Жанр: История
Сатиры
... уснуть вам скупой снохи совратитель
Или же гнусные жены да в детской одежде развратник?
Коль дарования нет, порождается стих возмущеньем,
80 В меру уменья - будь стих это мой или стих Клувиена.
С самой потопа поры, когда при вздувшемся море
Девкалион на судне всплыл на гору, судьбы пытая,
И понемногу согрелись дыханьем размякшие камни,
И предложила мужам обнаженных девушек Пирра,
Все, что ни делают люди, - желания, страх, наслажденья,
Радости, гнев и раздор, - все это начинка для книжки.
Разве когда-либо были запасы пороков обильней,
Пазуха жадности шире открыта была и имела
Наглость такую игра? Ведь нынче к доске не подходят,
90 Взяв кошелек, но, сундук на карту поставив, играют.
Что там за битвы увидишь при оруженосце-кассире!
Есть ли безумие хуже, чем бросить сто тысяч сестерций -
И не давать на одежду рабу, что от холода дрогнет?
Кто за отцов воздвигал столько вилл, кто в домашнем обеде
Семь перемен поедал? Теперь же на самом пороге
Ставят подачку, - ее расхищает толпа, что одета
В тоги. Однако сперва вам в лицо поглядят, опасаясь,
Не подставной ли пришел и не ложным ли именем просишь;
Признан, - получишь и ты. Чрез глашатая кличет хозяин
100 Даже потомков троян: и они обивают пороги
Так же, как мы. - "Вот претору дай, а потом и трибуну".
Вольноотпущенник - первый из нас: "Я раньше, мол, прибыл.
Что мне бояться и смело свое не отстаивать место:
Пусть я рожден у Евфрата, в ушах моих женские дырки, -
Сам я не спорю; но пять моих лавок четыреста тысяч
Прибыли мне принесут; что желаннее пурпур широкий
Даст, коль Корвин сторожит наемных овец в лаврентийском
Поле, а я - побогаче Палланта или Лицина".
Стало быть, пусть ожидают трибуны и пусть побеждают
110 Деньги: не должен же нам уступать в священном почете
Тот, кто недавно был в Рим приведен с ногой набеленной,
Раз между нами священней всего - величие денег.
Правда, еще роковая Деньга обитает не в храме,
Мы не воздвигли еще алтарей, и монетам не создан
Культ, как Верности, Миру, как Доблести, или Победе,
Или Согласью, что щелкает нам из гнезда на приветы.
Если ж почтенный патрон сосчитает в годичном итоге,
Сколько подачек сберег и много ль доходу прибавил, -
Что он клиентам дает, у которых и тога отсюда,
120 Обувь, и хлеб, и домашний огонь? За сотней квадрантов
Так и теснятся носилки: и жены идут за мужьями -
Хворая эта, беременна та - всюду тянутся жены.
Муж, наторевший в привычном искусстве, для той, кого нету,
Просит, а вместо жены - пустое закрытое кресло.
"Галла моя, - говорит. - Поскорей отпусти; что ты медлишь?
Галла, лицо покажи! Не тревожьте ее, - отдыхает".
Распределяется день примерно в таком вот порядке:
Утром подачка, там форум, потом Аполлон-юрисконсульт,
Статуи знавших триумф, и меж ними нахальная надпись
130 То из Египта неведомых лиц, то арабского князя,
Перед которым не грех помочиться, а может, и больше.
Вот уж из сеней уходят, устав, пожилые клиенты:
Как ни живуча у них надежда - авось пообедать,
Но расстаются с мечтой, покупают дрова и капусту;
Их же патрон будет жрать между тем все, что лучшего шлет нам
Лес или море, и сам возлежать на просторных подушках:
Ибо со скольких прекрасных столов, и широких и древних,
Так вот в единый присест проедают сразу наследства!
Если ж не будет совсем паразитов, то кто перенес бы
140 Роскоши скупость такую? И что это будет за глотка
Целых глотать кабанов - животных, рожденных для пиршеств?
Впрочем возмездье придет, когда ты снимаешь одежду,
Пузо набив, или в баню идешь, объевшись павлином:
Без завещания старость отсюда, внезапные смерти,
И - для любого обеда совсем не печальная повесть -
Тело несут среди мрачных друзей и на радость народу.
Нечего будет прибавить потомству к этаким нравам
Нашим: такие дела и желанья у внуков пребудут.
Всякий порок стоит на стремнине: используй же парус,
150 Все полотно распускай! Но здесь ты, может быть, скажешь:
"Где же талант, равносильный предмету? Откуда у древних
Эта письма прямота обо всем, что придет сгоряча им
В голову?" - Я не осмелюсь назвать какое-то имя?
Что мне за дело, простит или нет мои Муций намеки.
- "Выставь-ка нам Тигеллина - и ты засветишься, как факел,
Стоя, ты будешь пылать и с пронзенною грудью дымиться,
Борозду вширь проводя по самой средине арены".
- Значит, кто дал аконит трем дядьям, тот может с носилок
Нас презирать, поглядев с высоты своих мягких подушек?
160 - "Если ты встретишься с ним, - запечатай уста себе пальцем:
Будет доносчиком тот, кто слово вымолвит: "Вот он!"
Сталкивать можно спокойно Энея с свирепым Рутулом,
Не огорчится никто несчастною долей Ахилла
Или пропавшего Гила, ушедшего под воду с урной;
Только взмахнет как мечом обнаженным пылкий Луцилий,
- Сразу краснеет пред ним охладевший от преступленья
Сердцем, и пот прошибет виновника тайных деяний:
Слезы отсюда и гнев. Поэтому раньше обдумай
Это в душе своей, после ж труби; а в шлеме уж поздно
170 Схватки бежать". - Попробую, что позволительно против
Тех, кого пепел зарыт на Фламинской или Латинской.
Ювенал. Сатира вторая.
САТИРА ВТОРАЯ.
Лучше отсюда бежать - к ледяному хотя б океану,
За савроматов, лишь только дерзнут заикнуться о нравах
Те, что себя выдают за Куриев, сами ж - вакханты:
Вовсе невежды они, хотя и найдешь ты повсюду Гипсы с
Хрисиппом у них; совершеннее всех у них тот, кто
Купит портрет Аристотеля или Питтака, а также
Бюстам Клеанфа прикажет стеречь свои книжные полки.
Лицам доверия нет, - ведь наши полны переулки
Хмурых распутников; ты обличаешь позорное дело,
10 Сам же похабнее всех безобразников школы Сократа.
Правда, щетина твоя на руках и косматые члены
Дух непреклонный сулят, однако же с гладкого зада
Врач у тебя отрезает, смеясь, бородавки большие.
Редко они говорят, велика у них похоть к молчанью;
Волосы бреют короче бровей. Архигалл Перибомий
Более их и правдив и честен: лицом и походкой
Он обличает порочность свою, - судьба в том повинна;
Этих жалка простота, им в безумстве самом - извиненье.
Хуже их те, что порочность громят словесами Геракла,
20 О добродетели речи ведут - и задницей крутят.
"Ты, виляющий Секст, - тебя ли я буду стыдиться?
Чем же я хуже тебя? - бесчестный Варилл его спросит. -
Над кривоногим смеется прямой, и над неграми - белый;
Разве терпимо, когда мятежом возмущаются Гракхи?
Кто не смешал бы небо с землей и моря с небесами,
Если Вересу не нравится вор, а Милону - убийца,
Если развратников Клодий винит, Катилина - Цетега,
А триумвиры не терпят проскрипций учителя Суллы?"
Был соблазнитель такой, недавно запятнанный связью
30 Жуткою; восстановлял он законы суровые; страшны
Были не только что людям они, но Венере и Марсу -
При бесконечных абортах из плотного Юлии чрева,
Что извергало мясные комочки, схожие с дядей.
Значит, вполне по заслугам порочные все презирают
Деланных Скавров и, если задеть их, кусаются тоже.
Раз одного из таких не стерпела Ларония - мрачных,
Вечно взывающих: "Где ты, закон о развратниках? Дремлешь?"
Молвит с усмешкой ему: "Счастливое время, когда ты
Нравы блюдешь, - вся столица теперь стыдливость познает:
40 Третий свалился Катон с небеси. Только где покупаешь
Этот бальзам ты, которым несет от твоей волосатой
Шеи? Не постыдись - укажи мне хозяина лавки.
Но уж когда ворошить и законы и правила, - прежде
Всех надо вызвать закон Скантиниев; раньше взгляни ты
Да испытай-ка мужчин: проступки их хуже, чем наши;
Их защищает количество их и сомкнутый строй их -
Кроет разврат круговая порука. Средь нашего пола
Ни одного не найдешь безобразного столь же примера:
Мевия - Клувию, Флора - Катуллу вовсе не лижут.
50 А вот Гиспон отдается юнцам, от двояких излишеств
Чахнет. Мы тяжб не ведем, не знаем гражданского права.
Ваши суды не волнуем каким бы то ни было шумом.
Женщины редки борцы и рубцами питаются редко;
Вы же прядете шерсть, наполняя мотками корзины;
Крутите лучше самой Пенелопы, ловчее Арахны
Веретено, на котором намотана тонкая нитка,
Как у любовницы грязной, сидящей на жалком чурбане.
Вот почему в завещанье вошел лишь отпущенник Гистра,
Много при жизни жене молодой отдававшего денег:
60 Будет богата она - сам-третей на широкой постели.
Замуж выходишь, - молчи: драгоценности будут за тайну
Так почему только нам приговор выносят суровый?
К воронам милостив суд, но он угнетает голубок".
Тут от Ларонии слов, очевидно правдивых, бежали
В трепете Стои сыны; налгала она разве? Другие
Все станут делать, раз ты надеваешь прозрачные ткани,
Кретик, и в этой одежде громишь, к удивленью народа,
Разных Прокул да Поллит. Фабулла - распутница, правда:
Хочешь - осудят ее, и Карфинию также; однако
70 И подсудимая тоги такой не наденет. - "Мне жарко:
Зноен июль!" - Выступай нагишом: полоумным не стыдно;
Чем не одежда, в которой тебя - издавай ты законы -
Слушать бы стал победитель народ, заживляющий раны,
И побросавшая плуги толпа отдыхающих горцев.
Не закричишь ли ты сам, увидавши судью в этом платье?
Я сомневаюсь, идут ли свидетелю ткани сквозные.
Неукротимый и строгий учитель свободы, ты, Кретик,
Виден насквозь! Привила эту язву дурная зараза,
Многим привьет и впредь, - точно в поле целое стадо
80 Падает из-за парши от одной лишь свиньи шелудивой
Или теряет свой цвет виноград от испорченной грозди.
Как-нибудь выкинешь ты еще что-нибудь хуже одежды:
Сразу никто не бывал негодяем: но мало-помалу
Примут тебя те, кто носят на лбу (даже дома) повязки
Длинные и украшают всю шею себе ожерельем,
Брюхом свиньи молодой и объемистой чашей справляя
Доброй Богини обряд; но они, извращая обычай,
Гонят всех женщин прочь, не давая ступить на пороги:
Только мужчинам доступен алтарь божества. "Убирайтесь,
90 Непосвященные! - слышен их крик, - здесь флейтам не место!"
Так же вот, факелы скрыв, справляли оргии бапты;
Чтили они Котито - афинянку, чтили без меры.
Тот, натерев себе брови размоченной сажей, иголкой
Их продолжает кривой и красит ресницы, моргая
Сильно глазами, а тот из приапа стеклянного пьет и
Пряди отросших волос в золоченую сетку вправляет,
В тонкую желтую ткань разодетый иль в синюю с клеткой.
Как господин, и рабы по-женски клянутся Юноной.
Зеркало держит иной, - эту ношу миньона Отона, -
100 Будто добычу с аврунка Актора: смотрелся в него он
Вооруженный, когда приказал уже двигать знамена.
Дело достойно анналов, достойно истории новой:
Зеркало заняло место в обозе гражданских сражений!
Ясно, лишь высший вождь способен и Гальбу угробить,
И обеспечить за кожей уход, лишь гражданская доблесть
На бебриакских полях и к дворцовой добыче стремится,
И покрывает лицо размазанным мякишем хлеба,
Как не умела ни лучник Ассирии - Семирамида,
Ни Клеопатра, грустя на судне, покинувшем Акций.
110 Нету здесь вовсе стыда за слова, ни почтения к пиру,
Мерзость Кибелы свободно звучит голосами кастратов;
Здесь исступленный старик, убеленный уже сединами,
Таинств блюститель, редчайший пример достопамятной глотки,
Дорого стоящий людям наставник. Чего же, однако,
Тут ожидают все те, которым пора уже было б -
Как у фригийцев - излишнюю плоть отрезать ножами?
Гракх в приданое дал четыреста тысяч сестерций
За трубачом (если только последний не был горнистом);
Вот договор заключен. "В добрый час!" - им сказали, и гости
120 Сели за стол пировать, молодая - на лоне у мужа...
Вы - благородные, цензор нам нужен иль, может, гаруспик?
Что ж, содрогнулись бы вы и сочли бы за большее чудо,
Если б теленка жена родила, а ягненка - корова?
Вот в позументах и в платье до пят, в покрывале огнистом -
Тот, кто носил на священном ремне всю тяжесть святыни
И под щитами скакал и потел. Откуда же, Ромул,
Рима отец, нечестье такое в пастушеском роде?
Что за крапива, о Марс-Градив, зажгла твоих внуков?
Вот за мужчину выходит богатый и знатный мужчина, -
130 Шлемом ты не трясешь, по земле не ударишь копьем ты,
Даже не скажешь отцу? Так уйди и покинь этот округ
Марсова поля, раз ты пренебрег им. - "Мне завтра с восходом
Солнца нужно исполнить дела в долине Квирина".
- "Что ж за причина для дел?"- "Не спрашивай: замуж выходит
Друг, и не всех приглашал". - Дожить бы нам только: уж будет,
Будет все это твориться при всех, занесется и в книги;
Женам-невестам меж тем угрожает ужасная пытка -
Больше не смогут рожать и, рожая, удерживать мужа.
К счастью, природа душе не дает еще права над телом:
140 Эти "супруги" детей не оставят, и им не поможет
Толстая бабка-лидийка с ее пузырьками и мазью
Или удар по рукам от проворно бегущих луперков.
Гаже, чем это, - трезубец одетого в тунику Гракха:
Он - гладиатор - пустился бежать посредине арены.
Он - родовитее Капитолинов, знатнее Марцеллов,
Выше потомков и Павла и Катула, Фабиев старше,
Зрителей всех на почетных местах у самой арены,
Вплоть до того, кто устраивал сам эти игры для Гракха.
Что преисподняя есть, существуют какие-то маны,
150 Шест Харона и черные жабы в пучине стигийской,
Возит единственный челн столько тысяч людей через реку, -
В это поверят лишь дети, еще не платившие в банях.
Ты же серьезно представь, что чувствует Курий покойный,
Два Сципиона, что чуют Фабриций и маны Камилла,
Фабии с их легионом кремерским и павшие в Каннах
Юноши, души погибших в боях, - всякий раз, что отсюда
К ним прибывает такая вот тень? - Очищения жаждут,
Если бы с факелом серы им дали и влажного лавра.
Жалкими входим гуда мы! Простерли оружие, правда,
160 Мы за Юверны брега, за Оркады, что взяты недавно,
И за британцев - в страну, где совсем мимолетные ночи.
Те, кого мы победили, не делают вовсе того, что
Ныне творит народ-победитель в столице; однако
Ходит молва, что один армянин Залак - развращенней
Всех вместе взятых эфебов: живет, мол, с влюбленным трибуном.
Только взгляни, что делают связи: заложником прибыл -
Здесь человеком стал; удалось бы остаться подольше
В городе мальчику, - а уж ему покровитель найдется;
Скинут штаны, побросают кинжалы, уздечки и плети:
170 Так в Артаксату несут молодежи столичные нравы.
Ювенал. Сатира третья.
САТИРА ТРЕТЬЯ.
Правда, я огорчен отъездом старинного друга,
Но одобряю решенье его - поселиться в пустынных
Кумах, еще одного гражданина даруя Сивилле.
Кумы - преддверие Бай, прибрежье достойное сладкой
Уединенности: я предпочту хоть Прохиту - Субуре.
Как бы ни были жалки места и заброшены видом, -
Хуже мне кажется страх пред пожарами, перед развалом
Частым домов, пред другими несчастьями жуткого Рима,
Вплоть до пиит, что читают стихи даже в августе знойном.
10 Друг мой, пока его скарб размещался в единой повозке,
Остановился у старых ворот отсыревшей Капены.
Здесь, где Нума бывал по ночам в общенье с подругой,
Ныне и роща святого ключа сдана иудеям,
И алтари: вся утварь у них - корзина да сено.
(Каждое дерево здесь уплачивать подать народу
Должно и после Камен дает пристанище нищим.)
Вот мы сошли в Эгерии дол и спустились к пещерам
Ложным: насколько в водах божество предстало бы ближе,
Если б простая трава окаймляла зеленью воды,
20 Если б насильственный мрамор не портил природного туфа.
Здесь Умбриций сказал: "Уж раз не находится места
В Риме для честных ремесел и труд не приносит дохода,
Если имущество нынче не то, что вчера, а назавтра
Меньше станет еще, то лучше будет уйти нам
В Кумы, где сам Дедал сложил утомленные крылья.
Родину брошу, пока седина еще внове и старость
Стана не гнет, пока у Лахесы пряжа не вышла,
Сам на ногах я хожу и на посох не опираюсь.
Пусть остаются себе здесь жить Арторий и Катул,
30 Пусть остаются все те, кто черное делает белым,
Те, что на откуп берут и храмы, и реки, и гавань,
Чистят клоаки, тела мертвецов на костер выставляют
Или продажных рабов ведут под копье господина.
Это-то вот трубачи, завсегдатаи бывшие разных
Мелких арен, в городах известные всем как горланы, -
Зрелища сами дают и по знаку условному черни,
Ей угождая, любого убьют, а с игр возвратившись,
Уличный нужник на откуп берут; скупили бы все уж!
Именно этих людей Судьба ради шутки выводит
40 С самых низов к делам большим и даже почетным.
Что мне тут делать еще? Я лгать не могу, не умею
Книгу хвалить и просить, когда эта книга плохая;
С ходом я звезд не знаком, не желаю предсказывать сыну
Смерти отца, никогда не смотрел в утробу лягушки;
Несть подарки жене от любовника, несть порученья -
Могут другие, а я никогда не пособничал вору.
Вот почему я Рим покидаю, не бывши клиентом,
Точно калека какой сухорукий, к труду не способный.
Кто в наши дни здесь любим? Лишь сообщник с корыстной душою,
50 Алчной до тайн, о которых нельзя нарушить молчанье.
Тот, кто сделал тебя участником тайны почтенной,
Вовсе как будто не должен тебе и делиться не будет;
Верресу дорог лишь тот, кем может немедленно Веррес
Быть уличен. Не цени же пески затененного Тага,
Злато катящего в море, настолько, чтобы лишиться
Сна из-за них и, положенный дар принимая печально,
Вечно в страхе держать хотя бы и сильного друга.
Высказать я поспешу, - и стыд мне не будет помехой, -
Что за народ стал приятнее всем богачам нашим римским:
60 Я ж от него и бегу. Перенесть не могу я, квириты,
Греческий Рим! Пусть слой невелик осевших ахейцев,
Но ведь давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком,
Внес свой обычай, язык, самбуку с косыми струнами,
Флейтщиц своих, тимпаны туземные, разных девчонок:
Велено им возле цирка стоять. - Идите, кто любит
Этих развратных баб в их пестрых варварских лентах!
Твой селянин, Квирин, оделся теперь паразитом,
Знаком побед цирковых отличил умащенную шею!
Греки же все, - кто с высот Сикиона, а кто амидонец,
70 Этот с Андроса, а тот с Самоса, из Тралл, Алабанды, -
Все стремятся к холму Эсквилинскому иль Виминалу,
В недра знатных домов, где будут они господами.
Ум их проворен, отчаянна дерзость, а быстрая речь их
Как у Исея течет. Скажи, за кого ты считаешь
Этого мужа, что носит в себе кого только хочешь:
Ритор, грамматик, авгур, геометр, художник, цирюльник,
Канатоходец, и врач, и маг, - все с голоду знает
Этот маленький грек; велишь - залезет на небо;
Тот, кто на крыльях летал, - не мавр, не сармат, не фракиец,
80 Нет, это был человек, родившийся в самых Афинах
Как не бежать мне от их багряниц? Свою руку приложит
Раньше меня и почетней, чем я, возляжет на ложе
Тот, кто в Рим завезен со сливами вместе и смоквой?
Что-нибудь значит, что мы авентинский воздух впивали
В детстве, когда мы еще сабинской оливкой питались?
Тот же народ, умеющий льстить, наверно, похвалит
Неуча речь, кривое лицо покровителя-друга
Или сравнит инвалида длинную шею с затылком
Хоть Геркулеса, что держит Антея далеко от почвы.
90 Иль восхвалит голосок, которому не уступает
Крик петуха, когда он, по обычаю, курицу топчет.
Все это можно и нам похвалить, но им только вера.
Кто лучше грека в комедии роль сыграет Фаиды,
Или же честной жены, иль Дориды совсем неприкрытой,
Хоть бы рубашкой? Поверить легко, что не маска актера -
Женщина там говорит: настолько пусто и гладко
Под животом у нее, где тонкая щелка двоится.
Греков нельзя удивить ни Стратоклом, ни Антиохом,
Ни обаятельным Гемом с Деметрием: комедианты -
100 Весь их народ. Где смех у тебя - у них сотрясенье
Громкого хохота, плач - при виде слезы у другого,
Вовсе без скорби. Когда ты зимой попросишь жаровню,
Грек оденется в шерсть; скажешь "жарко" - он уж потеет.
С ними никак не сравнимся мы: лучший здесь тот, кто умеет
Денно и нощно носить на себе чужую личину,
Руки свои воздевать, хвалить покровителя-друга,
Как он ловко рыгнул, как здорово он помочился,
Как он, выпятив зад, затрещал с золоченого судна.
Похоти их нет преграды, для них ничего нет святого:
110 Будь то семейства мать, будь дочь-девица, будь даже
Сам безбородый жених или сын, дотоле стыдливый;
Если нет никого, грек валит и бабушку друга
Все-то боятся его: он знает домашние тайны.
Раз уж о греках зашла наша речь, прогуляйся в гимнасий, -
Слышишь, что говорят о проступках высшего рода:
Стоиком слывший старик, уроженец того побережья,
Где опустилось перо крылатой клячи Горгоны,
Друг и учитель Бареи, Барею угробил доносом. -
Римлянам места нет, где уже воцарился какой-то
120 Иль Протоген, иль Дифил, иль Гермарх, что по скверной привычке
Другом владеет один, никогда и ни с кем не деляся;
Стоит лишь греку вложить в легковерное ухо патрона
Малую долю отрав, естественных этой породе, -
Гонят с порога меня, и забыты былые услуги:
Ценится меньше всего такая утрата клиента.
Чтоб и себе не польстить, - какая в общем заслуга,
Если бедняк еще ночью бежит, хоть сам он и в тоге,
К дому патрона: ведь так же и претор торопит и гонит
Ликтора, чтобы поспеть приветствовать раньше коллеги
130 Модию или Альбину, когда уж проснулись старухи.
Здесь богача из рабов провожает сын благородных -
Тоже клиент, ибо тот Кальвине иль Катиене
Столько заплатит за каждый раз, что он ей обладает,
Сколько имеет трибун за службу свою в легионе;
Если ж тебе приглянется лицо разодетой блудницы,
Ты поколеблешься взять Хиону с высокого кресла.
Пусть твой свидетель настолько же свят, как идейской богини
Гостеприимен, пускай выступает Нума Помпилий
Или же тот, кто спас из пламени храма Минерву, -
140 Спросят сперва про ценз (про нравы - после всего лишь):
Сколько имеет рабов да сколько земельных угодий,
Сколько съедает он блюд за столом и какого размера?
Рим доверяет тому, кто хранит в ларце своем деньги:
Больше монет - больше веры; клянись алтарем сколько хочешь,
Самофракийским иль нашим, - бедняк, говорят, презирает
Божьи перуны, его не карают за это и боги.
Что ж, когда этот бедняк действительно служит предлогом
К шуткам для всех? Накидка его и худа и дырява,
Тога уже не чиста, башмак запросил уже каши,
150 Много заплат на заштопанной рвани открыто для взоров,
С нитками новыми здесь, а там уж покрытыми салом...
Хуже всего эта бедность несчастная тем, что смешными
Делает бедных людей, "Уходи, - говорят, - коли стыд есть,
Кресла очисти для всадников, раз у тебя не хватает
Ценза". Пускай уж в театре сидят хоть сводников дети.
Что рождены где-нибудь в непотребном доме; пускай там
Хлипает модного сын глашатая вместе с юнцами,
Коих учил борец или вождь гладиаторской школы.
Так нас Росций Отон разместил с его глупым законом.
160 Разве здесь нравится зять, если он победнее невесты,
С меньшим приданым? Бедняк разве здесь бывает наследник?
Разве его на свет приглашают эдилы? Когда-то
Бедным квиритам пришлось выселяться целой толпою.
Тот, кому доблесть мрачат дела стесненные, трудно
Снова всплывает наверх; особенно трудны попытки
В Риме: ведь здесь дорога и квартира, хотя бы дрянная,
И пропитанье рабов, и самая скромная пища;
С глиняной плошки здесь стыдно и есть, хоть стыда не увидит
Тот, кто к марсам попал или сел за стол у сабеллов,
170 Там, где довольны простой, из грубой ткани накидкой.
Правду сказать, в большинстве областей италийских не носит
Тоги, как в Риме, никто; лишь покойника кутают в тогу.
Празднеств великих дни, - что в театре дерновом справляют,
И на подмостках опять играют эксодий известный,
Зевом бледных личин пугая сельских мальчишек,
К матери севших уже на колени, - тебе не покажут
Разных нарядов: и там, на орхестре, и здесь, у народа,
Все одинаки одежды; подходят лишь высшим эдилам
Белые туники - знак их достоинства и благородства.
180 Здесь же нарядов блеск превосходит силы, здесь тратят
Больше чем нужно, притом иногда - из чужого кармана;
Это здесь общий порок: у всех нас кичливая бедность.
Много тут что говорить? На все-то в Риме цена есть:
Сколько заплатишь, чтоб Косса приветствовать как-нибудь лично,
Чтоб на тебя Вейентон взглянул, и рта не раскрывши!
Бреется тот, а этот стрижет волоса у любимца;
Праздничный полон лепешками дом; бери, но - за плату:
Мы ведь, клиенты, должны платить своего рода подать
Даже нарядным рабам, умножая их сбереженья.
190 Тот, кто в Пренесте холодной живет, в лежащих средь горных
Лесом покрытых кряжей Вольсиниях, в Габиях сельских,
Там, где высокого Гибура склон, - никогда не боится,
Как бы не рухнул дом; а мы населяем столицу
Всю среди тонких подпор, которыми держит обвалы
Домоправитель: прикрыв зияние трещин давнишних,
Нам предлагают спокойно спать в нависших руинах.
Жить-то надо бы там, где нет ни пожаров, ни страхов.
Укалегон уже просит воды и выносит пожитки,
Уж задымился и третий этаж, - а ты и не знаешь:
200 Если с самых низов поднялась тревога у лестниц,
После всех погорит живучий под самою крышей,
Где черепицы одни, где мирно несутся голубки
Ложе у Кодра одно (для Прокулы - коротковато),
Шесть горшков на столе да внизу еще маленький кубок,
Там же под мрамор доски завалилась фигурка Хирона,
Старый ларь бережет сочинения греков на свитках
(Мыши-невежды грызут эти дивные стихотворенья).
Кодр ничего не имел, - не правда ли? Но от пожара
Вовсе попал в нищету, бедняга. Последняя степень
210 Горя скрывается в том, что нагому, просящему корки,
Уж не поможет никто - ни пищей, ни дружеским кровом.
Рухни огромнейший дом хоть Астурика - и без прически
Матери, в трауре - знать, и претор тяжбы отложит.
Все мы вздыхаем о римской беде, проклинаем пожары;
Дом полыхает еще, а уж друга бегут и в подарок
Мраморы тащат с собой; обнаженные статуи блещут;
Этот творенья несет Евфранора иль Поликлета;
Эта - старинный убор божеств азиатского храма;
Тот - и книги, и полки под них, и фигуру Минервы;
220 Тот - четверик серебра. Так и Персик, бобыль богатейший,
Глядь, поправляет дела и лучше и шире, чем были, -
И подозренье растет, не сам ли поджег он хоромы.
Если от игр цирковых оторваться ты в силах, то можешь
В Соре купить целый дом, в Фабратерии, во Фрузиноне;
Цену отдашь, сколько стоит на год городская каморка.
Садик там есть, неглубокий коло
...Закладка в соц.сетях
