Жанр: Юмор
Рассказы и повести
...ондоне. Один аглицкий пэр уже
постарался
в прошлом годе меня обмануть, и эта рана по сей день терзает внутри мое
сердце. Таперича я не могу доверять мужчинам, как они есть все
обманщики,
и Вы, наверное, один из них. Хотя у Вас и благородное лицо, честные
глаза
и, возможно, у Вас сурьезные намерения. Хорошо бы, если это так. Но
если
это не так — оставьте меня в покое. В любом случае — ничего обещать
Вам не
могу. Сами понимаете почему. Вооружитесь терпением и смирением. Да
пребудем мы чисты и кротки, как агнцы Божии. За сим прощайте.
Княжна Е.Б."
Ганнибал оторвался от листка.
— Прочел? — Занзибал потянулся. — Ну и как тебе эта муть? Я тоже по
дороге
прочел от нечего делать. Вот скажи мне, как ты есть бабник Жон Дуан --
бабы
завсегда такие глупости пишут?
— Глупости! Написано кудревато и с тонкостию. Вот, зри, вот здесь она
пишет: "Хотя вы и жгучие брюнеты..." — намекает, что я ей ндравлюсь.
Или
вот тут еще: " ... у Вас и благородное лицо, честные глаза и, возможно,
у
Вас сурьезные намерения." — намекает, что ей моя физиогномия по вкусу
и
намерения сурьезные.
— Ты про пэра аглицкого лучше почитай. Мне интересно, как он над ней
надругался?
— Убью!
— Давай лучше браги выпьем.
— Не буду. Имею намерение — сей же вечер посетить Елизавету
Федоровну.
— Ну и что за дело? От чего не выпить?
— Дык изо рта дрожжами нести будет. Как я с нею лобзаться стану?
— А станет она с тобой лобзаться с первой-то встречи?
— Мыслю, что станет. Вишь, она в записке намеки строит.
— Так что, не будешь, значит, а, Гань? Пить-то?
— Не буду.
— Ну и хрен с тобою, а я выпью.
ГЛАВА 8
ЗАЩИТНИКИ ЕЛИЗАВЕТЫ ФЕДОРОВНЫ
Откушав кофию, княжна Белецкая легла на кушетку и открыла аглицкий
роман
Снучардсона "Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов".
"... Уже третий день несчастная девица Кларисса Гарлов плутала в
дремучем
Эдинбургском лесу, когда неожиданно вышла на поляну. Посередине поляны
стоял небольшой замок. Кларисса подошла поближе и заглянула в окно.
Престранная картина предстала ей там. На широченной кровати с
балдахином
сидел полуголый мужчина. В руке он держал пробирку с какой-то зловещей
жидкостью, в другой — безобразную ложку. Слева на сундуке сидел еще
один
полуголый мужчина и болтал ногами. В это время дверь в комнату
отворилась,
и на пороге показался еще один полуголый мужчина, державший под мышкой
черную курицу. Завидя вошедшего, мужчина с кровати вздрогнул и уронил
ложку, а другой мужчина соскочил с сундука и замер.
--Сэр Генри, — громовым голосом произнес вошедший, — вот мы и
встретились!
Теперь вам от меня не уйти!.. Вы видите эту черную курицу?!
— О, жестокосердный сэр Гарольд, сжальтесь надо мной! Уберите эту
отвратительную птицу!
— Я вижу — здесь посторонние! — сэр Гарольд указал пальцем на
мужчину с
сундука.
— Это — сэр Робенсбрюк из Сассекса. Он знает о нашей распре.
— Хорошо, — сэр Гарольд спрятал курицу за спину. — Не будем же
терять
время. — Свободной рукой он вытащил из кармана бутылку и, откупорив
зубами
пробку, выплюнул ее. — Извольте подать бокал!
Сэр Генри поспешно вылил зловещую жидкость из пробирки на пол и
протянул
посуду нежданному гостю.
— Благодарю, — сказал сэр Гарольд и выпил несколько пробирок одну за
другой. — А теперь ты, недостойный сэр Генри! — Он протянул бутылку и
пробирку.
Пока сэр Генри дрожащими руками подносил пробирку ко рту, сэр Гарольд
выхватил из-за спины курицу и со всей силы нанес удар сэру Генри по
лбу.
Сэр Генри зашатался и рухнул. Сэр Гарольд дико захохотал и превратился
в
шкилета.
Перепуганный сэр Робенсбрюк из Сассекса попытался укрыться в сундуке,
но
шкилет одним прыжком допрыгнул до него и ударил курицей.
Сэр Робенсбрюк упал замертво.
Дверь отворилась и в комнату вошел еще один полуголый мужчина. Не успел
он
сделать и двух шагов, как получил по лбу черной курицей и умер.
— Я удовлетворен! — шкилет зашвырнул курицу в угол и, гремя костями,
вышел
из комнаты.
Перепуганная Кларисса от ужаса не могла двинуться с места, как вдруг
кто--то грубо схватил ее за плечо.
— Ах! — только и смогла произнести Кларисса и лишилась..."
Раздался громкий стук в дверь.
Княжна Белецкая вздрогнула и выронила книгу.
— Кто там? — сдавленным голосом произнесла она.
— Это я, — послышалось из-за двери, — Призрак-шкилет из Эрмитажа!
У--у--у!
Открывай, девица, я тебя съем!
Белецкая перекрестилась:
— Чур меня! — запричитала она. — Сгинь, черт!
— У--у--у! От--кры--вай! Не откроешь — я дверь сломаю! Я так умею!
У--у--у! --
Из--за двери послышался хохот. — Не боись, Елизавета Федоровна! Это я
Светлейший князь Меншиков. Что, спужалась? Ха--ха--ха! Открывай --
свои!
— Чего вам надо? Поздно ужо. Идите спать к себе, — княжна приникла
ухом к
двери.
— Открывай давай! У меня к тебе срочная депеша от Петра Алексеевича.
— А вы ее под дверь засуньте.
— Да я уж пробовал — не пролазит. Больно пухлая.
Белецкая слегка приоткрыла дверь.
— Давайте вашу депешу.
— Да ты пропусти в покои-то! Мне на словах ишо велено передать. Пусти!
— Энто неприлично — женатому мужчине к девице затемно являться.
Говорите
оттуда. А то я сейчас дверь прикрою.
Меншиков просунул в щель ногу.
— Открывай, говорю! Я из коридору сообщать не могу. Секретная
нимформация
государственной важности. — Он налег на дверь и ввалился в комнату.
Княжна отбежала в угол и присела на краешек стула.
Меншиков прикрыл дверь на крючок.
— Неплохо, гляжу, ты, Елизавета Федоровна, тут обустроилась, — сказал
он.
— Картин голландских навешано. Занавесочки миленькие. — Меншиков
поднял с
пола книгу. — Сэр Снучардсон, — прочитал он. — Что пишуть?
— Про любовные страдания.
— Ну?! Энто я предпочитаю. Мне немец завсегда перед сном про такие
предметы читает. — Меншиков наугад открыл книгу и прочитал по складам,
"... е--му по го--ло--ве и об--нял Кла... Кла... ри--су, Кларису,
короче,
обнял, дву--мя ру--ка--ми... Хе--хе... О--на за--пе--ча--т...
запечатлела на
ла--ни--тах не--вин... невинный поца--луй..." Ух ты! Зело забористо
написано.
Сразу антиресно знать — чем у них закончится... А у нас, Елизавета
Федоровна, чем закончится наше позднее рандеву?
— Где же депеша?
— Елизавета Федоровна, будто не понимаете... Какие, к свиньям, ночью
депеши?! Давайте лучше про любовь с вами побеседуем. Я — князь, вы --
княжна, чаво ж тут непонятно? — Меншиков подошел к Белецкой и присел
перед
нею на одно колено.
— Не подходите, окаянный! Я кричать буду!
— Погодите кричать-то... Я ж к вам по-хорошему, — он опустился на
второе
колено, подполз к стулу и схватил княжну за руку. — Полюбил я вас,
Елизавета Федоровна, — зашептал Светлейший. — Сразу как увидел --
полюбил.
Никакой мочи нету терпеть боле! Уступите, Елизавета Федоровна! Не
пожалеете! Я — второй человек опосля царя. — Меншиков принялся
осыпать
девичью руку поцелуями. — Полюбил я вас, нешто сей аглицкий сэр
Снучардсон! Уступите! Лучше меня — нету кавалера!
— Ах, уйдите, уйдите! — Елизавета Федоровна вскочила со стула.
Меншиков обхватил ее за ноги и прижался щекой к платью.
— Судьба это наша, Елизавета Федоровна! Уступите, Христом Богом
прошу!..
В дверь постучали. Меншиков отпрянул от княжны и замер.
— Кто там?! — дрожащим голосом спросила Белецкая.
— Царь! Кто же еще!
Меншиков побледнел и заметался по комнате.
— Чаво ж делать?! — бормотал он. — Убьет же мин херц!.. Спрячь меня
куды-нибудь, век не забуду!
— Куды ж я вас спрячу? Говорила я вам — уйдите!
— Да чего теперь про энто... Спрячь, душенька! Всю жизнь за тебя Бога
молить стану!
— Лезьте под кровать.
Меншиков спрятался.
В дверь снова постучали.
— Чай откроешь мне али нет?!
— Иду-иду, государь! Не одетая я была, — Белецкая открыла дверь.
На пороге стоял Ганнибал с корзиной цветов.
— Бон жур, мадам! — он улыбнулся. — Это я так просто царем назвался.
Опасался, что не впустите. Дай, думаю, царем назовусь — царю, думаю,
не
откажуть. А енто вам! — Он протянул остолбеневшей княжне корзину.
Белецкая машинально взяла, а Ганнибал тем временем прошел в комнату.
— Мило у вас... Голландцы на стенах. Я, правду сказать, боле
французские
картины предпочитаю. Про любовь. Чтобы спереди пастух с пастушкой
миловались, а сзади них — вулкан огнедышащий дым из макушки струил.
Подходящая для влюбленных аллегория. А у энтих голландцев один провиянт
на
уме. Кубки да фрухты с гусем. Тоже, конечно, натура, но против любви --
чепуха. Без любви в жизни — капут.
— Вы по что пришли-то? — Княжна поставила корзинку на пол и прикрыла
дверь.
— Как по что? Вы же мне в записке намеки делали. — Ганнибал вытащил
из
кармана записку и прочел, — "... вы гишпанский Дон Кишот, который
достоин
носить на груди ключи от моей фортификации." Вот видите? Это же вы мне
писали. Кажному енто недвусмысленно ясно. И про пэра в Лондоне
жаловались.
Эх, попадись мне в Париже этот пэр! Я б его на дуели шпагою заколол!
— Уходите, я вас прошу. Мы с вами завтра об ентом поговорим.
— Ну уж нет! Я так просто от вас не уйду...
— Уходите, уходите! — Белецкая стала подталкивать Ганнибала к двери.
— Нет уж! Я до завтрева не доживу! У меня к завтрему сердце
разорвется,
ежли вы меня сегодня выставите!
— Уходите, несносный вы человек! Нас же застать могут!
— Это ж кто же?! Ждете кого?.. Уж не гундосого ли этого? Меншикова?
Княжна вздрогнула и покраснела.
— А... Угадал, значит! То-то я смотрю — вы с ним в анфиладах
шушукаетесь!
С ним, значит, можно, а со мною нельзя! И как вам не противно с ентим
гундосым?!
— Как вы такое подумать могли?!
— Дык, что тут думать-то?! Все ясно! А только, если вы меня сей же
момент
не выслушаете, то я на ваших глазах зарежусь вот ентим вострым
кинжалом,
как обещал, — Ганнибал вытащил кинжал и приставил его к груди. — Вот
мой
кинжал и грудь моя!
У княжны Белецкой подкосились ноги, она упала без чувств. Ганнибал
отбросил кинжал и, подхватив на руки девицу, перенес ее на кровать.
Меншиков под кроватью скрипнул зубами: "И тут подкузьмил, ефиопская
морда!
— зло подумал он. — Ну, ладныть, мне бы токмо отседа выбраться — я
тебе
тогда устрою гримасу феатральную!"
Ганнибал схватил подушку и стал обмахивать ею княжну. Белецкая открыла
глаза.
— Где я? — сказала она слабым голосом.
— Не волнуйтесь, Елизавета Федоровна, вы у себя в спальне. Вы маленько
чувств лишились, так я вас на кровать и затащил.
— А--ах! — выдохнула княжна и снова лишилась чувств.
— Еттить твою! — Ганнибал еще быстрее замахал подушкой. — Очнитесь
же,
очнитесь, Елизавета Федоровна! Нельзя же так!
Белецкая открыла глаза.
— Где я?
— Только не волуйтесь, — Ганнибал медленно отложил подушку. — Вы у
себя в
спальне. На кроватке. Не извольте беспокоиться. Я вас на енту кроватку
затащил.
— А--ах! — Княжна потеряла сознание.
— Вот ведь! — Ганнибал чертыхнулся. — Вот ведь припадочная! Эдак
чего же
она — целую ночь в обморок ударяться будет?! — Он схватил подушку и
замахал.
В дверь постучали.
Ганнибал замер и на цыпочках подкрался к двери. Стук повторился.
— Лиза, Лизонька! — послышалось из коридора. — Открой мне, душенька.
Это я
— твой государь. Открой, мой аглицкий цветочек.
Ганнибал узнал по голосу царя Петра.
"Надо тикать! С царем шутки плохи!" — Он подбежал к окошку, рывком
открыл
раму. Горшки с цветами попадали с подоконника на пол. Ганнибал выглянул
на
улицу. "Второй этаж... Эх--ма!" — Арап сиганул вниз и, удачно
приземлившись, рванул через пустынную площадь.
Белецкая очнулась от оглушительного стука. Дверь ходила ходуном. Княжна
слезла с кровати и, пошатываясь, пересекла комнату.
— Кто там? — спросила она слабым голосом.
— Открывай, Лизка, тебе говорят! Царь это! Петр Алексеевич!
— Много вас тут царей шастает! Оставьте меня, бесстыдники!
— Каких-таких много?! Аз есмь царь! Открывай! А то дверь разнесу!
Белецкая присела и заглянула в замочную скважину. Она увидела царские
кожаные штаны на ремне с золотой пряжкой.
"Господи! И вправду царь!" — Девушка всплеснула руками.
— Сейчас, сейчас... Ваше Величество, спала я!.. — Она открыла дверь.
Царь ворвался в комнату и налетел на корзину с цветами. Корзина
отскочила
под кровать.
— Доннер-веттер! — выругался он. — Ты, почто не открывала?!
— Дак спала я, государь, — Белецкая сделала книксен.
— Ну ты и спишь! Я весь кулак об дверь отбил! Слона разбудить можно
было!
— Царь огляделся вокруг. — А это чего у тебя за руины египетские? --
он
указал на открытое окно и на валявшиеся под ним черепки.
— Это... — Белецкая смешалась. — Это... Это у меня под окном вторую
ночь
один мужлан марширует в сапогах с подковами, и прикладом по мостовой
молотит. Спать не дает, окаянный! Мне ваш любимый ефиоп Занзибал
присоветовал в него горшком цветошным бросить. Вот я и бросила.
Слышите,
вроде притих теперь. — Белецкая сделала книксен.
— Понятно. А чего у тебя горшки на полу валяются?
— Енти не докинула, — нашлась княжна. — Тяжелые весьма для девицы.
— Так-так... — Петр заложил руки за спину и прошелся по комнате. --
Неплохо
ты тут устроилась. Уютное гнездышко. Художниками увлекаешься? — Царь
остановился перед голландской картиной. — Недурно селедка нарисована.
И
гусь вот этот хорошо вышел. Я гуся с кашей обожаю... Так вот...
Удивляешься наверно — почему я к тебе так поздно визит сделал? Не
догадываешься, зачем я к тебе заявился? А?
— Всегда рада вас видеть, государь, — княжна сделала книксен.
— Это хорошо... — царь покрутил ус. — Ну ты мне енто по этикету...
говоришь... А ты по сердцу мне ответь — рада меня видеть али как?
Белецкая потупилась.
— Ну так что скажешь?
— Знамо, государь, вам любая девушка рада.
— Ты за других молчи! Ты за себя ответствуй... Правду сказать, как
обьявилась ты во дворце — места себе не нахожу. Люба ты мне, Лиза!..
Белецкая вздрогнула, уронила на пол платочек. Петр нагнулся за платком
и
тут увидел на полу кинжал.
— Ого! Откудова это у тебя кинжал Ганнибалов?! — Царь поискав
глазами,
заметил торчавший из-под кровати сапог со шпорой. — Ага! Вот он где,
змееныш! А ну вылазь! — Он дернул за сапог и выволок Меншикова.
На ухе у Меншикова висел цветок.
— Вот те на! — Опешил Петр. — Полез за одним, а вытащил другого! Ты
чего
здесь делаешь, Алексашка?!
— Так что, мин херц, — невозмутимо отряхивая штаны, начал Меншиков.
— И я
тут по тому же, что и вы вопросу. — Царь вскинул брови. — Ганнибала,
то
есть, здесь подкарауливаю. Упреждал я вас, мин херц, что арапы ваши
недоброе задумали. А вы меня тогда в шею изволили палкой... А меня хучь
бы
и палкой! Все одно, я тебе, мин херц, преданный как собака! Прослышал
я,
что Ганнибал супротив Елизаветы Федоровны дурное замыслил, вот я к ней
заранее под кровать и влез, чтобы злодея, в случае надобности,
упредить.
Только он изготовился над княжною надругаться, как полез я с-под
кровати.
А тут вы, мин херц, в дверь долбите. Тоже, видать, беду почуяли. Ентот
ваш
ефиоп с перепугу в окошко-то и сиганул.
— Ну ты, Алексашка, и хитер, подлец! — Царь захохотал. — А я-то
думал, что
нынче один буду защитником у Елизаветы Федоровны!
— Один, мин херц, как говорится, в поле не воин. — Меншиков развел
руками.
— Хотел я вам, мин херц, подсобить в случае чего.
— Ладно, пошли отсель, хитрожопый. Спать пора А Ганнибалу, шельме, я
завтра задам! — Царь погрозил пальцем.
ЗА СПОКОЙСТВИЕ В ГОСУДАРСТВЕ
Занзибал порезал сало на дощечке и воткнул нож в стол.
— Ну что? — предложил он адъютанту Орлову. — Пьем?
— Может брата твово обождем?
— Пустое. — Занзибал махнул рукой. — Он у бабы. Раньше утра не жди.
Проваландается с какой-нибудь дурой, а под утро притащится — язык
набок,
морда осунутая, грудь поцарапанная. Упадет одетый на кровать и храпит.
Не
умеет совсем отдыхать. Нее... я так не могу.
Занзибал откупорил бутылку, разлил по чаркам.
— За царя Петра Алексеевича! Многие лета!...
— А у кого теперь Ганнибал-то?
— Да у него кажный день новая... Давай лучше выпьем ишо.
— Давай.
--...Мне сегодня княжна Белецкая сказывала, что в Лондоне нашего брата
ефиопа несравнимо больше супротив других стран. К примеру, в Париже я
токмо двоих видел. А боле я, кроме Ганьки, ефиопов нашей породы не
видывал. Нас-то совсем малыми завезли.
За окном загремели сапоги.
— Опять энтот плидурок марширует. — Сказал Орлов. — Таперича на всю
ночь.
— Я в него завсегда цветошным горшком пущаю. Давай допьем и бутылкой
запустим.
Они открыли окно и поглядели вниз.
— Далече ужо удалился. — Орлов сплюнул. — Давай на следующем круге
швырнем.
— Справедливо. — согласился Занзибал. — А пока он круг пройдет, мы
ишо
одну уговорить успеем. Двумя бутылками кинем.
Они вернулись за стол и откупорили вторую.
— А чаво, — сказал Орлов, утирая усы, — с бабами иногда недурно. Я
вот, к
плимеру, камер-фрейлину Марью Даниловну Гамильтон... Очень даже...
По-секрету мне поведала, что к ней сами Петр Алексеевич хаживают. Я ее
в
мон плезире, в гроте... Представляешь? Фонтаны кругом, птички поют,
корсет
ее на дереве висит, а мы на травке разобранные, аки нимфы пирейские.
Содом
и Гоморра.
— Вот оторвет тебе Петр Алексеевич башку-то, коли узнает, и на фонтан
водрузит. Зело государь не уважает, когда его баб купидонют.
На площади послышались шаги. Собутыльники подбежали к окну.
— Вот он, дятел! — Крикнул Занзибал. — Получай! — Он кинул свою
бутылку. --
Мимо!
Орлов размахнулся и запустил свою.
— Промазал!
Они вернулись за стол.
— Ладныть. На следующем кругу.
Дверь распахнулась, вбежал запыхавшийся Ганнибал.
— Чаво-то ты сегодня рано, братишка. — Заметил Занзибал, отрезая
ломоть
сала. — О, я ж тебе говорил, — обратился он к Орлову. — Язык на
плече.
Теперь завалится и храпеть зачнет. Чего так рано?
— Аа...-- Ганнибал махнул рукой. — Плесни мне чарку, что ль?
— Ты чего это? — удивился Занзибал, наливая полную чарку.
— Правду ты про Белецкую сказывал. — Ганнибал понюхал сало. — Такая
малохольная. Я ей, главное, спокойно так говорю — сейчас, говорю,
Елизавета Федоровна, зарежусь. Она — шмяк в обморок! Я ее с пола
поднял,
на кровать заташшил, гляжу — очухалась, — я к ней. Она — опять в
обморок!... И так раз сто. Ушел я... Чего, думаю, с припадочной
валандаться.
Себе дороже.
— А чего запыханный?
— Дак я от нее когда из окошка выпрыгнул — за мною собака гналась.
Инда
бешенная.
— А чего ты у нее из окна-то сигал?
— Чего-чего... Короче так добираться. Налей ишо вина лучше.
Занзибал с уважением посмотрел на брата.
— Гляжу — ты поправляешься, черномазый. Завсегда лучше с товарищами
за
столом сидеть, чем с бабами.
За окном послышались шаги. Занзибал с Орловым сорвались с места.
Занзибал
метнул бутылку и опять промахнулся. Орлов кинул горшок с геранью.
— Попал! — радостно заорал он. — В самое темечко! Вон он валяется,
плидурок!
Вернулись за стол.
— За спокойствие в государстве Российском! Орлов выпил чарку и
затянул:
Над Кронштадтом тучи ходят хмуро.
Гонят к шведам диким хлад и мрак.
На рассейских берегах фигура
Кажет шведским варварам кулак.
Подпевай, арапы!
На рассейских берегах фи--гу--ра
Кажет шведским варварам ку--ла--а--а--к...
КРОКОДИЛЫ И САЛДОРЕФЫ
На следующее утро царь Петр Алексеевич проснулся позже обычного. Он сел
на
кровати, подложил под спину подушку, взял со столика трубку.
"Антиресный сон какой мне сегодня привиделся. — подумал Петр,
раскуривая
ее, — Якобы орел сидел на дереве, а под него подлез али подполз
какой-то
зверь немалый, наподобие крокодила али дракона, на которого орел тотчас
бросился и из затылка у оного голову отъел, а именно: переел половину
шеи
и умертвил. И потом, как много людей сошлись смотреть, то подполз такой
же
другой зверь, у которого тот же орел отъел и совсем голову, что якобы
было
видно уже всем. Зело дивно и аки туманно."
Царь выбил трубку и толкнул в бок спавшую рядом супругу Екатерину
Алексеевну.
— Слышь, Кать! Чего я тебе расскажу.
Царица заворочалась и замурлыкала во сне.
— Просыпайся, Кать! — Петр подставил ей под нос курительную трубку.
Царица
потянула носом, чихнула и открыла глаза.
— Ты че, Петруша, вытворяешь? Едва не задохнулась. И подушку всю сажею
запачкал. — Она зевнула.
— Слухай, Кать, какой я сегодня сон престранный видел. — Петр
пересказал
ей сон...
— Страх-то какой! — Екатерина перекрестилась и натянула одеяло до
подбородка. — Ой, пужаюсь я, Петруша! Мыслю, не к добру это. Ан мне
недавно тоже сон привиделся. Быдто бы в огороде каком, у палат, был
прикован один зверь, бел шерстью, наподобие льва, и зело сердит; на
всех
бросался и переел у моей соловой лошади ногу. Между тем же были в
огороде
министры и множество людей, и у женщин юбки подымало на головы...
— Вот так казус! — перебил Петр. — Жаль, мне твой сон не снился.
— Не перебивай, срамник. — Царица поводила носом. — Расстегаями с
кухни
тянет... Ну так вот... и были белые знамена, о которых говорили, что то
мирные знаки...
— Это под юбками что ль, мирные знаки? — Усмехнулся царь.
— Нет, не под юбками. На елках. — Екатерина с укоризной посмотрела на
супруга. — И ентот сердитый зверь зычно кричал: "САЛДОРЕФ, САЛДОРЕФ!"
— Чего это такое САЛДОРЕФ?
— А почем мне знать. САЛДОРЕФ и САЛДОРЕФ. Зверь так энтот кричал.
— Может ты не расслышала, Кать? Может он "сало да репа" кричал?
— Не-е. Он внятно кричал: " САЛДОРЕФ, САЛДОРЕФ!" и хвостом по хребтине
себя хлестал. Хотя, я далече стояла, под кипарисовым деревом, так что,
может, и не дослышала чего. Может он и впрямь репу поминал... Ну так
вот,
а другой такой же зверь ходил на воле на каком-то будто дворе, только
сей
последний зверь зело был ласков и шеею длинен, у него же была корона на
голове и в короне зажженые три свечи, и оный ходил за министром и
ласков к
нему был и носом его в пузо пихал. Мыслю я, Петруша, енто не к добру
нам с
тобою зверье в снах представляется. Не измену ли сие означает? Особливо
крокодилов да САЛДОРЕФОВ странных страшусь.
— Не каркай, баба! Сочинять горазда! — Петр почесал грудь.
" А пес их знает, — подумал он, Может и впрямь измена затевается. От
ентих
шакалов всякого ожидать можно. Надыть сегодня к Ромодановскому в Тайную
Канцелярию наведаться будет..."
— Сало да репа, сало да репа... Гусь да каша — яства наши. Жрать
охота.
Подымайся, принцесса! — Петр шлепнул царицу по заду. — Пошли
завтракать.
Они слезли с кровати.
— А куда это ты сегодня ночью хаживал? — Спрсила Еатерина, заглядывая
в
зеркало.
— Куды-куды! К Меншикову ходил. В кости с ним играли. Три рубля
серебром
ему жулику продул.
САТРАПЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО
После завтрака царь Петр отправился в Тайную Канцелярию. В Канцелярии
было
людно За длинным дубовым столом сидели князь-кесарь Федор Юрьевич
Ромодановский с сыном Иваном Федоровичем, князь Петр Андреевич Толстой,
Скорняков-Писарев и еще кое-кто. На столе стояло блюдо с яблоками.
Увидев царя, все повставали с мест.
— Здорово, сатрапы! — поздоровался Петр.
— Здравия желаем, государь!
— А где Ушаков со товарищи?
— Осмелюсь доложить, государь, — отозвался князь Толстой, — оне
поехали
старуху Крестину Пипер мучить. Совсем распоясалась чертова кукла!
Немчура!
Рассказывала давеча карлу Мокею Челищеву, будто сей ночью было ей
видение,
якобы из окошка от княжны Белецкой черт спрыгнул, а два других из
дверей
вышли. Вот мы Ушакова к ней и заслали. Пущай маленько прищучит
кикимору,
чтоб народ не смущала.
— Совсем сдурела старая ведьма. — Петр подошел к окну. — А с ентим,
который бороду к ушам привязывал, разобрались?
— С Мордасовым что ль? Мы ему, изменщику, ухи подстригли, чтоб не за
что
было бороду впредь подвязывать.
— Остроумно.
— Вот она, борода-то ента. — Князь Толстой вытащил фальшивую бороду
из
куска мочала с веревками по бокам.
— Ну-ка, примерь. — приказал царь.
Толстой приложил бороду к лицу.
— А тебе идет. Аки протодиакон. — Петр снял со стены кнут и щелкнул
об
пол. — Знатно.
— Так точно. — Ответил Толстой. — Вещица испытанная.
— Чего еще нового? — Петр щелкнул кнутом.
— А ишо, государь, нынче ночью под окнами Зимнего Дворца обнаружено
мертвое тело отставного военного Льва Петровича Зверюгина. По всему
предполагаем, что смертию пал насильственной, поелику башка у Зверюгина
снесена цветошным горшком к чертовой бабушке. Нашли его лежачим книзу
мордой, по одну сторону пищаль валялась, по другую — сабля.
— Погоди, это не тот ли самый Зверюгин, коего в Полтавскую кампанию
пушка
в затылок контузила?
— Он самый, государь. Как контузило его, так и стал он с этих пор
после
праздников вокруг дворца маршировать. Почитал своим долгом. Мы его не
трогали, чаво с долбанутого спросишь? Пущай, думаем, дурак, муштруется.
— Славный воин был. — Вздохнул Петр. — Сражался аки лев рыкающий.
— Мы его когда, голубчика, обнаружили на площади, так мелом сразу
обрисовали для сыскного порядку. Не желаете ли, государь, взглянуть?
— Опосля полюбопытствую.
— Таки вот. Мыслим, что злодейство учинено не с воровскою целию, а по
умыслу неясному, на вид беспричинному, потому как деньги у Зверюгина в
к
...Поділитися у соцмережах
