Жанр: История
Сатиры
...толстяк Латеран и сам - хоть консул - колеса
Тормозом сильным жмет, как возница, правда средь ночи;
Но это видит луна, и звезды-свидетели смотрят.
150 Только лишь кончится срок Латерана службы почетной,
Он среди бела дня возьмется за бич, не стыдяся
Встретиться так с одним из друзей, уже престарелым,
Первый хлыстом взмахнет в знак привета, сена достанет,
Всыплет сам ячменя своей уставшей запряжке.
Он пред Юпитеровым алтарем, по обычаю Нумы
В жертву мохнатых овец принося и бурую телку,
Только Эпоной клянется и писанными на конюшнях
Мордами. Если ж пойти он захочет в ночную харчевню,
Тут навстречу ему выбегает сирофиникиец,
160 Влажный от пряностей, бывший жилец ворот Идумейских:
Этот харчевник приветствует гостя "царем" и "владыкой",
С ним и Киана с коротким подолом вино предлагает.
Скажет защитник греха: "И мы, молодые, такими ж
Были". Пусть так: но ведь ты перестал и больше ошибкам
Не поблажаешь? Пусть будет недолгой позорная удаль:
Шалости разные надо сбривать нам с первой бородкой.
Только к юнцам снисходи; Латеран же стремится к холщовым
Вывескам с надписью, к чаше вина в дешевой харчевне -
В пору, когда он созрел для военного дела, охраны
170 Рек арменийских, сирийских, для службы на Рене, на Истре,
В возрасте мощном, способном хранить безопасность Нерона,
В Остию, Цезарь, его посылай; но легата в харчевне
Надо искать: он там выпивает с каким-то бандитом,
Вместе с матросами, вместе с ворами, с рабами из беглых,
В обществе палачей, мастеров гробовых, среди смолкших
Бубнов Кибелы жреца, что лежит на спине, растянувшись.
Все там вольны равно, и кубок общий, особых
Кресел нет никому, и стол ни к кому не подвинут.
С этаким вот рабом ты, Понтик, как поступил бы?
180 Верно, в этрусский острог посадил бы, сослал бы к луканам.
Вы же, потомки троянцев, себе позволяете гадость:
То, что сапожнику стыдно, достойно Волезов и Брута?
Что, если сверх приведенных примеров, постыдных и гнусных,
Есть примеры, что нам говорят о худших пороках?
Вот Дамасипп, добро расточив, свой голос подмосткам
Отдал, желая играть в "Привиденье" крикливом Катулла:
Также и Лентул проворный в "Лавреоле" выступил ловко,
Став достойным креста не только на сцене - и в жизни.
Ты извиняешь народ? Извинения нет меднолобым:
190 Смотрят сидят, как патриции их скоморохами стали,
Фабиев смотрят босых, и звук оплеухи Мамеркам
В них вызывает лишь смех. И зачем продают свою гибель
Эти патриции? Разве Нерон их к тому принуждает?
Зря продают, для игры перед претором, севшим высоко.
Даже представь, что здесь - мечи, а там вон - подмостки:
Что предпочесть? Кому смерть страшна настолько, что станет
Мужем ревнивым Тимелы, товарищем глупым Коринфа?
Впрочем, странного нет в вельможном актере, когда сам
Цезарь кифару взял. Остались дальше лишь игры, -
200 Новый для Рима позор. Не в оружье хотя б мирмиллона,
Не со щитом выступает Гракх, не с клинком изогнутым;
Он не хочет доспехов таких, отвергает с презреньем,
Шлемом не скроет лица; зато он машет трезубцем;
Вот, рукой раскачав, висящую сетку он кинул;
Если врага не поймал, - он с лицом открытым для взоров
Вдоль по арене бежит, и его не узнать невозможно:
Туника до подбородка, расшитая золотом, с крупной
Бляхой наплечной, с которой висит и болтается лента.
Даже секутор, кому приказано с Гракхом сражаться,
210 Худший позор при этом несет, чем рана любая.
Если б народу был дан свободный выбор, то кто же -
Разве пропащий какой - предпочел бы Нерона Сенеке?
Чтобы его казнить, не хватит одной обезьяны,
Мало одной змеи, одного мешка для зашивки.
Сын Агамемнона то же соделал, но повод другой был:
Разница в том, что по воле богов за родителя мстил он.
Был Агамемнон убит среди пира; Орест не запятнан
Кровью Электры-сестры, ни убийством супруги-спартанки,
Он не подмешивал яд никому из родных или близких.
220 Правда, Орест никогда не пел на сцене, "Троады"
Не сочинял. За какое из дел, совершенных Нероном
В годы его свирепств, кровавой его тирании,
Больше должны были мстить Вергиний и с Виндексом Гальба?
Что за деяния, что за художества в цезарском роде:
Радость позора от скверного пенья на чуждых подмостках,
Данная греками честь - заслужить венок из петрушки!
Пусть же портреты отцов владеют наградами пенью:
Длинную сирму Фиеста, костюм Антигоны иль маску
Для Меланиппы сложи Домиция ты к пьедесталу,
230 Ну, а кифару повесь хоть на мрамор родного колосса.
Кто, Катилина, найдет высокое происхожденье,
Как у тебя, у Цетега? И все же, как варваров дети,
Точно отродье сенонов, готовите ночью оружье,
Пламя несете домам, угрожаете храмам пожаром -
Дерзость, что кару несет зажженных, как факелы, туник!
Консул, однако, бдит, укрощает ваши знамена:
Новый, незнатный совсем человек из Арпина, недавно
Всадником бывший простым, повсюду ставит заставы,
Трудится по семихолмому Риму средь граждан смятенных
240 Подвиг такой в стенах столицы принес ему славу
И титула, поболее тех, что добыл Октавий
Близ Левкады, в полях Фессалии мечом, обагренным
Цепью убийств, - и Рим, свободный тогда, Цицерона
Провозгласил отцом, отцом отечества даже.
В вольских горах другой арпинец, над плугом наемным
Изнемогая, просил за работу обычную плату;
После того по башке получал суковатою палкой,
Если ленилась кирка и медленно шло укрепленье.
Он-то и взял на себя опасность великую в деле
250 С кимврами и лишь один защитил весь Рим трепетавший.
После побоища кимвров, что поле устлали телами, -
Более крупных клевать даже ворону не доводилось, -
Знатный товарищ героя имел лишь вторую награду.
Дециев дух был плебейским, плебейскими были и сами
Их имена, но богам преисподней, земле их отчизны
Было довольно двоих за все легионы и войско
Римских союзников всех и за все поколенье латинов.
Деции сами дороже, чем все, что они сохранили.
Самый последний из добрых царей, заслуживший трабею,
260 Прутьев пучки, диадему Квирина, был сыном служанки.
Консула же сыновья, которым надо бы сделать
Нечто великое ради свободы, что превзошло бы
Подвиг Коклекса и Муция подвиг или же девы,
Тибр переплывшей, тогда границу всего государства, -
Тайно изъяли засов у ворот для возврата тиранов.
Раб сенату открыл преступление, зревшее втайне:
Плачьте, матроны, об этом рабе! А тех справедливо
Палок карает удар и первая римская плаха.
Лучше отцом тебе был бы Терсит, лишь бы сам с Ахиллесом
270 Сходен ты был и владел оружьем работы Вулкана,
Чем Ахиллес породил бы тебя на Терсита похожим.
Сколь бы далеко ни взял и сколь бы вдаль ни подвинул
Имя свое, - ты ведешь свой род от подлого сброда.
Первый из предков твоих, кто бы ни был он, - или пастух был,
Или такой, что о нем и вовсе думать не стоит.
Ювенал. Сатира девятая.
САТИРА ДЕВЯТАЯ.
- Невол, хотел бы я знать, отчего ты всегда такой мрачный,
С вечно нахмуренным лбом, словно Марсий, уже побежденный?
Ходишь ты с Раволы видом, который недавно был пойман,
Тершись о чресла Родопы своей бородой отсыревшей.
Так вот дают подзатыльник рабу, что пирожное лижет.
Тот Креперей Поллион, что, давая тройные проценты,
Всех обошел, не найдя дураков, не имел такой мины
Жалостной, как у тебя. И откуда морщины такие
Сразу пошли? Ты немногим довольствовался, исполняя
10 Роли домашних шутов, остроумный всегда собутыльник,
Шуткой горазд и соленой и едкой, столичного типа
Нынче же - наоборот: ты лицом стал серьезен, сухой твой
Волос стоит будто лес, и на коже ни чуточки блеска,
Что придавали повязки бруттийские жгучей смолою,
А на ногах твоих грязных, запущенных - заросли шерсти;
Худ, точно ты застарелый больной, которого сушит
Четырехдневная, с давней поры угнездясь, лихорадка.
Скрытые в теле больном душевные муки мы видим,
Также и радость заметна: лицо принимает и этот
20 Облик отсюда, и тот. Но мне кажется, что изменил ты
Планы свои и идешь поперек своей прежней дороги.
Ты ведь, развратник почище Авфидия, помню, недавно
Храмы сквернил Ганимеда и Мира, Исиды, Цереры,
Храм Палатина с его таинственным Матери культом
(Проституируют женщины всюду, где только есть храмы!),
И втихомолку склонял к своей похоти даже супругов. -
"Многим полезен такой обиход, но мне ни к чему он,
Проку в нем нет. Ну, засаленный плащ, оторочка для тоги -
Жесткие, толстые, грубой окраски и тканные плохо
30 Где-то у галльских ткачей на гребнях их, - вот все, что получишь
Ты как клиент, да порой серебра низкопробного малость.
Рок управляет людьми; есть свой рок и у тех наших членов,
Что прикрывает одежда. Коль звезды тебе не позволят,
То даже уд непомерной длины твой ничем не поможет,
Хоть бы и зрел тебя голым Виррон и текли его слюнки,
Хоть бы и звали тебя постоянно записочкой сладкой,
"Ибо миньон сам собой прилипает к деснице мужчины".
Но ничего нет чудовищней, нежели жадность миньона:
"Я подарил тебе то, дал это, немало унес ты", -
40 Все сосчитает, виляя. - "Пусть выложат счеты, таблицы
Пусть принесут нам рабы. Считай: пять тысяч сестерций
В общем итоге, да сверх того труд мой чего-нибудь стоит.
Разве легко и удобно вгонять в тебя член мой изрядный -
И натыкаться в нутре у тебя на остатки обеда?
Менее жалок тот раб, что копает садовую землю,
Чем бороздящий господ. Наверно, считал себя нежным
Мальчиком ты и красавцем, достойным небес и киафа.
Разве патроны дадут что-нибудь своим прихвостням жалким,
Разве они снизойдут к нам, клиентам? Дадут лишь болезни.
50 Вот подарил бы ты зонтик зеленый, янтарь покрупнее,
Лишь наступает сырая весна иль рождения праздник:
И твой любовник лежит на подушках длинного кресла,
Перебирая подарки секретные к первому марта.
Ну, для кого бережешь ты, голубчик, холмистые земли,
Столько в Апулии вилл и пастбищ, что коршун устанет
Их облетать? Трифолин в преизбытке несет тебе лозы,
Так же как Кумский хребет и склоны пустынного Гавра:
Больше, чем нужно, ты бочек смолишь с молодым еще суслом.
Что тебе стоит клиента усталого бедра утешить
60 Малым участком земли? Разве лучше детей деревенских
С матерью, с хижиной вместе, с игривым щенком предоставить
По завещанию другу-скопцу, что кимвалом бряцает?" -
"Вот негодяй! - говорит он. - Что требуешь ты?" - Но срок-то:
"Требуй, - кричит, - платежа". Это раб мой взывает, единый -
Как Полифемово око, что дало удрать Одиссею:
Надо второго купить, одного недостаточно; оба
Кушать хотят. А зимою в морозы что буду я делать?
Что же рабам я скажу в декабре, не одев, не обув их:
"Холод, мол, перетерпите - дождетесь и летней цикады"?
70 "Ты притворяешься, будто не понял, услуг ты не помнишь...
Ну, так во сколько же ценишь меня ты? Усерден и предан
Я как клиент: без меня бы жена твоя девой осталась.
Вспомни, какими путями, как часто просил ты об этом.
Что мне тогда обещал? Сколько раз удержал я в объятьях
Ту, что хотела сбежать? Ведь, бросивши брачную запись,
Новой искала она, и за целую ночь я насилу
Дело уладил (скулил ты за дверью). Свидетель мне - ложе;
Сам ты подслушивал голос жены да скрипенье кровати.
Много домов, где непрочный союз, развязаться готовый,
80 И расторгаемый брак прочнее скрепляет любовник.
Как отвертишься теперь? Как увяжешь начала с концами?
Нету моих здесь заслуг, вероломный ты, неблагодарный?
Нету, когда от меня родился твой сыночек иль дочка?
Ты признаешь их, ликуешь, и славит гражданская запись
Силу мужскую твою. Украшай свои двери венками,
Будто отец: я оружие дал тебе толки рассеять;
Право отцовства - твое; как наследник войдешь в завещанья.
Выморочных наследств чрез меня ты наследником станешь.
Если, число увеличив, дойду я до трех, то немало
90 К выморочным преимуществ других ты получишь в придачу".
- Невол, ты прав, возмущаясь. Но что он тебе возражает? -
"Просто плюет на меня - и другого осла себе ищет...
Я доверяюсь тебе одному: сохрани эту тайну,
Будь молчалив и, смотри ты, жалоб наших не выдай;
Ибо смертельна вражда человека, что пемзой отглажен.
Чуть только тайну доверил он мне - уж пылает враждою,
Как бы не предал я все, что узнал. Он, не думая долго,
Пустит оружие в ход, раскроит мне череп дубиной,
Дом подпалит; и нельзя забывать, и нельзя не считаться
100 С тем, что при средствах его и яд ведь не так уже дорог...
Значит, секрет береги, как в курии Марса в Афинах".
- О Коридон, Коридон! разве есть у богатого тайны?
Пусть даже слуги молчат, - говорят его кони, собаки,
Двери и мраморы стен. Хотя бы и окна замкнул ты,
Щели завесой прикрыл, запер входы и свет потушил бы,
Выгнал бы из дому всех, чтоб никто и вблизи не ложился, -
Все-таки то, что к вторым петухам будет делать хозяин,
До наступления дня уж узнает соседний харчевник:
Он будет знать, что решил весовщик, повара и разрезчик,
110 Сколько они сочинят обвинений на этих хозяев,
Как они им отомстят, поднимая ужасные крики,
И непрерывно по всем перекресткам преследовать будут,
Голосом пьяным тебе терзая несчастные уши.
Ну-ка, поди, попроси у рабов, чтоб они не болтали,
Как ты меня попросил. Разгласить им приятнее тайну,
Чем, своровав, упиваться фалернским вином до отказу,
Как в виде жертвы за римский народ испивала Савфея.
Нужно уметь жить честно и прямо - по многим причинам,
Но особливо затем, чтоб рабов болтовню презирать нам.
120 Остерегись, чтобы вес не придать прислужников сплетням,
Ибо язык - это злого раба наихудшее свойство.
Впрочем, не лучше и тот, кто хранить не умеет свободу
Против зависимых душ, что на хлебе его и на деньгах. -
"В этом ты дал мне полезный совет, но слишком уж общий.
Что ты теперь посоветуешь мне, потерявшему время,
После крушенья надежд? Ведь готова отцвесть моя юность -
Эта кратчайшая доля пустой, ограниченной жизни.
Нынче мы пьем, мы требуем дев, венков, благовоний,
А между тем, не замечена нами, крадется и старость".
130 - Не беспокойся: пока эти холмы стоят невредимо,
Будет всегда у тебя и развратный дружок; отовсюду
Станут сюда приезжать на судах и в тележках такие
Гости, что чешут по-бабьи башку. У тебя остается
Больше, чем прежде, надежд: лишь грызи хорошенько эруку. -
"Эти примеры храни для счастливцев. Мои же Лахеса
С Клотой довольны, когда я обед заработаю членом.
О наши скромные лары! Как часто я вас почитаю
Ладана скромным дымком, или зернами, или веночком, -
Скоро ли я изловлю что-нибудь, от чего моя старость
140 Убережется от нужд и побоев? Доходу бы двадцать
Тысяч под верный залог да посуды серебряной гладкой
Столько, чтоб цензор Фабриций запрет наложил бы, из мезов
Пару здоровья рабов, чтоб носили меня на носилках,
В цирке крикливом всегда доставали спокойное место;
Был бы еще у меня резчик, за работой согбенный,
Также художник, что быстро любые бы делал фигуры.
Этого бедному хватит. Как жалки желания наши,
Да и на них нет надежды: когда умоляю Фортуну,
Уши она затыкает себе Одиссеевым воском,
150 От сицилийских Сирен уберегшим гребцов оглушенных".
Ювенал. Сатира десятая.
САТИРА ДЕСЯТАЯ.
Всюду, во всякой стране, начиная от города Гадов
Вплоть до Востока, до Ганга, - немногие только способны
Верные блага познать, отличив их от ложных и сбросив
Всех заблуждении туман. В самом деле, чего мы боимся
Или разумно хотим? К чему приступать так удачно,
Чтобы потом не пенять, когда совершится желанье?
Боги нередко весь род губили, внимая моленьям
Этого рода. Ища гражданской и воинской славы,
Ищем себе мы вреда. Смертоносны для многих болтливость
10 Иль красноречье. Кротонец Милон, полагаясь на силу
Рук, изумленья достойных, погиб. Еще более часто
Душат богатства людей, когда с чрезмерной заботой
Их накопили, и ценз, что имущество все превосходит,
Как из Британии кит простых превосходит дельфинов.
Так вот в жестокое время Нерона его приказаньем
Целая рота солдат заперла Лонгина, замкнула
Сенеки пышного парк, заняла Латераново зданье
Чудное; ну, а в каморки солдаты обычно не входят.
Если ты ночью, отправившись в путь, захватишь немного
20 Утвари из серебра, ты меча и копья побоишься
И задрожишь, коли тень тростника при луне шевельнется.
Идя ж без клади, поет и разбойников встретивший путник.
Где есть первее желанье, чем то, что известно всем храмам,
То есть желанье богатств, - чтобы средства росли, чтоб полнее
Был бы на рынке сундук. Но яд не подносится в кружке
Глиняной: страшен нам яд, когда чашку с геммами примешь
Или сетинским вином золотой заискрится кубок.
Значит, похвально и то, что один-то мудрец все смеялся,
Как поднимал от порога, вперед вынося, свою ногу,
30 Ну, а другой был совсем не таков: он больше все плакал,
Но ведь любому легко все хулить со строгой посмешкой;
Даже чудно, как слез доставало глазам Гераклита.
В их городах не водилось претекст, трабей, трибунала,
Ликторских связок, лектик, - и все же, веселый учитель,
Знай, сотрясал Демокрит свои легкие смехом привычным.
Что, если б он увидал, как претор торчит в колеснице
Выше толпы или важно стоит среди пыльного цирка
В тунике бога и в тоге расшитой сарранской, широкой
Слишком, в огромном венке такого обхвата, что, право,
40 Этакому венку никакого затылка не хватит!
Держит, потея, его государственный раб и, чтоб консул
Не зазнавался, стоит вместе с ним на одной колеснице;
Птицу орла не забудь на жезле из кости слоновой,
Там - трубачей, а здесь - вереницей идущую свиту
И под уздцы проводящих коней белоснежных квиритов:
Их превратила в друзей подачка пустому карману.
Но и в его времена Демокрит находил для насмешек
Темы, встречая различных людей; говорит его мудрость,
Что величайшие люди, пример подающие многим,
50 Могут в бараньей стране и под небом туманным рождаться.
Он осмеял и заботы у черни, и радости тоже,
А иногда и слезу; сам же он угрожавшей Фортуне
В петлю советовал лезть и рукою показывал кукиш.
Так-то к излишнему все и к погибели даже стремятся,
Набожно воском колени у статуй богов залепляя.
Власть низвергает иных, возбуждая жестокую зависть
В людях; и почестей список, пространный и славный, их топит.
Падают статуи вслед за канатом, который их тащит,
Даже колеса с иной колесницы срубает секира,
60 И неповинным коням нередко ломаются ноги;
Вот затрещали огни, и уже под мехами и горном
Голову плавят любимца народа: Сеян многомощный
Загрохотал; из лица, что вторым во всем мире считалось,
Делают кружки теперь, и тазы, и кастрюли, и блюда.
Дом свой лавром укрась, побеливши быка покрупнее,
На Капитолий веди как жертву: там тащат Сеяна
Крючьями труп напоказ. Все довольны. "Вот губы, вот рожа!
Ну и Сеян! Никогда, если сколько-нибудь мне поверишь,
Я не любил его. Но от какого он пал преступленья?
70 Кто же донес? И какие следы? И кто был свидетель?" -
"Вовсе не то: большое письмо пришло из Капреи,
Важное". - "Так, понимаю, все ясно. Но что же творится
С этой толпой?" - "За счастьем бежит, как всегда, ненавидя
Падших. И той же толпой, когда бы Судьба улыбнулась
Этому туску, когда б Тиберия легкую старость
Кто придавил, - ею тотчас Сеян был бы Августом назван.
Этот народ уж давно, с той поры, как свои голоса мы
Не продаем, все заботы забыл, и Рим, что когда-то
Все раздавал: легионы, и власть, и ликторов связки,
Сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает:
Хлеба и зрелищ!" - "Грозит, наверное, многим уж гибель". -
"Да, без сомненья: ведь печь велика. Где жертвенник Марса,
Встретился мне мой Брутгидий, совсем побледневший, бедняга.
80 Как я боюсь, что Аякс побежденный примерно накажет
Нас за плохую защиту! Бежим поскорее, покуда
Труп на прибрежье лежит, и недруга Цезаря - пяткой!
Пусть только смотрят рабы, чтобы кто отказаться не вздумал,
Не потащил, ухватив за шею, к суду господина".
Вот как болтали тогда о Сеяне и тайно шептались.
90 Хочешь ли ты, как Сеян, быть приветствуем, так же быть в силе,
Этих на кресла сажать курульные ради почета,
Тем войсковую команду давать, императорским зваться
Опекуном, пока сам пребывает на тесной Капрее
С кучкой халдеев? Ты хочешь, конечно, конвоя и копий,
Всадников лучших и войск в столице, - не правда ли, хочешь?
Хочется власти и тем, кто совсем убивать не хотел бы.
Что ж настолько блестяще и счастливо в жизни, что мера
Радостных этих вещей равнялась бы мере несчастий?
Что предпочтешь ты - одеться в претексту хотя бы Сеяна
100 Или начальством в Фиденах и Габиях быть деревенским,
Жалким эдилом служить в захолустье улубрском и кружки
Неполномерные бить, учиняя над ними расправу?
Стало быть, ты признаешь, - неизвестным осталось Сеяну
То, чего надо желать; добиваясь почета не в меру,
К власти чрезмерной стремясь, готовил себе он ступени
Многие башни высокой, откуда падение глубже
В пропасть бездонную, как от толчка развалилась постройка.
Что погубило Помпея и Красса и что - триумвира,
Им укрощенных квиритов однажды приведшего к плети?
110 Высшее место, конечно добытое хитрым искусством,
Слишком большие желанья: им вняли коварные боги.
Редко царей без убийства и ран низвергают к Плутону,
Смерть без насилья к нему отправляет немногих тиранов.
Слава и сильная речь Демосфена иль Цицерона
Станет все больше желанной в течение целых квинкватрий
Тем, кто лишь ассом одним почитает скромно Минерву,
Тем, кого дядька ведет, их маленькой сумки хранитель.
Но ведь оратора оба погибли виной красноречья:
Предал их смерти талант, изобильным стремившийся током.
120 У Цицерона рука отрезана, он обезглавлен,
Но не купалась в крови ничтожных юристов трибуна.
"О счастливый Рим! Ты творим моей консульской властью".
Если бы так Цицерон говорил, то Антоний не страшен
Был бы ему. И не лучше ль поэмы, достойные смеха,
Нежели слава и блеск вдохновенных речей Демосфена
Против Филиппа, хотя бы второй? Конец был жестоким
И для него, что бурлил как поток, восхищавший Афины
В дни, когда полный театр он держал в узде своей речью.
Он ведь родился под гневом богов и под роком недобрым.
130 Полуослепший отец среди сажи руды раскаленной
К ритору сына учиться послал - от клещей и от угля,
От наковальни для ковки мечей и от копоти черной.
Знаки военных побед - приколоченный к дереву панцирь
Или нащечник, висящий с разбитого шлема, и с дышла
Сорванное ярмо, и значок побежденной триремы,
А на вершине всей арки - фигура, сумрачный пленник, -
Сверхчеловеческим счастьем считаются. К этим трофеям
Римский и греческий вождь, вождь варваров - равно стремятся:
Это - причина для них подвергаться опасностям, мукам;
140 Жажда ведь славы у них сильней, чем военная доблесть.
Кто, в самом деле, стремится лишь к доблести, если награды
Нет? Ведь отечество все столько раз обрекала на гибель
Слава немногих и страсть похвалы, чтоб почетная надпись
Врезана в камень была, как хранителя пепла, который
Могут разрушить и корни дрянные смоковницы дикой,
Так как гробницам самим ведь тоже даны свои судьбы.
Взвесь Ганнибала: в вожде величайшем найдешь ли ты много
Фунтов? И это ли тот, кого Африка еле вмещала,
От берегов океана Маврийского к теплому Нилу
150 Льнущая, к странам слонов, к племенам эфиопов далеких.
Взята Испания им, хребет Пиренеев им пройден;
Против него выдвигает природа покрытые снегом
Альпы - он скалы дробит и уксусом горы взрывает;
Вот уж Италию взял, но все дальше стремится проникнуть.
"Если, - сказал он, - солдат карфагенский не сломит ворота,
Не водружу я знамен посредине Субуры, - мне мало".
О, что за образ, достойный картины, когда гетулийский
Слон был оседлан вождем, на один уже глаз окривевшим!
Ну, а какой же конец? О, слава! его победили.
160 Ясно, в изгнанье стремглав он бежит, и там, как великий,
Всех изумлявший клиент, он сидит возле царской палатки,
Ждет, пока будет угодно проснуться тирану-вифинцу.
Жизни его, потрясавшей когда-то дела все людские,
Что положило конец? Не мечи, не каменья, не копья,
Но незаметный отмститель за Канны, за кровь пролитую -
Перстень. Безумец, ступай, беги чрез суровые Альпы,
Чтобы ребят восхищать и стать декламации темой!
Юноше родом из Пеллы не хватит и круга земного:
Он от несчастья бурлит в этих тесных пределах вселенной,
170 Будто в гиарских скалах заключен иль на малом Серифе.
Только когда он войдет в кирпичные стены столицы,
Хватит и гроба ему. Насколько ничтожно людское
Тело - одна только смерть доказует. А многие верят,
Будто когда-то Афон переплыли, и верят всем басням
Греции лживой - что был Геллеспонт весь устлан судами,
Образовавшими мост колесницам. Мы верим, что реки
Вместе с потоками высохли все: их выпил мидиец
Враз за едой, как болтает Сострат с крылом отсыревшим.
Ну, а каким возвращается Ксеркс, Саламин покидая, -
180 Варвар, во гневе плетьми бичевавший и Кора и Эвра,
Даже в Эола тюрьме того никогда не терпевших,
Он, в кандалы заковавший и бога Энносигея?
Этого мало: ведь он дошел до того, что решился
Море клеймить; из богов кто ему послужить захотел бы?
Но возвращался каким он? Один лишь корабль на кровавых
Волнах тащился едва с своим трюмом, тяжелым от трупов.
Вот наказаний каких столь желанная требует слава!
"Дай мне побольше пожить, дай мне долгие годы, Юпитер!"
- Этого просит здоровый, и только этого - хворый.
190 Но непрестанны и тяжки невзгоды при старости долгой.
Прежде всего безобразно и гадко лицо, не похоже
Даже само на себя; вместо кожи - какая-то шкура:
Щеки висят, посмотри, и лицо покрывают морщины
Те же, какие себе в тенистых долинах Табраки
Чешет на дряблых щеках престарелая мать-обезьяна.
Много у юношей есть различий: красивее этот,
Нежели тот, и иной гораздо сильнее другого.
Все старики - как один: все тело дрожит, как и голос,
Лысая вся голова, по-младенчески каплет из носа,
200 И безоружной десной он, несчастный, жует свою пищу:
В тягость старик и себе самому, и жене, и потомству,
Даже и Коссу-ловцу он и то от
...Закладка в соц.сетях
