Жанр: Юмор
Избранные страницы
...я святых", -
испуганно закричал я. - Зачем вы вынимаете карточку?
- Странно... - не обращая на меня внимания, прошептал гость. -
Очень странно.
- Что такое?!!
- Вот что здесь написано: "Пелагея Косых, по прозвищу Татарка.
Родилась в 1880 году. В 1898 году за воровство присуждена к месяцу
тюрьмы. В 1899 году занялась хипесничеством. Рост средний, глаза
синие, за правым ухом - родинка".
- Что такое - хипесничество? - спросила какая-то гостья.
- Хипесничество? - промямлил я. - Это такое... вроде телефонистки.
- Нет, - сказал один старик. - Это заманивание мужчины женщиной в
свою квартиру и ограбление его с помощью своего любовникасутенера.
- Хорошая первая любовь! - иронически заметила дама.
- Это недоразумение, - засмеялся я. - Позвольте карточку... Ну,
конечно! Вы не ту вынули. Нужно эту - видите, полная блондинка.
Первая моя благоуханная любовь.
"Благоуханную любовь" извлекли из альбома, и сентиментальный
господин прочел:
- "Катерина Арсеньева (прозв. Беленькая) род. в 1882 году. 1899 -
1903 занималась проституц., с 1903 г. - магазинная воровка
(мануфактурн. товар)".
III
Гости пожимали плечами, а некоторые (самые нахальные) осмелились
даже хихикать.
- Интересно, - сказал старик, - что написано на обороте карточки
вашего отца?
- Воображаю, - отозвалась дама.
- Не смейте оскорблять этого святого человека! - крикнул я. - Он
выше всяких подозрений. Это светлая, сияющая добротой и любовью
душа!
Я вынул отца из альбома и благоговейно поднес карточку к губам.
Целуя ее в припадке сыновней любви, я потихоньку взглянул на
обратную сторону и прочел:
- "Иван Долбин. Род. 1862 г. 1880 - мелкие кражи, 1882 - кража со
взломом (1 г. тюрьмы), 1885 - убийство семьи Петровых - каторга
(12 л.), 1890 - побег. Разыскивается. Особые приметы: густой
голос, на правую ногу прихрамывает. Указательный палец левой руки
искалечен в драке".
За столом, где лежал альбом, послышался смех и потом восклицания -
насмешливые, негодующие.
Я отшвырнул портрет отца и бросился к альбому... Несколько
карточек уже было вынуто, и я, смущенный, растерянный, без труда
узнал, что моя бедная матушка сидела в тюрьме за вытравление плода
у нескольких девушек, а любимые братья, эти изящные красавцы,
судились в 1901 году за шулерство и подделку банковских переводов.
Дядя был самый нравственный член нашей семьи: он занимался только
поджогами с целью получения премии, да и то поджигал собственные
дома. Он мог бы быть нашей семейной гордостью!
- Эй, вы! Хозяин! - крикнул мне гость, старик. - Говорите правду:
где вы взяли альбом? Я утверждаю, что этот старый альбом
принадлежал когда-то сыскному отделению по розыску преступников.
Я подбоченился и сказал с грубым смехом:
- Да-с! Купил я его сегодня за два рубля у букиниста. Купил для
вас же, для вашего развлечения, проклятые вы, нудные человечишки,
глупые мучные черви, таскающиеся по знакомым, вместо того чтобы
сидеть дома и делать какую-нибудь работу. Для вас я купил этот
альбом: нате, ешьте, рассматривайте эти глупые портреты, если вы
me можете связно выражать человеческие мысли и поддерживать умный
разговор. Ты там чего хихикаешь, старая развалина?! Тебе смешно,
что на обороте карточек моих родителей, родственников и друзей
написано: вор, шулер, проститутка, поджигатель?! Да, написано! Но
ведь это, уверяю вас, честнее и откровеннее. Я утверждаю, что у
каждого из вас есть такой же альбом, с карточками таких же точно
лиц, да только та разница, что на обороте карточек не изложены их
нравственные качества и поступки. Мой альбом - честный откровенный
альбом, а ваши - это тайное сборище тайных преступников,
развратников и распутных женщин... Пошли вон!
Оттого ли, что было уже поздно, или оттого, что альбом был
просмотрен и впереди предстояла скука, - но гости после моих слов
немедленно разо-шлись.
Я остался один, открыл форточки, напустил свежего воздуха и стал
дышать. Было весело и уютно.
Если бы у моего альбома выросла рука - я пожал бы ее. Такой это
был хороший, пухлый, симпатичный альбом.
Специалист
Я бы не назвал его бездарным человеком... Но у него было во всякую
минуту столько странного, дикого вдохновения, что это удручало и
приводило в ужас всех окружающих... Кроме того, он был добр, и это
было скверно. Услужлив, внимателен - и это наполовину сокращало
долголетие его ближних.
До тех пор, пока я не прибегал к его услугам, у меня было чувство
благоговейного почтения к этому человеку: Усатов все знал, все мог
сделать и на всех затрудняющихся и сомневающихся смотрел с
чувством затаенного презрения и жалости.
Однажды я сказал:
- Экая досада! Парикмахерские закрыты, а мне нужно бы побриться.
Усатов бросил на меня удивленный взор.
- А ты сам побрейся.
- Я не умею.
- Что ты говоришь?! Такой пустяк. Хочешь, я тебя побрею.
- А ты... умеешь?
- Я?
Усатов улыбнулся так, что мне сделалось стыдно.
- Тогда, пожалуй.
Я принес бритву, простыню и сказал:
- Сейчас принесут мыло и воду.
Усатов пожал плечами.
- Мыло - предрассудок. Парикмахеры, как авгуры, делают то, во что
сами не верят. Я побрею тебя без мыла!
- Да ведь больно, вероятно.
Усатов презрительно усмехнулся:
- Садись.
Я сел и, скосив глаза, сказал:
- Бритву нужно держать не за лезвие, а за черенок.
- Ладно. В конце концов, это не так важно. Сиди смирно.
- Ой, - закричал я.
- Ничего. Это кожа не привыкла.
- Милый мой, - с легким стоном возразил я. - Ты ее сдерешь прежде,
чем она привыкнет. Кроме того, у меня по подбородку что-то течет.
- Это кровь, - успокоительно сказал он. - Мы здесь оставим, пока
присохнет, а займемся другой стороной.
Он прилежно занялся другой стороной. Я застонал.
- Ты всегда так стонешь, когда бреешься? - обеспокоенно спросил
он.
- Нет, но я не чувствую уха.
- Гм... Я, кажется, немножко его затронул. Впрочем, мы ухо сейчас
заклеим... Смотри-ка! Что это... У тебя ус отвалился?!
- Как - отвалился?
- Я его только тронул, а он и отвалился. Знаешь, у тебя бритва
слишком острая...
- Разве это плохо?
- Да. Это у парикмахеров считается опасным.
- Тогда, - робко спросил я. - Может, отложим до другого раза?
- Как хочешь. Не желаешь ли, кстати, постричься?
Он вынул ножницы для ногтей. Я вежливо, но твердо отказался.
Однажды вечером он сидел у нас и показывал жене какой-то мудреный
двойной шов, от которого материя лопалась вслед за первым
прикосновением.
- Милый, - сказала мне жена. - Кстати, я вспомнила: пригласи
настройщика для пианино. Оно адски расстроено.
Усатов всплеснул руками.
- Чего же вы молчите! Господи... Стоит ли тратиться на
настройщика, когда я...
- Неужели вы можете? - обрадовалась жена.
- Господи! Маленькое напряжение слуха...
- Но у тебя нет ключа, - возразил я.
- Пустяки! Можно щипцами для сахара.
Он вооружился щипцами и, подойдя к пианино, ударил кулаком по
высоким нотам.
Пианино взвизгнуло.
- Правая сторона хромает! Необходимо ее подтянуть.
Он стал подтягивать, но так как по ошибке обратил свое внимание на
левую сторону, то я счел нужным указать ему на это.
- Разве? Ну, ничего. Тогда я правую сторону подтяну сантиметра на
два еще выше.
Он долго возился, стуча по пианино кулаками, прижимал к деке ухо
так сильно, что даже измял его, а потом долго для чего-то ощупывал
педаль.
После этих хлопот отер пот со лба и озабоченно спросил:
- Скажи, дружище... Черные тебе тоже подвинтить?
- Что черные? - не понял я.
- Черные клавиши. Если тебе нужно, ты скажи. Их, кстати,
пустяковое количество.
Я взял из его рук щипцы и сухо сказал:
- Нет. Не надо.
- Почему же? Я всегда рад оказать эту маленькую дружескую услугу.
Ты не стесняйся.
Я отказался. Мне стоило немалых трудов потушить его энергию. Сам
он считал этот день непотерянным, потому что ему удалось вкрутить
ламповую горелку в резервуар и вывести камфарным маслом пятно с
бархатной скатерти.
Недавно он влетел ко мне и с порога озабоченно вскричал:
- К тебе не дозвонишься!
- Звонок оборвал кто-то. Вот приглашу монтера и заведу
электрические.
- Дружище! И ты это говоришь мне? Мне, который рожден
электротехником... Кто же тебе и проведет звонки, если не я...
На глазах его блестели слезы искренней радости.
- Усатов! - угрюмо сказал я. - Ты меня брил - и я после этого
приглашал двух докторов. Настраивал пианино - и мне пришлось звать
настройщика, столяра и полировщика.
- Ах, ты звал полировщика?! Миленький! Ты мог бы сказать мне, и я
бы...
Он уже снял сюртук и, не слушая моих возражений, засучивал рукава:
- Глаша! Пойди купи тридцать аршин проволоки. Иван! Беги в
электротехнический магазин на углу и приобрети пару кнопок и
звонков двойного давления.
Так как я сам ничего не понимал в проведении звонков, то странный
термин "звонок двойного давления" вызвал во мне некоторую надежду,
что электротехника - именно то, что можно было бы доверить моему
странному другу.
"Возможно, - подумал я, - что в этом-то он и специалист". Но когда
принесли проволоку, я недоверчиво спросил специалиста:
- Слушай... Ведь она не изолированная?
- От чего? - с насмешливым сожалением спросил Усатов.
- Что - от чего?
- От чего не изолированная?
- Ни от чего! Сама от себя.
- А для чего тебе это нужно?
Так как особенной нужды в этом я не испытывал, то молча
предоставил ему действовать.
- Отверстие в двери мы уже имеем. Надо протащить проволоку,
привязать к ней кнопку, а потом прибить в кухне звонок. Видишь,
как просто!
- А где же у тебя элементы?
- Какие элементы?
- Да ведь без элементов звонок звонить не будет!
- А если я нажму кнопку посильнее?
- Ты можешь биться об нее головой... Звонок будет молчалив, как
старый башмак.
Он задумался.
- Брось проволоку, - сказал я. - Пойдем обедать.
Ему все-таки было жаль расставаться со звонком. Он привязался к
этому несложному инструменту со всем пылом своей порывистой, дикой
души...
- Я возьму его с собой, - заявил он. - Вероятно, можно что-нибудь
еще с ним сделать.
Кое-что ему действительно удалось сделать.
Он привязал звонок к висячей лампе, непосредственно затем оторвал
эту лампу от потолка и непосредственно затем обварил моего
маленького сына горячим супом.
Недавно мне удалось, будучи в одном обществе, подслушать разговор
Усатова с худой, костлявой старухой болезненного вида.
- Вы говорите, что доктора не могут изгнать вашего застарелого
ревматизма? Я не удивляюсь... К сожалению, медицина теперь -
синоним шарлатанства.
- Что вы говорите!
- Уверяю вас. Вам бы нужно было обратиться ко мне. Лучшего
специалиста по ревматизму вы не найдете.
- Помогите, батюшка...
- О-о... должен вам сказать, что лечение пустяковое: ежедневно
ванны из теплой воды... градусов так 45 - 50... Утром и вечером по
чайной ложке брауншвейгской зелени на костяном наваре... или еще
лучше по два порошка цианистого кали в четыре килограмма. Перед
обедом прогулка - так, три-четыре квадратных версты, а вечером
вспрыскивание нафталином. Ручаюсь вам, что через неделю вас не
узнаешь!..
История болезни Иванова
Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный,
растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за
голову.
- Что с тобой? - спросила жена.
- Плохо! - сказал Иванов. - Я левею.
- Не может быть! - ахнула жена. - Это было бы ужасно... тебе нужно
лечь в постель, укрыться теплым и натереться скипидаром.
- Нет... что уж скипидар! - покачал головой Иванов и посмотрел на
жену блуждающими, испуганными глазами. - Я левею!
- С чего же это у тебя, горе ты мое?! - простонала жена.
- С газеты. Встал я утром - ничего себе, чувствовал все время
беспартийность, а взял случайно газету...
- Ну?
- Смотрю, а в ней написано, что в Ченстохове губернатор запретил
читать лекцию о добывании азота из воздуха... И вдруг - чувствую
я, что мне его не хватает...
- Кого это?
- Да воздуху же!.. Подкатило под сердце, оборвалось, дернуло из
стороны в сторону... Ой, думаю, что бы это? Да тут же и понял:
левею!
- Ты б молочка выпил... - сказала жена, заливаясь слезами.
- Какое уж там молочко... Может, скоро баланду хлебать буду!
Жена со страхом посмотрела на Иванова.
- Левеешь?
- Левею...
- Может, доктора позвать?
- При чем тут доктор?!
- Тогда, может, пристава пригласить?
Как все почти больные, которые не любят, когда посторонние
подчеркивают опасность их положения, Иванов тоже нахмурился,
засопел и недовольно сказал:
- Я уж не так плох, чтобы пристава звать. Может быть, отойду.
- Дай-то Бог, - всхлипнула жена.
Иванов лег в кровать, повернулся лицом к стене и замолчал.
Жена изредка подходила к дверям спальни и прислушивалась. Было
слышно, как Иванов, лежа на кровати, левел.
Утро застало Иванова осунувшимся, похудевшим... Он тихонько
пробрался в гостиную, схватил газету и, убежав в спальню,
развернул свежий газетный лист.
Через пять минут он вбежал в комнату жены и дрожащими губами
прошептал:
- Еще полевел! Что оно будет - не знаю!
- Опять небось газету читал, - вскочила жена. - Говори! Читал?
- Читал... В Риге губернатор оштрафовал газету за указание очагов
холеры...
Жена заплакала и побежала к тестю.
- Мой-то... - сказала она, ломая руки. - Левеет.
- Быть не может?! - воскликнул тесть.
- Верное слово. Вчерась с утра был здоров, беспартийность
чувствовал, а потом оборвалась печенка и полевел!
- Надо принять меры, - сказал тесть, надевая шапку. - Ты у него
отними и спрячь газеты, а я забегу в полицию, заявку господину
приставу сделаю.
Иванов сидел в кресле, мрачный, небритый, и на глазах у всех
kebek. Тесть с женой Иванова стояли в углу, молча смотрели на
Иванова, и в глазах их сквозили ужас и отчаяние.
Вошел пристав.
Он потер руки, вежливо раскланялся с женой Иванова и спросил
мягким баритоном:
- Ну, как наш дорогой больной?
- Левеет!
- А-а! - сказал Иванов, поднимая на пристава мутные, больные
глаза. - Представитель отживающего полицейско-бюрократического
режима! Нам нужна закономерность...
Пристав взял его руку, пощупал пульс и спросил:
- Как вы себя сейчас чувствуете?
- Мирнообновленцем!
Пристав потыкал пальцем в голову Иванова:
- Не готово еще... Не созрел! А вчера как вы себя чувствовали?
- Октябристом, - вздохнул Иванов. - До обеда - правым крылом, а
после обеда левым...
- Гм... плохо! Болезнь прогрессирует сильными скачками...
Жена упала тестю на грудь и заплакала.
- Я, собственно, - сказал Иванов, - стою за принудительное
отчуждение частновладельч...
- Позвольте! - удивился пристав. - Да это кадетская программа...
Иванов с протяжным стоном схватился за голову.
- Значит... я уже кадет!
- Все левеете?
- Левею. Уходите! Уйдите лучше... А то я на вас все смотрю и
левею.
Пристав развел руками... Потом на цыпочках вышел из комнаты.
Жена позвала горничную, швейцара и строго за-претила им приносить
газеты. Взяла у сына томик "Робинзона Крузо" с раскрашенными
картинками и понесла мужу.
- Вот... почитай. Может, отойдет.
Когда она через час заглянула в комнату мужа, то всплеснула руками
и, громко закричав, бросилась к нему.
Иванов, держась за ручки зимней оконной рамы, жадно прильнул
глазами к этой раме и что-то шептал...
- Господи! - воскликнула несчастная женщина. - Я и забыла, что у
нас рамы газетами оклеены... Ну, успокойся, голубчик, успокойся!
Не смотри на меня такими глазами... Ну, скажи, что ты там прочел?
Что там такое?
- Об исключении Колюбакина... Ха-ха-ха! - проревел Иванов,
шатаясь, как пьяный. - Отречемся от старого ми-и-и...
В комнату вошел тесть.
- Кончено! - прошептал он, благоговейно снимая шапку. - Беги за
приставом...
Через полчаса Иванов, бледный, странно вытянувшийся, лежал в
кровати со сложенными на груди руками. Около него сидел тесть и
тихо читал под нос эрфуртскую программу. В углу плакала жена,
окруженная перепуганными, недоумевающими детьми.
В комнату вошел пристав.
Стараясь не стучать сапогами, он подошел к постели Иванова,
пощупал ему голову, вынул из его кармана пачку прокламаций, какойто
металлический предмет и, сокрушенно качнув головой, сказал:
- Готово! Доспел.
Посмотрел с сожалением на детей, развел руками и сел писать
проходное свидетельство до Вологодской губернии.
Спермин
Это была самая скучная, самая тоскливая сессия Думы.
Вначале еще попадались некоторые неугомонные читатели газет,
которые после долгого сладкого зевка оборачивались к соседу по
месту в трамвае и спрашивали:
- Ну, как Дума?
А потом и эти закоренелые политики как-то вывелись...
Голодным, оборванным газетчикам приходилось долго и упорно бежать
за прохожим, заскакивая вперед, растопыривая руки и с мольбой в
голосе крича:
- Интересная газета!! Бурное заседание Государственной Думы!!
- Врешь ты все, брат, - брезгливо говорил прохожий. - Ну, какое
там еще бурное?..
- Купите, ваше сиятельство!
- Знаем мы эти штуки!..
Отодвинув рукой ослабевшего от голода, истомленного нуждой
газетчика, прохожий шагал дальше, а газетчик в слепой,
предсмертной тоске метался по улице, подкатывался под извозчиков
и, хрипло стеная, кричал:
- Интересная газета! На Малой Охте чухонка любовника топором
зарубила!! Купите, сделайте милость!
И жалко их было, и досадно.
Неожиданно среди общего сна и скуки, как удар грома, грянул
небывалый скандал в Думе.
Скандал был дикий, нелепый, ни на чем не основанный, но все ожило,
зашевелилось, заговорило, как будто вспрыгнуло живительным летним
дождиком.
Негодованию газет не было предела.
- После долгой спячки и пережевывания никому не нужной вермишели
Дума наконец проснулась довольно своеобразно и самобытно: правый
депутат Карнаухий закатил такой скандал, подобного которому еще не
бывало... Встреченный во время произнесения своей возмутительной
речи с трибуны общим шиканьем и протестами, Карнаухий выругался
непечатными словами, снял с ноги сапог и запустил им в
председательствующего... Когда к нему бросились депутаты, он
выругал всех хамами и дохлыми верблюдами и потом, схватив стул,
разбил голову депутату Рыбешкину. Когда же наконец прекратятся эти
возмутительные бесчинства черносотенной своры?! Исключение наглого
хулигана всего на пять заседаний должно подлить лишь масла в
огонь, так как ободрит других и подвинет на подобные же
бесчинства! Самая лучшая мера воздействия на подобных господ - суд
и лишение депутатского звания!
Газетчики уже не бегали, стеная, за прохожими. Голодное выражение
сверкавших глаз сменилось сытым, благодушным...
Издателю большой ежедневной газеты Хваткину доложили, что к нему
явился депутат Карнаухий и требует личного с ним свидания.
- Какой Карнаухий? Что ему надо? - поморщился издатель. - Ну, черт
с ним, проси.
Рассыльный ушел. Дверь скрипнула, и в кабинет, озираясь, тихо
вошел депутат Карнаухий.
Он подошел к столу, придвинув к себе стул, сел лицом к лицу с
издателем и, прищурившись, молча стал смотреть в издателево лицо.
Издатель подпер голову руками, облокотился на стол и тоже долго,
будто любуясь, смотрел в красное широкое лицо своего гостя.
- Ха-ха-ха! - раскатился издатель неожиданным хохотом.
- Хо-хо-хо! - затрясся всем своим грузным телом Карнаухий.
- Хи-хи-хи!
- Го-го-го!
- Хе!
- Гы!
- Да и ловкач же ты, Карнаухий!
Сквозь душивший его хохот Карнаухий скромно заявил:
- Чего ж ловкач... Как условлено, так и сделано. Доне муа того
кельк-шозу, который в той железной щикатулке лежит!
Издатель улыбнулся.
- Как условлено?
- А то ж!
Издатель встал, открыл шкапчик, вынул несколько кредиток и,
осмотревшись, сунул их в руку Карнаухому.
- Эге! Да тут четвертной не хватает!
- А ты министрам кулак показывал, как я просил? Нет? То-то и оно,
брат. Ежели бы показал, так я, тово... Я честный - получай
полностью! А раз не показал - согласись сам, брат Карнаухий...
- Да их никого и не было в ложе.
- Ну, что ж делать - значит, мое такое счастье!
Карнаухий крякнул, покачал укоризненно головой, сунул деньги в
карман и взялся за шапку.
- Постой, брат, - остановил его издатель, потирая лоб. - Ты ведь,
тово... Исключен на пять заседаний? Это хорошо, брат... Так и
нужно. Пока ты забудешься. А там я б тебе еще работку дал.
Скажи... не мог бы ты какого-нибудь октябриста на дуэль вы-звать?
- Так я его лучше просто отдую, - добродушно сказал Карнаухий.
- Ну, вот... Придумал тоже! Дуэль - это дело благородное, а то -
черт знает что - драка.
Карнаухий пощелкал пальцами, почесал темя и согласился:
- Что ж, можно и дуэль. На дуэль своя цена будет. Сами знаете...
- Не обижу. Только ты какой-нибудь благовидный предлог придумай...
Подойди, например, к нему и привяжись: "Ты чего мне вчера на
пиджак плюнул? Дрянь ты октябристская!" Можешь толкнуть его даже.
- А ежели он не обидится?
- Ну, как не обидится. Обидится. А потом, значит, ты сделай так...
Долго в кабинете слышался шепот издателя и гудящий бас Карнаухого.
Провожая его, издатель сделал страшное лицо и сказал:
- Только ради Создателя - чтобы ни редактор, ни сотрудники ничего
не знали... Они меня съедят.
- Эге!
Когда Карнаухий вышел на улицу, к нему подскочил веселый, сытый
газетчик и крикнул:
- Грандиозный скандал! Исключение депутата Карнаухого на пять
заседаний!!
Карнаухий улыбнулся и добродушно проворчал:
- Тоже кормитесь, черти?!
Октябрист Чикалкин
К октябристу Чикалкину явился околоточный надзиратель и объявил,
что предполагавшееся им, Чикалкиным, собрание в городе Битюги с
целью сообщения избирателям результатов деятельности его,
Чикалкина, в Думе - не может быть разрешено.
- Почему? - спросил изумленный Чикалкин.
- Потому. Неразрешенные собрания воспрещаются!
- Так вы бы и разрешили!
Околоточный снисходительно усмехнулся:
- Как же это можно: разрешить неразрешенное собрание. Это
противозаконно.
- Нo ведь, если вы разрешите, оно уже перестанет быть
неразрешенным, - сказал, подумавши немного, Чикалкин.
- Так-то оно так, - ответил околоточный, еще раз усмехнувшись
бестолковости Чикалкина. - Да как же его разрешить, если оно пока
что - неразрешенное? Посудите сами.
- Хорошо, - сказал зловеще спокойным тоном Чикалкин. - Мы внесем
об этом в Думе запрос.
- Распишитесь, что приняли к сведению, - хладнокровно кивнул
головой околоточный.
Когда октябрист Чикалкин остался один, он долго, взволнованный и
возмущенный до глубины души, шагал по комнате...
- Вы у меня узнаете, как не разрешать! Ладно!! Запрос надо
формулировать так: известно ли... И тому подобное, что
администрация города Битюга своими не закономер...
Чикалкин вздохнул и потер бритую щеку.
- Гм. Резковато. За версту кадетом несет... Может, так: известно
ли и тому подобное, что ошибочные действия администр... А что
такое ошибочные? Ошибка - не вина. Тот не ошибается, кто ничего не
делает. Да что ж я в самом деле, дурак... Запрос! За-прос! Не буду
же я его один вносить. А фракция - вдруг скажет: несвоевременно!
Ну, конечно, скажет... Такие штуки всегда несвоевременны. Запрос!
Эх, Чикалка! Тебе, брат, нужно просто министру пожаловаться, а
ты... Право! Напишу министру этакое официальное письмецо...
Октябрист Чикалкин сел за стол.
- Ваше высокопревосходительство! Сим довожу до вашего сведения,
что произвол властей...
Перо Чикалкина застыло в воздухе. В столовой гулко пробило два
часа.
- ...что произвол властей...
В столовой гулко пробило половину третьего.
- ...что произвол властей, которые...
Рука онемела. В столовой гулко пробило пять.
- ...что произвол властей, которые...
Стало смеркаться.
- Которые... произвол, котор...
И вдруг Чикалкину ударило в голову:
- А что, если...
Он схватил начатое письмо и изорвал его в клочья.
- Положим... Не может быть!.. А вдруг!
Октябрист Чикалкин долго ходил по комнате и наконец, всплеснув
руками, сказал:
- Ну, конечно! Просто нужно поехать к исправнику и спросить о
причине неразрешения. В крайнем случае - припугнуть.
Чикалкин оделся и вышел на улицу.
- Извозчик! К исправнику! Знаешь?
- Господи! - с суеверным ужасом сказал извозчик, - да как же не
знать-то! Еще позавчерась оны меня обстраховали за езду. Такого,
можно сказать, человека, да не знать! Скажут такое.
- Что же он - строгий? - спросил Чикалкин, усаживаясь в пролетку.
- Он-то? Страсть. Он, ваше высокоблагородие, будем прямо говорить
- строгий человек. И-и! Порох! Чиновник мне один анадысь
сказывал... Ему - слово, а он сейчас ножками туп-туп да голосом: в
Сибирь, говорит, вас всех!! Начальство не уважаете!!
- Что ж он - всех так? - дрогнувшим голосом спросил Чикалкин.
- Да уж такие господа... Строгие. Если что - не помилуют.
Октябрист Чикалкин помолчал.
- Ты меня куда везешь-то? - неожиданно спросил он извозчика.
- Дык сказывали - к господину исправнику...
- Дык сказывали! - передразнил его Чикалкин. - А ты слушай ухом, а
не брюхом. Кто тебе сказывал? Я тебе, дураку, говорю - вези меня в
полицейское управление, а ты к самому исправнику!.. Мало штрафуют
вас, чертей. Заворачивай!
- Да, брат, - заговорил Чикалкин, немного успокоившись. - В
полицейское управление мне надо. Хе-хе! Чудаки эти извозчики...
ему говоришь туда, а он тебя везет сюда. Так-то, брат. А мне в
полицейское управление и надо-то было. Собрание, вишь ты, мне не
разрешили. Да как же! Я им такое неразрешение покажу! Сейчас же
проберу их хорошенько, выясню, как и что. Попляшут они у меня! Это
уж такая у нас полиция - ей бы только придраться. Уже...
приехали?.. Что так скоро?
- Старался, как лучше.
- Могу я видеть пристава? - спросил Чикалкин, входя. - То есть...
господина пристава... можно видеть?
- Пожалуйте.
- Что нужно? - поднялся навстречу Чикалкину грузный мужчина с
сердитым лицом и длинными рыжими усами.
- Я хотел бы этого... спросить вас... Могу ли я здесь получить
значок для моей собачки на предмет уплаты городского налога?
- Э, черт! - отрывисто вскричал пристав. - Шляются тут по
пустякам! В городской управе н
...Поділитися у соцмережах
