Жанр: Юмор
Избранные страницы
...том и ни на какую
удочку не поддамся.
Он бросил мрачный взгляд на сидевшую у рояля Мурочку и молча
многообещающе пожал руку Кошкина.
Кошкин уехал.
Одевшись, Мурочка стояла у трюмо, прикалывала шляпу и спрашивала
следившего за ней беспокойным взглядом Бултырина:
- О чем вы шептались с Жоржем?
- Так, вообще. Он поручил мне быть все время около вас.
- Зачем? - удивилась Мурочка.
Бултырин рассеянно засунул в рот нож для разрезания книг и,
призадумавшись, ответил:
- Я полагаю, он боится, нет ли у вас любовника?
- Послушайте! - вспыхнула Мурочка. - Если вы не можете быть
элементарно вежливым, я вас сейчас же прогоню от себя и в театр
поеду одна.
"Да! - подумал Бултырин. - Хитра ты больно... Меня прогонишь, а
сама к любовнику побежишь. Знаем мы вас". А вслух сказал:
- Это же он говорил, а не я. Я не знаю, может быть, у вас и
любовника-то никакого нет.
Этими словами он хотел польстить Мурочкиной добродетели, но
Lspnwj` надулась и на извозчика села злая, молчаливая.
Бултырин был совершеннейший медведь: в экипаж вскочил первый,
занявши три четверти места, а когда по дороге им встретился
Мурочкин знакомый, приветливо с нею раскланявшись, исполнительный
Бултырин потихоньку обернулся ему вслед и погрозил кулаком.
Изумленный господин увидел это и долго стоял на месте,
недоумевающе следя за странной парой.
Когда они вошли в вестибюль театра, Бултырин снял с Мурочки сак,
огляделся вокруг и мрачно сказал, ухвативши ее за руку:
- Ну, идем, что ли!
- Постойте... куда вы меня тащите? Оставьте мою руку. Кто же
хватает за кисть руки?!
- А как надо?
- Возьмите вот так... под руку... И пожалуйста, оставьте свои
нелепые выходки. А то я сейчас же уйду от вас.
Бултырин отчаянным жестом уцепился за Мурочкину руку и подумал:
"Врешь! Не сбежишь, подлая. А ругаться ты можешь, сколько тебе
угодно".
Когда они сели на места, Мурочка взяла бинокль и стала
рассматривать сидящих в ложах.
Хитрый Бултырин попросил у нее на минутку бинокль и, сделав вид,
что рассматривает занавес, потихоньку отвинтил какой-то винтик в
передней части бинокля, после чего хладнокровно передал его
Мурочке.
"Посмотри-ка теперь!" - сурово усмехнулся он про себя.
Мурочка долго вертела бинокль, сдвигала его, раздвигала и потом,
огорченная, сказала:
- Не понимаю! Только сейчас было хорошо, а теперь ни туда ни сюда.
- Разве теперь мастера пошли? Жулики! - отвечал Бултырин. - Им бы
только деньги брать. Возьмут да вместо бинокля кофейную мельницу
подсунут! Ей-богу!
В антракте Бултырину захотелось покурить.
"Оставить ее тут рискованно, - размышлял Бултырин, с ненавистью
поглядывая на склоненную Мурочкину голову. - В курилку за собой
тащить неудобно... Хорошо бы запереть ее в какую-нибудь пустую
ложу, а самому пойти выкурить папиросу... Да не пойдет. Навязалась
ты на мою шею! Разве усадить ее в фойе на виду, а самому в уголку
покурить, чтоб ни-кто не видел?"
Он встал.
- Пойдем!
- Куда? Я здесь посижу.
- Нельзя, нельзя! Надо идти.
- Да отстаньте вы от меня! Идите себе, куда хотите.
- Нет-с, я без вас не пойду...
- Пойдете! - злорадно сказала Мурочка. - Вот возьму и не сдвинусь
с места!
Бултырин задумался.
- Сдвинетесь! А то скандал сделаю! Думаете, не сделаю? Ей-богу!
Возьму да закричу, что поймал вашу руку в то время, когда вы за
моим бумажником в карман полезли, или скажу, что вы моя беглая
жена! Ага! Пока разберут, - вы скандалу не оберетесь.
Мурочка с исковерканным от злости лицом встала.
- Какой же вы... негодяй! А этому идиоту Жоржу я завтра глаза
выцарапаю. Пойдемте!
"Ты там себе ругайся, милая, сколько хочешь... - подумал
торжествующий Бултырин. - Я ведь знаю, как обращаться с
женщинами".
Но моментально веселое выражение сбежало с лица его. К ним
ophakhf`kq молодой человек в смокинге и, весело махая программой,
приветливо улыбался Мурочке.
- А! Марья Констант...
- Виноват, молодой человек! - заслонил Мурочку Бултырин. - Вы бы
стыдились в таком виде подходить к замужней даме. Человек еле на
ногах стоит, а позволяет себе...
- Слушайте! Вы с ума сошли?!
- Проходи, проходи! Много вас тут... Смотрите на него, лыка не
вяжет.
- Прежде всего - вы нахал! Я вас не знаю и хотел только
поздороваться с госпожой Кошкиной...
Недоумевающая публика стала останавливаться около них. Заметив
это, Мурочка сделала молодому человеку умоляющий жест и
прошептала:
- Ради Бога! До завтра... Заезжайте к мужу. Он объяснит; не
подымайте сейчас истории.
Лицо Мурочки было красно, и на глазах блестели слезы. Пораженный
молодой человек, пожав плечами, поклонился ей и отступил, а
Мурочка послала по направлению публики чарующую улыбку, взяла
Бултырина под руку и ласково сказала:
- Проводите меня до уборной.
- Зачем?
- Какое тебе дело, подлец, - глядя на публику с ласковой улыбкой,
прошептала Мурочка. - С каким бы удовольствием выщипала я по
волоску твою бороду... Толстое животное!
- Ладно, ругайтесь! Пожалуй, пойдем в уборную... Только я видел
взгляды, которыми вы обменялись с молодым человеком. Понимаем-с! В
уборную я вас одну не пущу.
- Вы форменный идиот, - простонала тихонько Мурочка, - ведь
уборная женская!
- Да... там, может, другой ход есть...
- Да сак-то мой и шляпа внизу, гнусный вы кретин?!
"Удерет она без сака или нет? - подумал Бултырин. - Пожалуй, не
удерет".
- Ну, идите! Я все равно у дверей сторожить буду.
Когда Мурочка вышла из уборной, она наткнулась на Бултырина,
который подозрительно заглядывал в двери и о чем-то шептался с
горничной.
- Едем домой! - решительно сказала Мурочка.
"Ага! Не выгорело с любовником", - злорадно усмехнулся про себя
Бултырин.
- Пожалуй, едем!
Он уцепился за Мурочкину руку, свел Мурочку вниз, одел и, показав
язык какому-то господину, смотревшему, не сводя глаз, на красивую
Мурочку, сел с нею на извозчика.
- Жаль, что пьесы не досмотрели, - любезно обратился он к ней,
когда они поехали, - забавная, кажется, пьеска...
Мурочка с ненавистью взглянула на его простодушное лицо и сказала:
- Подлец, подлец! Дурак проклятый! Тупица!
- Чего вы ругаетесь? - удивился Бултырин.
- Вот же тебе, кретин: когда лягу спать, нарочно отворю окно в
спальне и впущу любовника... ха-ха-ха!
- Нет, вы этого не сделаете, - хладнокровно сказал Бултырин.
- Почему это, позвольте спросить?
- А я возьму кресло, сяду в спальне и буду сторожить...
- Вы с ума сошли! Вы так глупы, что даже не понимаете шуток!
- Ладно, ладно. Так и сделаю. А что?! Проговорились, да теперь на
попятный? Ей-богу, сяду в спальне. Даром я, что ли, дал слово
Fnpfs?!
- Посмейте! Я позову дворников, они вас в участок отправят.
- А я скандал сделаю! Скажу, что я ваш любовник и вы меня
приревновали к вашей горничной.
- Подлец!
- Пусть.
Свеча догорала, слабо освещая спальню... На кровати спала в
верхней юбке и чулках Мурочка, покрытая простыней. Очевидно, она
много плакала, так как тихонько во сне всхлипывала и глаза ее были
красны.
В углу, в мягком большом кресле сидел полусонный Бултырин и, грызя
машинально вынутый из кармана винтик от бинокля, рассеянно
поглядывал на спящую.
Яд
ИРИНА СЕРГЕЕВНА РЯЗАНЦЕВА
Я сидел в уборной моей знакомой Рязанцевой и смотрел, как она
гримировалась. Ее белые гибкие руки быстро хватали неизвестные мне
щеточки, кисточки, лапки, карандаши, прикасались ими к черным
прищуренным глазам, от лица порхали к прическе, поправляли какуюто
ленточку на груди, серьгу в ухе, и мне казалось, что эти руки
преданы самому странному и удивительному проклятию: всегда быть в
движении.
"Милые руки, - с умилением подумал я. - Милые, дорогие мне глаза!"
И неожиданно я сказал вслух:
- Ирина Сергеевна, а ведь я вас люблю!
Она издала слабый крик, всплеснула руками, обернулась ко мне, и
через секунду я держал ее в своих крепких объятиях.
- Наконец-то! - сказала она, слабо смеясь. - Ведь я измучилась
вся, ожидая этих слов. Зачем ты меня мучил?
- Молчи! - сказал я.
Усадил ее на колени и нежно шепнул ей на ухо:
- Ты мне сейчас напомнила, дорогая, ту нежную, хрупкую девушку из
пьесы Горданова "Хризантемы", которая - помнишь? - тоже так, со
слабо сорвавшимся криком "наконец-то" бросается в объятия помещика
Лаэртова. Ты такая же нежная, хрупкая и так же крикнула своим
милым сорвавшимся голоском... О, как я люблю тебя.
На другой день Ирина переехала ко мне, и мы, презирая светскую
условность, стали жить вместе.
Жизнь наша была красива и безоблачна.
Случались небольшие ссоры, но они возникали по пустяковым поводам
и скоро гасли за отсутствием горючего материала.
Первая ссора произошла из-за того, что однажды, когда я целовал
Ирину, мое внимание привлекло то обстоятельство, что Ирина
смотрела в это время в зеркало.
Я отодвинул ее от себя и, обижаясь, спросил:
- Зачем ты смотрела в зеркало? Разве в такую минуту об этом
думают?
- Видишь ли, - сконфуженно объяснила она, - ты немного неудачно
обнял меня. Ты сейчас обвил руками не талию, а шею. А мужчины
должны обнимать за талию.
- Как... должен? - изумился я. - Разве есть где-нибудь такое
узаконенное правило, чтобы женщин обнимать только за талию?
Странно! Если бы мне подвернулась талия, я обнял бы талию, а раз
подвернулась шея, согласись сама...
- Да, такого правила, конечно, нет... но как-то странно, когда
lsfwhm{ обвивают женскую шею.
Я обиделся и не разговаривал с Ириной часа два. Она первая пошла
на примирение.
Подошла ко мне, обвила своими прекрасными руками мою шею (мужская
шея - узаконенный способ) и сказала, целуя меня в усы:
- Не дуйся, глупый! Я хочу сделать из тебя интересного, умного
человека... И потом... (она застенчиво поежилась) я хотела бы,
чтобы ты под моим благотворным влиянием завоевал бы себе самое
высокое положение на поприще славы. Я хотела бы быть твоей
вдохновительницей, больше того - хотела бы сама завоевать для тебя
славу.
Она скоро ушла в театр, а я призадумался: каким образом она могла
бы завоевать для меня славу? Разве что сама бы вместо меня писала
рассказы, при условии, чтобы они у нее выходили лучше, чем у меня.
Или что она понимала под словом "вдохновительница"? Должен ли я
был всех героев своих произведений списывать с нее, или она должна
была бы изредка просить меня: "Владимир, напиши-ка рассказ о
собаке, которая укусила за ногу нашу кухарку. Володечка, не хочешь
ли взять темой нашего комика, который совсем спился, и антрепренер
прогоняет его".
И вдруг я неожиданно вспомнил. Недавно мне случилось видеть в
театре пьесу "Без просвета", где героиня целует героя в усы и
вдохновенно говорит: "Я хочу, чтобы ты под моим влиянием завоевал
себе самое высокое положение на поприще славы. Я хочу быть твоей
вдохновительницей".
- Странно, - сказал я сам себе.
А во рту у меня было такое ощущение, будто бы я раскусил пустой
орех.
С этих пор я стал наблюдать Ирину. И чем больше наблюдал, тем
больший ужас меня охватывал.
Ирины около меня не было. Изредка я видел страдающую Верочку из
пьесы Лимонова "Туманные дали", изредка около меня болезненно, с
безумным надрывом веселился трагический тип решившей отравиться
куртизанки из драмы "Лучше поздно, чем никогда"... А Ирину я и не
чувствовал.
Дарил я браслет Ирине, а меня за него ласкала гранд-кокет,
обвивавшая мою шею узаконенным гранд-кокетским способом.
Возвращаясь поздно домой, я, полный раскаяния за опоздание, думал
встретить плачущую, обиженную моим равнодушием Ирину, но в спальне
находил, к своему изумлению, какую-то трагическую героиню,
которая, заломив руки изящным движением (зеркало-то - ха-ха! -
висело напротив), говорила тихо, дрожащим, предсмертным голосом:
- Я тебя не обвиняю... Никогда я не связывала, не насиловала
свободы любимого мною человека... Но я вижу далеко, далеко... -
Она устремила отуманенный взор в зеркало и вдруг неожиданно
громким шепотом заявила: - Нет! Ближе... совсем близко я вижу
выход: сладкую, рвущую все цепи, благодетельницу смерть...
- Замолчи! - нервно говорил я. - Кашалотов, "Погребенные заживо",
второй акт, сцена Базаровского с Ольгой Петровной. Верно? Еще ты
играла Ольгу Петровну, а Рафаэлов - Базаровского... Верно?
Она болезненно улыбалась.
- Ты хочешь меня обидеть? Хорошо. Мучай меня, унижай, унижай
сейчас, но об одном только молю тебя: когда я уйду с тем, кто
позовет меня по-настоящему, - сохрани обо мне светлую, весеннюю
память.
- Не светлую, - хладнокровно поправил я, стаскивая с ноги ботинок
и расстегивая жилет, - а "лучезарную". Неужели ты забыла четвертый
`jr "Птиц небесных", седьмое явление?
Она молча, широко открытыми глазами смотрела на меня, что-то
шептала страдальчески губами и, неожиданно со стоном обрушиваясь
на постель, за-крывала подушкой голову.
А из-под подушки виднелся блестящий, красивый глаз, и он был
обращен к зеркалу, а рука инстинктивно обдергивала конец одеяла.
Однажды, когда я после какой-то размолвки, напившись утреннего
чаю, встал и взялся за пальто, предполагая прогуляться, она
обратила на меня глаза, полные слез, и сказала только одно тихое
слово:
- Уходишь?
Сердце мое сжалось, и я хотел вернуться, чтоб упасть к ее ногам и
примириться (все-таки я любил ее), но тотчас же спохватился и
выругал себя беспамятным идиотом и разиней.
- Слушай! - сказал я, укоризненно глядя на нее. - Прекратится ли
когда-нибудь это безобразие?.. Вот ты сказала одно лишь слово -
всего лишь одно маленькое словечко, и это не твое слово, и не ты
его говоришь.
- А кто же его говорит? - испуганно прошептала она, инстинктивно
оглядываясь.
- Это слово говорит графиня Добровольская ("Гнилой век", пьеса
Абрашкина из великосветской жизни, в четырех актах, между вторым и
третьим проходит полтора года). Та самая Добровольская, которую
бросает негодяй князь Обдорский и которая бросает ему вслед одно
только щемящее слово: "Уходишь?" Вот кто это говорит!
- Неужели? - прошептала сбитая с толку Ирина, смотря на меня во
все глаза.
- Да конечно же! Ты же сама еще и играешь графиню. Ну, милая! Ну,
не сердись... Будем говорить откровенно... На сцене, - пойми ты
это, - такая штука, может быть, и хороша, но зачем же такие штуки
в нашей жизни? Милая, будем лучше сами собой. Ведь я люблю тебя.
Но я хочу любить Ирину, а не какую-то выдуманную Абрашкиным
графиню или слезливую Верочку, плод досугов какого-то Лимонова! Я
говорю серьезно: будем сами собой!
На глазах ее стояли слезы. Она бросилась мне на шею и, плача,
крикнула:
- Я люблю тебя! Ты опять вернулся!
Так как она в неожиданном порыве обняла меня под мышками (способ
непринятый), я многое простил ей за это. Даже подозрительные
слова: "Ты опять вернулся", - пропустил я мимо ушей.
Когда примирение состоялось, я с облегченным сердцем уехал по
делам и вернулся только к обеду.
Ирина была неузнаваема.
Театральность ее пропала. Заслышав мои шаги в передней, она с
пронзительным криком: "Володька пришел!" - выскочила ко мне, упала
передо мной на колени, расхохоталась, а когда я, смеясь, нагнулся,
чтобы поднять ее, то она поцеловала меня в темя и дернула за ухо
(способы ласки диковинные и на сцене мною не замеченные).
А когда я за обедом спросил ее, не сердится ли она на меня за
утренний разговор, она бросила в меня салфеткой, сделала мне
своими очаровательными руками пребольшой нос и, подмигнув,
сказала: "Молчи, старый, толстый дурачок!"
Хотя я не был ни старым, ни толстым, но мне это нравилось больше
прежнего: "О свет моей жизни! О солнце, освещающее мой путь!"
Вечером она уехала в театр, а я сел за рассказ. Не писалось.
Тянуло к ней, к этому большому, изломанному, но хорошему в
mejnrnp{u порывах ребенку.
Я оделся и поехал в театр. Шла новая комедия, которой я еще не
видел. Называлась она "Воробушек".
Когда я сел в кресло, шел уже второй акт. На сцене сидела Ирина и
что-то шила, а когда зазвенел за кулисами звонок и вошел толстый,
красивый блондин, она вскочила, засмеялась, шаловливым движением
бросилась перед ним на колени, потом поцеловала его в темя,
дернула за ухо и радостно приветствовала:
- Здравствуй, старый, толстый дурачок!
Зрители смеялись. Все смеялись, кроме меня.
Теперь я счастливый человек.
Недавно, сидя в столовой, я услышал из кухни голос Ирины. Она с
кем-то разговаривала. Сначала я лениво прислушивался, потом
прислушивался внимательно, потом встал и прильнул к полуоткрытой
двери.
И по щекам моим текли слезы, а на лице было написано блаженство,
потому что я видел ее, настоящую Ирину, потому что я слышал голос
подлинной, без надоевших театральных вывертов и штучек Ирины.
Она говорила кому-то, очевидно прачке:
- Это, по-вашему, панталоны? Дрянь это, а не панталоны. Разве так
стирают? А чулки? Откуда взялись, я вас спрашиваю, дырки на
пятках? Что? Не умеете - не беритесь стирать. Я за кружево на
сорочках платила по рубль двадцать за аршин, а вы мне ее
попортили.
Я слушал эти слова, и они казались мне какой-то райской музыкой.
- Ирина, - шептал я, - настоящая Ирина.
А впрочем... Господа! Кто из вас хорошо знает драматическую
литературу? Нет ли в какой-нибудь пьесе разговора барыни с
прачкой?..
Сухая Масленица
I
Знаменитый писатель Иван Перезвонов задумал изменить своей жене.
Жена его была хорошей доброй женщиной, очень любила своего
знаменитого мужа, но это-то, в конце концов, ему и надоело.
Целый день Перезвонов был на глазах жены и репортеров... Репортеры
подстерегали, когда жена куда-нибудь уходила, приходили к
Перезвонову и начинали бесконечные расспросы. А жена улучала
минуту, когда не было репортеров, целовала писателя в нос, уши и
волосы и, замирая от любви, говорила:
- Ты не бережешь себя... Если ты не думаешь о себе и обо мне, то
подумай о России, об искусстве и отечественной литературе.
Иван Перезвонов, вздыхая, садился в уголку и делал вид, что думает
об отечественной литературе и о России. И было ему смертельно
скучно.
В конце концов писатель сделался нервным, язвительным.
- Ты что-то бледный сегодня? - спрашивала жена, целуя мужа гденибудь за
ухом или в грудо-брюшную преграду.
- Да, - отстраняясь, говорил муж. - У меня индейская чума в легкой
форме. И сотрясение мозга! И воспаление почек!!
- Милый! Ты шутишь, а мне больно... Не надо так... - умоляюще
просила жена и целовала знаменитого писателя в ключицу или любовно
прикладывалась к сонной артерии...
Иногда жена, широко раскрывая глаза, тихо говорила:
- Если ты мне когда-либо изменишь - я умру.
- Почему? - лениво спрашивал муж. - Лучше живи. Чего там.
- Нет, - шептала жена, смотря вдаль остановившимися глазами. -
Умру.
- Господи! - мучился писатель Перезвонов. - Хотя бы она меня
стулом по голове треснула или завела интригу с репортером какимнибудь...
Все-таки веселее!
Но стул никогда не поднимался над головой Перезвонова, а репортеры
боялись жены и старались не попадаться ей на глаза.
II
Однажды была Масленица. Всюду веселились, повесничали на
легкомысленных маскарадах, пили много вина и пускались в разные
шумные авантюры...
А знаменитый писатель Иван Перезвонов сидел дома, ел домашние
блины и слушал разговор жены, беседовавшей с солидными,
положительными гостями.
- Ване нельзя много пить. Одну рюмочку, не больше. Мы теперь пишем
большую повесть. Мерзавец этот Солунский!
- Почему? - спрашивали гости.
- Как же. Писал он рецензию о новой Ваниной книге и сказал, что он
слишком схематизирует взаимоотношения героев. Ни стыда у людей, ни
совести.
Когда гости ушли, писатель лежал на диване и читал газету.
Не зная, чем выразить свое чувство к нему, жена подошла к дивану,
стала на колени и, поцеловав писателя в предплечье, спросила:
- Что с тобой? Ты, кажется, хромаешь?
- Ничего, благодарю вас, - вздохнул писатель. - У меня только
разжижение мозга и цереброспинальный менингит. Я пойду пройдусь...
- Как, - испугалась жена. - Ты хочешь пройтись? Но на тебя может
наехать автомобиль или обидят злые люди.
- Не может этого быть, - возразил Перезвонов, - до сих пор меня
обижали только добрые люди.
И, твердо отклонив предложение жены проводить его, писатель
Перезвонов вышел из дому.
Сладко вздохнул усталой от комнатного воздуха грудью и подумал:
"Жена невыносима. Я молод и жажду впечатлений. Я изменю жене".
III
На углу двух улиц стоял писатель и жадными глазами глядел на
оживленный людской муравейник.
Мимо Перезвонова прошла молодая, красивая дама, внимательно
оглядела его и слегка улыбнулась одними глазами.
"Ой-ой, - подумал Перезвонов. - Этого так нельзя оставить... Не
нужно забывать, что нынче Масленица - многое дозволено".
Он повернул за дамой и, идя сзади, любовался ее вздрагивающими
плечами и тонкой талией.
- Послушайте... - после некоторого молчания сказал он, изо всех
сил стараясь взять тон залихватского ловеласа и уличного
покорителя сердец. - Вам не страшно идти одной?
- Мне? - приостановилась дама, улыбаясь. - Нисколько. Вы,
вероятно, хотите меня проводить?
- Да, - сказал писатель, придумывая фразу попошлее. - Надо, пока
мы молоды, пользоваться жизнью.
- Как? Как вы сказали? - восторженно вскричала дама. - Пока
молоды... пользоваться жизнью. О, какие это слова! Пойдемте ко
мне!
- А что мы у вас будем делать? - напуская на лицо циничную улыбку,
спросил знаменитый писатель.
- О, что мы будем делать!.. Я так счастлива. Я дам вам альбом - вы
запишете те прекрасные слова, которыми вы обмолвились. Потом вы
прочтете что-нибудь из своих произведений. У меня есть все ваши
jmhch!
- Вы меня принимаете за кого-то другого, - делаясь угрюмым, сказал
Перезвонов.
- Боже мой, милый Иван Алексеевич... Я прекрасно изучила на
вечерах, где вы выступали на эстраде, ваше лицо, и знакомство с
вами мне так приятно...
- Просто я маляр Авксентьев, - резко перебил ее Перезвонов. -
Прощайте, милая бабенка. Меня в трактире ждут благоприятели.
Дербалызнем там. Эх вы!!
IV
- Прах их побери, так называемых порядочных женщин. Я думаю, если
бы она привела меня к себе, то усадила бы в покойное кресло и
спросила - отчего я такой бледный, не заработался ли? Благоговейно
поцеловала бы меня в височную кость, а завтра весь город узнал бы,
что Перезвонов был у Перепетуи Ивановны... Черррт! Нет,
Перезвонов... Ищи женщину не здесь, а где-нибудь в шантане, где
публика совершенно беззаботна насчет литературы.
Он поехал в шантан. Разделся, как самый обыкновенный человек, сел
за столик, как самый обыкновенный человек, и ему, как
обыкновенному человеку, подали вина и закусок.
Мимо него проходила какая-то венгерка.
- Садитесь со мной, - сказал писатель. - Выпьем хорошенько и
повеселимся.
- Хорошо, - согласилась венгерка. - Познакомимся, интересный
мужчина. Я хочу рябчиков.
Через минуту ее отозвал распорядитель.
Когда она вернулась, писатель недовольно спросил:
- Какой это дурак отзывал вас?
- Это здесь компания сидит в углу. Они расспрашивали, зачем вы
сюда приехали и о чем со мной говорили. Я сказала, что вы
предложили мне "выпить и повеселиться". А они смеялись и потом
говорят: "Эта Илька всегда напутает. Перезвонов не мог сказать
так!"
- Черррт! - прошипел писатель. - Вот что Илька... Вы сидите -
кушайте и пейте, а я расплачусь и уеду. Мне нужно.
- Да расплачиваться не надо, - сказала Илька. - За вас уже
заплачено.
- Что за глупости?! Кто мог заплатить?
- Вон тот толстый еврей-банкир. Подзывал сейчас распорядителя и
говорит: "За все, что потребует тот господин, - плачу я!
Перезвонов не должен расплачиваться". Мне дал пятьдесят рублей,
чтобы я ехала с вами. Просил ничего с вас не брать.
Она с суеверным ужасом посмотрела на Перезвонова и спросила:
- Вы, вероятно... переодетый пристав?..
Перезвонов вскочил, бросил на стол несколько трехрублевок и
направился к выходу.
Сидящие за столиками посетители встали, обернулись к нему, и -
гром аплодисментов прокатился по зале... Так публика выражала
восторг и преклонение перед своим любимцем, знаменитым писателем.
Бывшие в зале репортеры выхватили из карманов книжки и со слезами
умиления стали заносить туда свои впечатления. А когда Перезвонов
вышел в переднюю, он наткнулся на лакея, который служил ему. Около
лакея толпилась публика, и он продавал по полтиннику за штуку
окурки папирос, выкуренных Перезвоновым за столом. Торговля шла
бойко.
V
Оставив позади себя восторженно гудящую публику и стремительных
репортеров, Перезвонов слетел с лестницы, вскочил на извозчика и
велел ему ехать в лавчонку, которая отдавала на прокат немудрые
маскарадные костюмы...
Через полчаса на шумном маскарадном балу в паре с испанкой
танцевал веселый турок, украшенный громадными наклеенными усами и
горбатым носом.
Турок веселился вовсю - кричал, хлопал в ладоши, визжал,
подпрыгивал и напропалую ухаживал за своей испанкой.
- Ходы сюда! - кричал он, выделывая ногами выкрутасы. - Целуй
менэ, барышна, на морда.
- Ах, какой вы веселый кавалер, - говорила восхищенная испанка. -
Я поеду с вами ужинать!..
- Очин прекрасно, - хохотал турок, семеня возле дамы. - Одын ужин
- и никаких Перезвонов!
Было два часа ночи.
Усталый, но довольный Перезвонов сидел в уютном ресторанном
кабинете, на диване рядом с хохотушкой-испанкой и взасос целовался
с ней. Усы его и нос лежали тут же на столе, и испанка, шутя,
пыталась надеть ему турецкий нос на голову и на подбородок.
Перезвонов хлопал себя по широким шароварам и пел, притоптывая:
Ой, не плачь, Маруся, - ты будешь моя!
Кончу мореходку, женюсь я на тебя...
Испанка потянулась к нему молодым теплым телом.
- Позвони человеку, милый, чтобы он дал кофе и больше не входил...
Хорошо?
Перезвонов потребовал кофе, отослал лакея и стал возиться с какимито
крючками на лифе испанки...
VI
В дверь осторожно постучались.
- Ну? - нетерпеливо крикнул Перезвонов. - Нельзя!
Дверь распахнулась, и из нее показалась странная процессия...
Впереди всех шел маленький белый поваренок, неся на г
...Поділитися у соцмережах
