет, что достаточно один раз его послушать, и можно
спокойно умереть.
— Ах, это очень мило,--говорит хозяйка.--Споите нам
что-нибудь, мистер Гаррис.
И Гаррис встает и подходит к фортепиано с сияющей улыбкой
великодушного благодетеля, который собирается кого-то чем-то
одарить.
— Прошу тишины,-- говорит хозяйка, обращаясь к гостям.--
Мистер Гаррис будет петь комические куплеты.
— Ах, как интересно,--шепчутся гости, и они покидают
оранжерею, и спешат наверх, и распространяют эту новость по
всему дому, и толпой входят в гостиную, и рассаживаются, и,
предвкушая удовольствие, расплываются в улыбках.
И вот Гаррис начинает. Конечно, для исполнения комических
куплетов большой голос не обязателен. Никто не ждет также
хорошей вокальной техники и правильной фразировки. Не важно,
если певец, беря ноту, вдруг обнаруживает, что забрался
высоковато, и стремглав срывается вниз. Не стоит обращать
внимания на темп. Вы не упрекаете певца за то, что, обогнав
аккомпанемент на два такта, он вдруг замолкает на середине
фразы, чтобы посовещаться с аккомпаниатором, а потом начинает
все сначала. Но вы вправе рассчитывать на слова. Вы никак не
ожидаете, что певец знает только первые три строчки первого
куплета и все время повторяет их, пока не вступает хор. Вы не
ожидаете, что он может вдруг остановиться посредине фразы,
фыркнуть и заявить, что, как это ни забавно, но, провалиться
ему на этом месте, если он помнит, как там дальше; он несет
какую-то отсебятину, а потом, дойдя почти до конца песенки,
вдруг вспоминает забытые слова, без всякого предупреждения
останавливается, начинает сначала, и так все идет через пень
колоду. Вы не ожидаете... Впрочем, я сейчас изображу вам, как
Гаррис поет комические куплеты, и вы сможете составить об этом
собственное суждение.
Г а р р и с (стоя у фортепиано и обращаясь к ожидающей
публике). В общем, это, собственно, старовато. Вы все, в общем,
это, наверно, знаете, Но я ничего другого, собственно, не знаю.
Это песенка судьи из "Передника"... впрочем, нет, я имею в виду
не "Передник", я имею в виду... да вы, конечно, знаете, что я
имею в виду, эта... ну как ее... Конечно, вы все будете
подпевать мне хором.
Шепот восторга и страстное желание подпевать хором.
Нервный аккомпаниатор блестяще исполняет вступление к песенке
судьи из "Суда присяжных". Гаррису пора начинать. Он этого не
замечает. Нервный аккомпаниатор хочет повторить вступление, а
Гаррис сразу же начинает петь и мгновенно выпаливает две
строчки куплетов адмирала из "Передника". Нервный аккомпаниатор
стремится все же доиграть вступление, отказывается от этого
намерения, пытается следовать за Гаррисом, играя аккомпанемент
песенки судьи из "Суда присяжных", видит, что дело не клеится,
пытается сообразить, что к чему, чувствует, что теряет
рассудок, и неожиданно останавливается.
Г а р р и с (любезно и ободряюще). Все идет прекрасно. Вы
очень хорошо аккомпанируете... Продолжим.
Н е р в н ы й а к к о м п а н и а т о р. Здесь, кажется,
какое-то недоразумение... Что вы поете?
Г а р р и с (не задумываясь). Что за вопрос? Песенку судьи
из "Суда присяжных". Разве вы ее не знаете?
О д и н и з п р и я т е л е й Г а р р и с а (из задних
рядов). Да ничего подобного, дурья башка, ты же поешь песенку
адмирала из "Передника".
Длительные препирательства между Гаррисом и его приятелем
о том, что именно Гаррис поет. В конце концов приятель
склоняется к тому, что это неважно, лишь бы Гаррис продолжал
то, что начал, и Гаррис с видом человека, истерзанного
несправедливостью, просит пианиста начать сначала.
Аккомпаниатор играет вступление к песенке адмирала, и Гаррис,
дождавшись подходящего, по его мнению, момента, начинает:
Я в мальчиках почтенным стал судьей...
Общий взрыв хохота, принимаемый Гаррисом за одобрение.
Аккомпаниатор, вспомнив о жене и близких, отказывается от
неравной борьбы и ретируется, а на его место садится более
выносливый человек.
Н о в ы й а к к о м п а н и а т о р (бодро). Валяйте,
дружище, а я буду вам подыгрывать. К черту вступление!
Г а р р и с (до которого, наконец, дошло, что происходит,
смеясь). Бог ты мой! Прошу прощенья... Ну, конечно, у меня
просто перепутались эти две песни. Это, конечно, Дженкинс меня
сбил. Ну, давайте!
Поет. Голос его гудит как из погреба и напоминает
приближающееся землетрясение
Я в мальчиках когда-то
Служил у адвоката.
(В сторону, аккомпаниатору). Возьмем немножко выше,
старина, и начнем еще разок сначала.
Снова поет первые две строчки, на этот раз высоким
фальцетом. В публике удивление. Впечатлительная старушка,
сидящая у камина, начинает рыдать, и ее приходится увести.
Г а р р и с (продолжает)
Я мыл в конторе окна,
И вот случилось вскоре...
Нет, нет...
Я окна мыл в конторе,
И вскоре...
Тьфу, черт подери, извините меня, но, странное дело я
никак не могу вспомнить эту строчку. Я... я... Ну ладно,
попробуем перейти прямо к припеву (поет).
И я в сраженья, тра-ля-ля,
Теперь веду флот короля.
Ну-ка, подтяните хором последние две строчки!
В с е (хором).
И он в сраженья, тра-ля-ля,
Теперь ведет флот короля.
И Гаррис так и не замечает, каким он выгляди идиотом и как
докучает людям, которые ничего плохого ему не сделали. Он
совершенно уверен, что доставил им удовольствие, и обещает
спеть после ужина еще одну комическую песенку.
Я заговорил о комических куплетах и вечеринках и мне
вспомнилась одна прелюбопытная история, участником которой я
был. Так как история эта проливает яркий свет на некие
психологические процессы, свойственные человеческой натуре
вообще, то она должна быть увековечена на этих страницах.
Собралось как-то небольшое общество, вполне светское и
высокообразованное. Все мы были прекрасно одеты, вели приятную
беседу и чувствовали себя как нельзя лучше--все, кроме двух
юных студентов, недавно вернувшихся из Германии, совершенно
заурядных молодых людей. Им было явно не по себе,--казалось,
что они томятся,-- а на самом деле мы были просто слишком умны
для них. Наша блестящая, но чересчур изысканная беседа, наши
утонченные вкусы были выше их понимания. В этом обществе они
были не на месте; им вовсе не следовало быть среди нас.
Впоследствии все это признали.
Мы играли фрагменты из произведений старинных немецких
композиторов. Мы обсуждали философские и этические проблемы. Мы
изящно ухаживали за дамами. И острили--необычайно тонко.
После ужина кто-то прочитал французское стихотворение, и
оно привело нас в восторг; потом одна дама спела чувствительную
балладу на испанском языке, и кое-кто из нас даже
прослезился,--до того это было трогательно.
И вдруг вышеупомянутые молодые люди осмелели и спросили,
не приходилось ли нам слышать, как герр Слоссен-Бошен (который
только что приехал и сидел внизу в столовой) поет одну
восхитительную немецкую комическую песенку.
Насколько мы могли припомнить, нам этого слышать не
приходилось. Молодые люди утверждали, что это была самая
смешная песенка на свете и что если мы хотим, то они попросят
герра Слоссен-Бошена (с которым они хорошо знакомы) спеть нам
ее. Это такая смешная песня, говорили они, что, когда герр
Слоссен-Бошен спел ее однажды в присутствии германского
императора, его (германского императора) пришлось отнести в
постель.
Они говорили, что никто не поет ее так, как герр
Слоссен-Бошен. Во время исполнения он сохраняет такую
торжественную серьезность, что можно подумать, будто он читает
трагический монолог, и от этого все, конечно, становится еще
более уморительным. Они говорили, что вы никогда не могли бы
заподозрить ни по его голосу, ни по его поведению, что он пост
нечто смешное,-- этим он бы все испортил. Именно эта
серьезность и даже некоторая торжественность и составляют всю
прелесть его исполнения.
Мы сказали, что жаждем его услышать, что нам хочется
всласть посмеяться, и они сбегали вниз и привели герра
Слоссен-Бошена.
По-видимому, он ничего не имел против того, чтобы спеть,
потому что немедленно пришел к нам наверх и, ни слова не
говоря, сел за фортепиано.
— Ну, он вас сейчас распотешит! Уж вы
посмеетесь,--шепнули нам молодые люди, проходя через комнату,
чтобы занять скромную позицию за спиной профессора.
Герр Слоссен-Бошен аккомпанировал себе сам. Нельзя
сказать, что вступление было очень подходящим для комических
куплетов. Мелодия была какая-то мрачная и заунывная, от нее
пробегали мурашки по коже. Но мы шепнули друг другу, что вот
она--немецкая манера смешить, и приготовились ею наслаждаться.
По-немецки я не понимаю ни слова. Меня учили этому языку в
школе, но, окончив ее, я уже через два года начисто все забыл,
и с тех пор чувствую себя гораздо лучше. Однако мне очень не
хотелось обнаружить мое невежество перед присутствующими.
Поэтому я придумал план, показавшийся мне очень остроумным. Я
не спускал глаз со студентов и делал то же что они. Они
фыркали--и я фыркал, они смеялись-- и я смеялся. Кроме того,
время от времени я позволял себе хохотнуть, как если бы только
я один заметил какие-то пикантные детали, ускользнувшие от
других. Мне казалось это очень ловким приемом.
Я заметил, что во время пения многие из присутствующих,
так же как и я, не спускали глаз с юных студентов. Когда
студенты фыркали, они тоже фыркали, когда студенты хохотали,
они тоже хохотали. А так как во время пения эти молодые люди
непрерывно фыркали, хохотали и покатывались со смеху, то все
шло наилучшим образом.
И несмотря на это, немецкий профессор, казалось, был
чем-то недоволен. Вначале, когда мы стали смеяться, на его лице
отразилось крайнее удивление, как будто он ожидал всего чего
угодно, но только не смеха. Нам это показалось очень забавным;
мы решили, что в этой его невозмутимой серьезности и
заключается самое смешное. Если он чем-нибудь выдаст, что
понимает, как это смешно,--пропадет весь эффект. Мы продолжали
смеяться, и его удивление сменилось выражением досады и
негодования. Он свирепо посмотрел на всех нас (кроме тех двух
молодых людей, которых он не мог видеть, потому что они сидели
за его спиной). Тут мы чуть не лопнули от смеха. Мы говорили,
что эта штука нас уморит. Одних только слов, говорили мы, было
бы довольно, чтобы довести нас до судорог, а тут еще эта
шутовская серьезность,--нет, это уже слишком.
Во время исполнения последнего куплета он превзошел самого
себя. Он сверкнул на нас таким лютым взглядом, что, не знай мы
заранее немецкой манеры петь комические куплеты, мы бы
испугались. Между тем он придал своей странной мелодии столько
надрывной тоски, что, если бы мы не знали, какая это веселая
песенка; мы бы зарыдали.
Он кончил под взрывы страшного хохота. Мы говорили, что в
жизни не слышали ничего смешнее. И как только некоторые могут
считать, удивлялись мы, что у немцев нет чувства юмора, когда
существуют такие песенки. И мы спросили профессора, почему бы
ему не перевести эту песенку на английский язык, чтобы все
могли ее понимат
...Закладка в соц.сетях
