Жанр: Юмор
Избранные страницы
...ромадном
блюде сдобный хлеб и серебряную солонку с солью. За поваренком
следовал хозяин гостиницы, с бумажкой в руках, а сзади буфетчица,
кассир и какие-то престарелые официанты.
Хозяин выступил вперед и, утирая слезы, сказал, читая по бумажке:
- "Мы счастливы выразить свой восторг и благодарность гордости
нашей литературы, дорогому Ивану Алексеичу, за то, что он почтил
наше скромное коммерческое учреждение своим драгоценным
посещением, и просим его от души принять по старорусскому обычаю
хлеб-соль, как память, что под нашим кровом он вкусил женскую
любовь, это украшение нашего бытия"...
В дверях показались репортеры.
VII
Вернувшись домой, Перезвонов застал жену в слезах.
- Чего ты?!
- Милый... Я так беспокоилась... Отчего ты такой бледный?.. Я
думала - ушел... Там женщины разные!.. Масленица... Думаю, изменит
мне...
- Где там! - махнув рукой, печально вздохнул знаменитый писатель.
- Где там!
Магнит
I
Первый раз в жизни я имел свой собственный телефон. Это радовало
lem, как ребенка. Уходя утром из дому, я с напускной небрежностью
сказал жене:
- Если мне будут звонить, - спроси кто и запиши номер.
Я прекрасно знал, что ни одна душа в мире, кроме монтера и
телефонной станции, не имела представления о том, что я уже восемь
часов имею свой собственный телефон, но бес гордости и хвастовства
захватил меня в свои цепкие лапы, и я, одеваясь в передней, кроме
жены, предупредил горничную и восьмилетнюю Китти, выбежавшую
проводить меня:
- Если мне будут звонить, - спросите кто и запишите номер.
- Слушаю-с, барин!
- Хорошо, папа!
И я вышел с сознанием собственного достоинства и солидности, шагал
по улицам так важно, что нисколько бы не удивился, услышав сзади
себя разговор прохожих:
- Смотрите, какой он важный!
- Да, у него такой дурацкий вид, как будто он только что обзавелся
собственным телефоном.
II
Вернувшись домой, я был несказанно удивлен поведением горничной:
она открыла дверь, отскочила от меня, убежала за вешалку и,
выпучив глаза, стала оттуда манить меня пальцем.
- Что такое?
- Барин, барин, - шептала она, давясь от смеха. - Подите-ка, что я
вам скажу! Как бы только барыня не услыхала...
Первой мыслью моей было, что она пьяна; второй - что я вскружил ей
голову своей наружностью и она предлагает вступить с ней в
преступную связь.
Я подошел ближе, строго спросив:
- Чего ты хочешь?
- Тш... барин. Сегодня к Вере Павловне не приезжайте ночью, потому
ихний муж не едет в Москву.
Я растерянно посмотрел на загадочное, улыбающееся лицо горничной и
тут же решил, что она по-прежнему равнодушна ко мне, но спиртные
напитки лишили ее душевного равновесия и она говорит первое, что
взбрело ей на ум.
Из детской вылетела Китти, с размаху бросилась ко мне на шею и
заплакала.
- Что случилось? - обеспокоился я.
- Бедный папочка! Мне жалко, что ты будешь слепой... Папочка,
лучше ты брось эту драную кошку, Бельскую.
- Какую... Бельс-ку-ю? - ахнул я, смотря ей прямо в заплаканные
глаза.
- Да твою любовницу. Которая играет в театре. Клеманс сказала, что
она драная кошка. Клеманс сказала, что, если ты ее не бросишь, она
выжжет тебе оба глаза кислотой, а потом она просила, чтобы ты
сегодня обязательно приехал к ней в шантан. Я мамочке не говорила,
чтобы ее не расстраивать, о глазах-то.
Вне себя я оттолкнул Китти и бросился к жене.
Жена сидела в моем рабочем кабинете и держала в руках телефонную
трубку. Истерическим, дрожащим от слез голосом она говорила:
- И это передать... Хорошо-с... Можно и это передать. И поцелуи...
Что?.. Тысячу поцелуев. Передам и это. Все равно уж заодно.
Она повесила телефонную трубку, обернулась и, смотря мне прямо в
глаза, сказала странную фразу:
- В вашем гнездышке на Бассейной бывать уже опасно. Муж, кажется,
проследил.
- Это дом сумасшедших! - вскричал я. - Ничего не понимаю.
Жена подошла ко мне и, приблизив свое лицо к моему, без всякого
колебания сказала:
- Ты... мерзавец!
- Первый раз об этом слышу. Это, вероятно, самые свежие вечерние
новости.
- Ты смеешься? Будешь ли ты смеяться, взглянув на это?
Она взяла со стола испещренную надписями бумажку и прочла:
- Номер 349 - 27 - "Мечтаю тебя увидеть хоть одним глазком сегодня
в театре и послать хоть издали поцелуй".
Номер 259 - 09 - "Куда ты, котик, девал то бриллиантовое кольцо,
которое я тебе подарила? Неужели заложил подарок любящей тебя Дуси
Петровой?"
Номер 317 - 01 - "Я на тебя сердита... Клялся, что я для тебя
единственная, а на самом деле тебя видели на Невском с полной
брюнеткой. Не шути с огнем!"
Номер 102 - 12 - "Ты - негодяй! Надеюсь, понимаешь".
Номер 9 - 17 - "Мерзавец - и больше ничего!"
Номер 177 - 02 - "Позвони, как только придешь, моя радость! А то
явится муж, и нам не удастся уговориться о вечере. Любишь ли ты
попрежнему свою Надю?"
Жена скомкала листок и с отвращением бросила его мне в лицо.
- Что же ты стоишь? Чего же ты не звонишь своей Наде? - с дрожью в
голосе спросила она. - Я понимаю теперь, почему ты с таким
нетерпением ждал телефона. Позвони же ей - Номер 177 - 02, а то
придет муж, и вам не удастся условиться о вечере. Подлец!
Я пожал плечами.
Если это была какая-нибудь шутка, то эти шутки не доставили мне
радости, покоя и скромного веселья.
Я поднял бумажку, внимательно прочитал ее и подошел к телефону.
- Центральная, номер 177 - 02? Спасибо. Номер 177 - 02?
Мужской голос ответил мне:
- Да, кто говорит?
- Номер 300 - 05. Позовите к телефону Надю.
- Ах, вы номер 300 - 05. Я на нем ее однажды поймал. И вы ее
называете Надей? Знайте, молодой человек, что при встрече я надаю
вам пощечин... Я знаю, кто вы такой!
- Спасибо! Кланяйтесь от меня вашей Наде и скажите ей, что она
сумасшедшая.
- Я ее и не виню, бедняжку. Подобные вам негодяи хоть кому
вскружат голову. Ха-ха-ха! Профессиональные обольстители. Знайте,
номер 300 - 05, что я поколочу вас не позже завтрашнего дня.
Этот разговор не успокоил меня, не освежил моей воспаленной
головы, а, наоборот, еще больше сбил меня с толку.
III
Обед прошел в тяжелом молчании.
Жена за супом плакала в салфетку, оросила слезами жаркое и
сладкое, а дочь Китти не отрываясь смотрела в мои глаза,
представляя их выжженными, и, когда жена отворачивалась, дружески
шептала мне:
- Папа, так ты бросишь эту драную кошку - Бельскую? Смотри же!
Брось ее!
Горничная, убирая тарелки, делала мне таинственные знаки, грозила
в мою сторону пальцем и фыркала в соусник.
По ее лицу было видно, что она считает себя уже навеки связанной
со мной ложью, тайной и преступлением.
Зазвонил телефон.
Я вскочил и помчался в кабинет.
- Кто звонит?
- Это номер 300 - 05?
- Да, что нужно?
Послышался женский смех.
- Это говорю я, Дуся. Неужели у тебя уже нет подаренного мною
кольца? Куда ты его девал?
- Кольца у меня нет, - отвечал я. - И не звони ты мне больше
никогда, чтоб тебя дьявол забрал!
И повесил трубку.
После обеда, отверженный всей семьей, я угрюмо занимался в
кабинете и несколько раз говорил по телефону.
Один раз мне сказали, что если я не дам на воспитание ребенка, то
он будет подброшен под мои двери с соответствующей запиской, а
потом кто-то подтвердил свое обещание выжечь мне глаза серной
кислотой, если я не брошу "эту драную кошку" - Бельскую.
Я обещал ребенка усыновить, а Бельскую бросить раз и навсегда.
IV
На другой день утром к нам явился неизвестный молодой человек с
бритым лицом и, отрекомендовавшись актером Радугиным, сказал мне:
- Если вам все равно, поменяемся номерами телефонов.
- А зачем? - удивился я.
- Видите ли, ваш номер 300 - 05 был раньше моим, и знакомые все
уже к нему привыкли.
- Да, они уж очень к нему привыкли, - согласился я.
- И потому, так как мой новый номер мало кому известен, происходит
путаница.
- Совершенно верно, - согласился я. - Происходит путаница.
Надеюсь, с вами вчера ничего дурного не случилось? Потому что муж
Веры Павловны не поехал ночью в Москву, как предполагал.
- Да? - обрадовался молодой человек. - Хорошо, что я вчера
запутался с Клеманс и не попал к ней.
- А Клеманс-то собирается за Бельскую выжечь вам глаза, - сообщил
я, подмигивая.
- Вы думаете? Хвастает. Никогда из-за нее не брошу Бельскую.
- Как хотите, а я обещал, что бросите. Потом тут вам ребенка
вашего хотел подкинуть номер 77 - 92. Я обещал усыновить.
- Вы думаете, он мой? - задумчиво спросил бритый господин. - Я
уже, признаться, совершенно спутался: где мои - где не мои.
Его простодушный вид возмутил меня.
- А тут еще один какой-то муж Нади обещался вас поколотить палкой.
Поколотил?
Он улыбнулся и добродушно махнул рукой:
- Ну уж и палка. Простая тросточка. Да и темно. Вчера. Вечером.
Так как же, поменяемся номерами?
- Ладно. Сейчас скажу на станцию.
V
Я вызвал к нему в гостиную жену, а сам пошел к телефону.
Разговаривая, я слышал доносившиеся из гостиной голоса.
- Так вы артист? Я очень люблю театр.
- О, сударыня. Я это предчувствовал с первого взгляда. В ваших
глазах есть что-то такое магнетическое. Почему вы не играете? Вы
так интересны! Вы так прекрасны! В вас чувствуется что-то такое,
что манит и сулит небывалое счастье, о чем можно грезить только в
сне, которое... которое...
Послышался слабый протестующий голос жены, легкий шум, все это
покрылось звуком поцелуя.
Жена
I
Когда долго живешь с человеком, то не замечаешь главного и
существенного в его отношении к тебе. Заметны только детали, из
которых состоит это существенное.
Так, нельзя рассматривать величественный храм, касаясь кончиком
носа одного из его кирпичей. В таком положении чрезвычайно
затруднительно схватить общее этого храма. В лучшем случае можно
увидеть, кроме этого кирпича, еще пару других соседних - и только.
Поэтому мне стоило многих трудов и лет кропотливого наблюдения,
чтобы вынести общее заключение, что жена очень меня любит.
С деталями ее отношения ко мне приходилось сталкиваться и раньше,
но я все никак не мог собрать их в одно стройное целое.
А некоторые детали, надо сознаться, были глубоко трогательны.
Однажды жена лежала на диване и читала книгу, а я возился в это
время с крахмальной сорочкой, ворот которой с ослиным упрямством
отказался сойтись на моей шее.
"Сойдись, проклятое белье, - бормотал я просящим голосом. - Ну,
что тебе стоит сойтись, чтоб ты пропало!"
Сорочка, очевидно, не привыкла к брани и попрекам, потому что
обиделась, сдавила мое горло, а когда я, задыхаясь, дернул ворот,
петля для запонки лопнула.
"Чтоб ты лопнула! - разозлился я. - Впрочем, ты уже сделала это.
Теперь, чтобы досадить тебе, придется снова зашить петлю".
Я подошел к жене.
- Катя! Зашей мне эту петлю.
Жена, не поднимая от книги головы, ласково пробормотала:
- Нет, я этого не сделаю.
- Как не сделаешь?
- Да так. Зашей сам.
- Милая! Но ведь я не могу, а ты можешь.
- Да, - сказала она грустно. - Вот именно, поэтому ты и должен сам
сделать это. Конечно, я могла бы зашить эту петлю. Но ведь я не
долговечна! Вдруг я умру, ты останешься одинок - и что же! Ничего
не умеющий, избалованный, беспомощный перед какой-то лопнувшей
петлей - будешь ты плакать и говорить: "Зачем, зачем я не привыкал
раньше к этому?.." Вот почему я и хочу, чтобы ты сам делал это.
Я залился слезами и упал перед женой на колени.
- О, как ты добра! Ты даже заглядываешь за пределы того ужасного,
неслыханного случая, когда ты покинешь этот мир! Чем отблагодарю я
тебя за эту любовь и заботливость?!
Жена вздохнула, снова взялась за книгу, а я сел в уголку и, достав
иголку, стал тихонько зашивать сорочку. К вечеру все было
исправлено.
Не забуду я и другого случая, который еще с большей ясностью
характеризует это кроткое, любящее, до смешного заботливое
существо.
Я получил от одного из своих друзей подарок ко дню рождения:
бриллиантовую булавку для галстука.
Когда я показал булавку жене, она испуганно вы-хватила ее из моих
рук и воскликнула:
- Нет! Ты не будешь ее носить, ни за что не будешь!
Я побледнел.
- Господи! Что случилось?! Почему я не буду ее носить?
- Нет, нет! Ни за что. Твоей жизни будет грозить вечная опасность!
]r` булавка на твоей груди - слишком большой соблазн для уличных
разбойников. Они подсмотрят, подстерегут тебя вечером на улице и
отнимут булавку, а тебя убьют.
- А что же мне... с ней делать? - прошептал я обескураженно.
- Я уже придумала! - радостно и мелодично засмеялась жена. - Я
отдам ее переделать в брошку. Это к моему синему платью так
пойдет!
Я задрожал от ужаса.
- Милая! Но ведь... они могут убить тебя!
Лицо ее засияло решительностью.
- Пусть! Лишь бы ты был жив, мой единственный, мой любимый. А я -
что уж... Мое здоровье и так слабое... я кашляю...
Я залился слезами и бросился к ней в объятия. "Не прошли еще
времена христианских мучениц", - подумал я.
Я видел ее заботливость о себе повсюду.
Она сквозила во всякой мелочи. Всякий пустяк был пронизан
трогательной памятью обо мне, во всем и везде первое было - ее
мысль о том, чтобы доставить мне какое-нибудь невинное
удовольствие и радость.
Однажды я зашел к ней в спальню, и первое, что бросилось мне в
глаза, - был мужской цилиндр.
- Смотри-ка, - удивился я. - Чей это цилиндр?
Она протянула мне обе руки.
- Твой это цилиндр, мой милый!
- Что ты говоришь! Я же всегда ношу мягкие шляпы...
- А теперь - я хотела сделать тебе сюрприз и купила цилиндр. Ты
ведь будешь его носить, как подарок маленькой жены, не правда ли?
- Спасибо, милая... Только постой! Ведь он, кажется, подержанный!
Ну конечно же подержанный.
Она положила голову на мое плечо и застенчиво прошептала:
- Прости меня... Но мне, с одной стороны, хотелось сделать тебе
подарок, а с другой стороны, новые цилиндры так дороги! Я и купила
по случаю.
Я взглянул на подкладку.
- Почему здесь инициалы Б. Я., когда мои инициалы - А. А.?
- Неужели ты не догадался?.. Это я поставила инициалы двух слов:
"люблю тебя".
Я сжал ее в своих объятиях и залился слезами.
II
- Нет, ты не будешь пить это вино!
- Почему же, дорогая Катя? Один стаканчик...
- Ни за что... Тебе это вредно. Вино сокращает жизнь. А я вовсе не
хочу остаться одинокой вдовой на белом свете. Пересядь на это
место!
- Зачем?
- Там окно открыто. Тебя может продуть.
- О, я считаю сквозняк предрассудком!
- Не говори так... Я смертельно боюсь за тебя.
- Спасибо, мое счастье. Передай-ка мне еще кусочек пирога...
- Ни-ни... И не воображай. Мучное ведет к ожирению, к тучности, а
это страшно отражается на здоровье. Что я буду без тебя делать?
Я вынимал папиросу.
- Брось папиросу! Сейчас же брось. Разве ты забыл, что у тебя
легкие плохие?
- Да одна папир...
- Ни крошки! Ты куда? Гулять? Нет, милостивый государь! Извольте
надевать осеннее пальто. В летнем и не думайте.
Я заливался слезами и осыпал ее руки поцелуями.
- Ты - Монблан доброты!
Она застенчиво смеялась.
- Глупенький... Уж и Монблан... Вечно преувеличит!
Часто задавал я себе вопрос: "Чем и когда я отблагодарю ее? Чем
докажу я, что в моей груди помещается сердце, действительно
понимающее толк в доброте и человечности и способное откликнуться
на все светлое, хорошее".
Однажды, во время прогулки, я подумал: "Отчего у нас никогда не
случится пожар или не нападут разбойники? Пусть бы она увидела,
как я, спасший ее, сам, с улыбкой любви на устах, сгорел бы дотла
или с перерезанным горлом корчился бы у ее ног, шепча дорогое
имя".
Но другая мысль, здравая и практическая, налетела на свою пылкую
безрассудную подругу, смяла ее под себя, повергла в прах и,
победив, разлилась по утомленному непосильной работой мозгу.
"Ты дурак и эгоист, - сказала мне победительница. - Кому нужно
твое перерезанное горло и языки пламени. Ты умрешь, и хорошо... Но
после тебя останется бедная, бесприютная вдова, нуждающаяся,
обремененная копеечными заботами..."
- Нашел! - громко сказал я сам себе. - Я за-страхую свою жизнь в
ее пользу!
И в тот же день все было сделано. Страховое общество выдало мне
полис, который я, с радостным, восторженным лицом, преподнес
жене...
Через три дня я убедился, что полис этот и вся моя жизнь - жалкая
песчинка по сравнению с тем океаном любви и заботливости, в
котором я начал плавать.
Раньше ее отношение и хлопоты о моих удовольствиях были мне по
пояс, потом они повысились и достигали груди, а теперь это был
сплошной бушующий океан доброты, иногда с головой покрывавший меня
своими теплыми волнами, иногда исступленный. Это была какая-то
вакханалия заботливости, бурный и мощный взрыв судорожного
стремления украсить мою жизнь, сделать ее сплошным праздником.
- Радость моя! - ласково говорила она, смотря мне в глаза. - Ну,
чего ты хочешь? Скажи... Может быть, вина хочешь?
- Да я уже пил сегодня, - нерешительно возражал я.
- Ты мало выпил... Что значит какие-то полторы бутылки? Если тебе
это нравится - нелепо отказываться... Да, совсем забыла, - ведь я
приготовила тебе сюрприз: купила ящик сигар - крепкихпрекрепких!..
Я чувствую себя в раю.
Я объедаюсь тяжелыми пирогами, часами просиживаю у открытых окон,
и сквозной ветер ласково обдувает меня... Малейшая моя привычка и
желание раздувается в целую гору.
Я люблю теплую ванну - мне готовят такую, что я из нее выскакиваю
красный, как индеец. Я раньше всегда отказывался от теплого
пальто, предпочитая гулять в осеннем. Теперь со мной не только не
спорят, но даже иногда снабжают летним.
- Какова нынче погода? - спрашиваю я у жены.
- Тепло, милый. Если хочешь - можно без пальто.
- Спасибо. А что это такое - беленькое с неба падает? Неужели
снег?
- Ну уж и снег! Он совсем теплый.
Однажды я выпил стакан вина и закашлялся.
- Грудь болит, - сказал я.
- Попробуй покурить сигару, - ласково гладя меня по плечу, сказала
жена. - Может, пройдет.
Я залился слезами благодарности и бросился в ее объятия.
Как тепло на любящей груди...
Женитесь, господа, женитесь.
Альбом
I
Они лежат на столе, покрытом плюшевой скатертью, в каждой гостиной
- пухлые, с золоченым обрезом и металлическими застежками, битком
набитые бородатыми, безбородыми, молодыми и старыми лицами.
Мнение, что альбом фотографических карточек - семейная реликвия,
сокровище воспоминаний и дружбы, совершенно ошибочно.
Альбомы выдуманы для удобства хозяев дома. Когда к ним является в
гости какой-нибудь унылый, обворованный жизнью дурак, когда этот
дурак садится боком в кресло и спрашивает, внимательно
рассматривая узоры на ковре: "Ну, что новенького?", - тогда
единственный выход для хозяев - придвинуть ему альбом и сказать:
"Вот альбом. Не желаете ли посмотреть?"
И дальше все идет как по маслу.
- Кто этот старик? - спрашивает гость.
- Этот? Один наш знакомый. Он теперь живет в Москве.
- Какая странная борода. А это кто?
- Это наш Ваня, когда был маленький.
- Неужели?! Вот бы не сказал! Ни малейшего сходства.
- Да... Ему тогда было семь месяцев, а теперь двадцать девять лет.
- Гм... Как вырос! А это?
- Подруга жены. Она уже умерла. В Саратове.
- Как фамилия?
- Павлова.
- Павлова? У нее не было брата в Петербурге? В коммерческом банке.
- Не было.
- Я знал одного Павлова в Петербурге. А это кто, военный?
- Черножученко. Вы его не знаете. На даче в прошлом году
познакомились.
- В этом году на даче нехорошо. Дожди.
В этом месте уже можно отложить альбом в сторону: беседа
наладилась.
Для застенчивого гостя альбом фотографических карточек -
спасательный круг, за который лихорадочно хватается бедный гость и
потом долго и цепко держится за него.
Предыдущий гость, хотя и дурак, обиженный судьбой, но он человек
не застенчивый, и альбом ему нужен только для разбега.
Разбежавшись с альбомом в руках, он отрывается от земли на какомнибудь
"дождливом лете" и потом уже плавно летит дальше, выпустив
из рук альбом-балласт.
Застенчивому человеку без альбома - гибель.
Мне пришлось быть в обществе одного юноши, который, придя в гости,
наступил на собачку, попытался поцеловать хозяину руку и объяснил
все это адской жарой (дело было в ноябре). Он чувствовал, что
партия его проиграна, но случайно взгляд его упал на стол с
толстым альбомом, и бедняга чуть не заплакал от радости.
Он судорожно вцепился в альбом, раскрыл его и, почуяв под ногами
землю, спросил:
- А это кто?
- Это первый лист. Тут карточки нет... Переверните.
- А это кто?
- Это моя покойная тетя, Глафира Николаевна.
- Ну?! А это?
Он перелистал альбом до конца и - беспомощно и бесцельно повис в
воздухе.
"Спасите! - хотел крикнуть он. - Утопаю!"
Но вместо этого снова положил альбом на колени и спросил:
- Отчего же она умерла?
- Кто?.. Тетя? От сердечных припадков.
"Почему ты, подлец, - подумал молодой гость, - отвечаешь так
односложно? Рассказал бы ты мне подробно, как болела тетка и кто
ее пользовал... Вот бы времечко-то и прошло".
- От припадков? Да уж, знаете, наши доктора... А это кто?
- Лизин крестный отец. Вы уже спрашивали раз.
Он просмотрел альбом до конца, отложил его и взялся за пепельницу.
- Странные теперь пепельницы делают...
- Да.
Взоры его обратились снова на альбом. Он протянул к нему руку, но
- альбома не было. Альбом исчез. Хозяин положил его на этажерку.
- А где альбом? - спросил гость. - Я хотел спросить вас насчет
одной фотографии. Там еще две барышни сняты.
Нашли альбом, отыскали барышень. Молодой гость, пользуясь случаем,
еще раз перелистал альбом, "чтобы составить общее впечатление".
Присутствуя при этом, я носился в вихре веселья и чувствовал себя
прекрасно. И вздумалось мне подшутить над гостем. Когда он
зазевался, я стащил со стола альбом и сунул его под диван.
Гость привычным жестом протянул руку за альбомом и, не найдя его,
чуть не крикнул: "Ограбили!"
Искоса оглядел этажерку, ковер под столом и, побледнев, поднялся с
места:
- Ну... мне пора.
II
С некоторых пор у меня стали бывать гости. Ясно было, что без
альбома мне не обойтись.
К сожалению, человек я не домовитый, родственники почему-то
карточек мне не дарили, а если кто-нибудь и присылал свой портрет
с трогательной надписью, то портрет этот попадал в руки горничной,
тщеславной, избалованной женщины.
Гости стали приходить ко мне все чаще и чаще. Без альбома дело не
клеилось.
Я перерыл все ящики своего письменного стола. Были обнаружены три
карточки: "самая толстая девочка в мире Алиса 9 пуд. 18 фун.",
"вид гавани в Ревеле" и "знаменитый шимпанзе Франц катается на
велосипеде".
Даже при самом снисходительном отношении к этим трем карточкам,
они не могли быть признаны за мою "семейную реликвию".
Оставалось единственное средство: пошарить на стороне.
И мне повезло!.. После двух дней прилежных поисков я обнаружил на
полке у одного торговца разной рухлядью громадный кожаный альбом,
битком набитый самыми разнообразными карточками - как раз то, что
мне было нужно.
В альбоме было до двухсот портретов - все моих будущих родных,
друзей и знакомых! Эта вещь могла занять моих гостей часа на два,
что давало мне возможность свободно вздохнуть, и я поэтому
радовался, как ребенок.
Дома я внимательно пересмотрел альбом, и - никому в мире до меня
не посчастливилось сделать этого - сам выбрал себе отца, мать,
qr`pncn дядю и двух красивых братьев. Любимых девушек было три, и
я долго колебался между ними, пока не отдал сердце первой по
порядку, брюнетке с красивыми чувственными глазами.
В альбоме был один недостаток: случайно не попалось ни одного
крошечного ребенка, который бы сумел быть мной в детстве. А дети
13 - 14 лет, к сожалению, совершенно не были на меня похожи.
Пришлось ограничиться тем, что сделал все приятные симпатичные
лица родственниками, а безобразные, некрасивые, отталкивающие
(таких - увы - было немало) - простыми знакомыми...
В тот же вечер ко мне пришли гости, народ все тоскливый и
молчаливый.
Меня, впрочем, это не смутило.
- Не желаете ли взглянуть на семейный альбомчик? - предложил я. -
Очень интересно.
Все оживились, обрадовались, ухватились за альбом.
- Кто это?
- Это моя бедная любимая матушка... Она умерла от сердечных
припадков... Земля ей пухом!
Гости притихли и, благоговейно покачав головами, перевернули
страницу.
- А это кто?
- Мой папа. Мы с ним большие друзья и частенько переписываемся.
Это брат. Он теперь имеет хорошее дело и зарабатывает большие
деньги. Не правда ли, красивый? Это просто знакомые. А вот,
господа, эта девушка... Как она вам нравится?
- Хорошенькая.
- Вы говорите - хорошенькая... Красавица! Моя первая любовь.
- Да? А она вас любила?
- Она?! Я для нее был солнцем, воздухом, без которого она не могла
дышать... Эту карточку она подарила мне, когда уезжала за границу.
Когда она делала на карточке надпись, то так плакала, что с ней
сделалась истерика!.. Такой любви я больше не видел. И... ее я
больше не видел...
Лицо мое было печально... На ресницах повисли две непрошеные
предательские слезинки.
- Давно это было? - тихо спросил один гость, с тайным сочувствием
пожимая мне руку.
- Давно ли? Семь лет тому назад... Но мне кажется, что прошла
вечность.
- И с тех пор, вы говорите, ее не видели?
- Не видел. Куда она исчезла - неизвестно. Это странная,
загадочная история.
- Что же она вам написала на обороте карточки?
- Не помню, - осторожно отвечал я. - Это было так давно...
- Разрешите взглянуть? Я думаю, раз девушка исчезла, мы не делаем
ничего дурного.
- Не помню - на этой ли карточке она сделала надпись или на
другой...
- Все-таки разрешите взглянуть, - попросил один господин с
романтической натурой, сентиментально улыбаясь, - первый любовный
лепет невинной девической души - что прекраснее этого?
- Что прекраснее этого? - как эхо, повторил другой гость и вынул
карточку из альбома.
Он обернул карточку другой стороной, всмотрелся в нее и вдруг
вскрикнул:
- Что за черт?
- Не смейте касаться того, что для меня "свята
...Поділитися у соцмережах
