Жанр: История
Ратоборцы
...столкнули сходни в воду. Упал вместе с конем и
Олексич. Однако выплыл и вновь кинулся в битву...
- Э-эх! - воскликнул тут с горечью сожаления рассказчик. - Ну, за малым
я не настиг его! Ну, да ведь с разгону-то не вдруг проломишься, хотя бы и
на коне. Уж больно густо их, шведов, было вокруг него. Люди ведь с оружием
- не шелуха, не мякина!.. - добавил он как бы в оправдание...
Рассказал он Гриньке и о том, как юный воин Савва пробился к самому
шатру герцога Биргера, уничтожил охрану, а затем подрубил позолоченный
столб, на котором держался весь шатер. Шатер с шумом рухнул на глазах
всего войска. И это послужило знаком к повальному бегству шведов...
Рассказал он и о гибели другого юноши - Ратмира.
- Дяденька Таврило! А ты видел, как его зарубили? - спросил Настасьин.
Олексич тяжело вздохнул. Понурился. Сурово смахнул слезу.
- Видал... - ответил он сумрачно. - Сильно он шел среди врагов. Бежали
они перед ним! А только нога у него поскользнулась - упал... Тут они его и
прикончили. Да! - добавил он, гордо вскидывая голову. - Хоть совсем еще
мальчишечко был - годков семнадцати, не боле, - а воистину витязь! Любил
его Ярославич. Плакал над ним!
Так закончил свой рассказ о гибели Ратмира Таврило Олексич. И вновь
погрузился в думу, как бы созерцая давно минувшую битву.
- И вот, как сейчас, вижу: кончили мы кровавую свою жатву. Отшумело
побоище... И вот подымается на стременах Александр Ярославич наш, снял
перед войском шлем свой и этак, с головой непокрытой, возгласил во все
стороны, ко всем бойцам: "Спасибо вам, русские витязи! - кликнул. -
Спасибо вам, доблестными явили себя все: и новгородцы, и владимирцы, и
суздальцы, и дружинник, и ополченец!.. Слава вам! - говорит. - Постояли за
господина Великий Новгород. Постояли и за всю Русскую Землю!.. Слава и
вечная память тем, кто жизнь свою сложил в этой сечи за отечество! Из века
в век не забудет их народ русский!.." Вот как он сказал, Ярославич...
Да!.. - убежденно заключил Таврило Олексич. - Заслужил он свое прозвание
от народа - Невской!..
Произнеся эти слова, Таврило Олексич вдруг сурово свел брови. На лице
его изобразилась душевная борьба. Казалось, он раздумывает, можно ли перед
мальчишкой, перед отроком, сказать то, о чем он сейчас подумал... Наконец
он решился.
- Да! - сказал он жестоко и горестно. - Невской зовем. Всех врагов
победитель! Мы же за ним и в огонь и в воду пошли бы... Так пошто же он
перед татарами голову клонит?!
Эти слова Олексича долго были для Гриньки словно заноза в сердце.
Ночной ужин, воинов в самом разгаре. Лесной костер гудит и ревет. Спать
никому не хочется. Затевают борьбу. Тянутся на палке. Хохот. Шутки.
Вот подымается с земли молодой могучий дружинник. Потягивается после
сытного ужина и говорит:
- Эх, меду бы крепкого, стоялого ковшик мне поднести!
В ответ ему слышатся шутливые возгласы.
- А эвон в ручеечке мед для тебя журчит. Медведь тебе поднесет: он
здесь хозяин, в этакой глухомани!.. - слышится чей-то совет.
Тот, кто пожелал меду, ничуть не обижается на эти шутки. Напротив, он
подхватывает их. Вот подошел к большому деревянному бочонку-лагуну с
длинным носком. Лагун полон ключевой, студеной воды. Парень, красуясь
своей силой, одной рукой поднимает лагун в уровень рта и принимается пить
из носка, закинув голову. Он пьет долго. Утолив жажду, он расправляет
плечи и стучит кулаком в богатырскую грудь.
- Ого-го-го! - весело орет он на весь бор. - Ну, давай мне теперь
десяток татаринов, всех голыми руками раздеру!.. Даже и меча не выну...
- Храбер больно! - ехидно осадил его другой воин. - Которые побольше
тебя в Русской Земле - князья-государи, да и то перед татарами голову
клонят!..
- Ну, да то ведь князья!
- Им попы велят!.. Попы в церквах за татарского хана молятся! -
послышались голоса, исполненные горестной издевки.
Молодой воин, что похвалялся управиться с десятью татарами, гордо
вздернул голову, презрительно хмыкнул и сказал:
- То правильно! Старшаки наши, князья, все врозь. Оттого и гибель
Земле. Дерутся меж собой. Народ губят. А когда бы да за одно сердце все
поднялись, тогда бы Батый этот самый хрипанул бы одного разу, да и пар из
него вон!
- Дожидайся, как же! - послышался тот же язвительный голос, что осадил
парня. - Станут тебе князья против татарина за едино сердце! Им бы только
в покое да в холе пожить. Уж все города под татарскую дань подклонили!..
Больше всех наш Александр Ярославич старается. Что ни год - все в Орду с
данью ездит, ханам подарки возит. Татар богатит, а своего народа не жалко!
При этих словах, сказанных громко и открыто, у Настасьина кусок застрял
в горле. От горькой обиды за князя слезы навернулись на глаза. Гринька с
жалобным ожиданием глянул на Гаврилу Олексича: чего же он-то на них не
прикрикнет, не устыдит их, не заступится за Александра Ярославича?!
Олексич сидел неподвижно. Он, правда, нахмурился, однако в разговор не
вмешался.
За князя Александра заступился один старый воин, богатырского вида, с
большой седой бородой, распахнутой на оба плеча.
- Полноте вам, ребята! - укоризненно и вразумляюще произнес он. - Вы
Батыева приходу не помните: маленьки в ту пору были. А я воевал с ним!..
Так я вам вот что скажу. Александр Ярославич мудро строит: с татарами -
мир! Крови хрестьянской жалеет!.. Куда же нам сейчас с этакой силой
схватиться, что вы!.. Когда бы одни татары, а то ведь они сорок племен,
сорок народов с собой привели! Помню, где хан Батый прошел со своими
ордами конными, там и лесочков зеленых не стало: все как есть татарские
кони сожрали. Где, бывало, березовый лесок стоял-красовался, там после
орды словно бы голые прутья из веника торчат понатыканы!.. На одного на
нашего десять татаринов наваливалось!.. Да что говорить: ужели воитель
такой победоносный, Александр наш Ярославич, да не знает, когда нам
подняться на татар? Знает! Погодите, придет наш час: ударим мы на Орду...
Молодые воины горьким смехом ответили на эти вразумляющие слова.
- Дождемся, когда наши косточки в могиле истлеют!.. - сказал один.
- Дань в Орду возить - оно куда спокойнее!..
- Дорогу туда князь затвердил: ему виднее! - выкрикнул третий.
И тогда, как стрела, прыгнувшая с тугой тетивы, вскочил Гринька. Он
швырнул наземь кусок жаркого и лепешку, данную ему Олексичем. Голос
мальчика зазвенел.
- Стыдно вам! - гневно выкрикнул он сквозь слезы. - Да разве мало
Александр Ярославич поту кровавого утер за Землю Русскую?! Эх вы!
Голос ему перехватило. Он махнул рукой и кинулся прочь от костра - в
глухую тьму бора.
Александр сидел на завалинке избы - большой, двухъярусной избы
хозяйственного, не деленного с сынами северянина - и, опахнув плечи
просторною и легкой шубою, крытой желтым атласом, прислонясь затылком к
толстому избяному бревну, смотрел прямо перед собою в синее небо.
Светоносные толпища облаков - недвижные, словно бы с ночи застигнутые в
небесной синеве, - были объемны и резко отъяты от воздуха, словно глыбы
мрамора.
Синь... тишь... Ласточки вереницами кружатся над озером. Где-то булькал
ручей. Завалинка, на которой сидел Невский, была обращена к огороду, и
едва не у самих ног князя лежали валуны капустных кочанов: до ноздрей его
доходил их свежий запах. Дальше видны были желтые плети уже пустых
огуречных гряд. А еще дальше, под самым тыном, - большой малинник и
долбленые колоды ульев.
Солнце, пронизывая затуманенный лес, раскладывало рядком, по косогору
опушки, длинные светлые полосы: словно бы холсты собралось белить! Быстрый
луч пронесся по обширной поляне перед огородом, на которой высились
войлочные шатры воинов, - пронесся - и как бы спутал, расшевелил пряди
тумана, подобные прядям льна. Туман медленно, нехотя, словно невыспавшийся
седой пастух, растолканный мальчиком-подпаском, подымался с зеленой,
обрызганной росою луговины, цепляясь за все - за траву, за войлок шатров,
за косматый лапник елей.
А далее, за поляной, в глубине леса, словно бы зеленые округлые фонари,
сквозь плотный мрак елей светлелись кусты. Но уже не было слышно из этих
кустов подлесника радостного чиликанья, посвиста и перепархиванья пташек.
Бор уже дышал погребом.
Косые, наполненные туманом столбы солнечного света прошиблись там и
сям, между черными стволами елей, и уперлись нижними ширящимися концами в
землю, подобные желтым, свежевытесанным брусьям, которые еще народ не
успел вывезти из бора, и так вот поприслоняли по всему лесу к деревьям.
Гулкий звук, подобный выхлопыванью палкой тугой перины, раздавшийся в
тишине лесного утра, привлек внимание Александра.
Князь прислушался. Звук исходил из-за угла избы, справа, то есть со
двора. Двор старика был как добрая крепостца: крытый со всех сторон,
образованный стенами амбаров и завозен, и только по самой середине его
четырехугольный просвет в небо.
Александр Ярославич поднялся на ноги, оставя шубу на завалинке, и
осторожно прошел из огорода во двор. Когда он присмотрелся со свету к
полумраку крытого двора, он увидел вот что.
Как раз по светлому четырехугольнику середины ходили чинно и
неторопливо - по кругу, один чуть позади другого, - двое хозяев: сам Мирон
Федорович, матерой старичище, и старший сын его Тимофей - покрупнее отца,
русобородый богатырь, который уже года три-четыре как был женат и уже имел
двоих ребятишек, хотя и жил все еще при отце.
Мирон Федорович, придерживая Тимофея за рукав белой длинной рубахи,
легонько подталкивая его перед собою, не торопясь хлестал его по спине
веревочными вожжами.
А сын Тимофей гудящим басом, так же мерно, как мерно хлестал его отец,
приговаривал все одно и то же:
- Тятя, прости!.. Тятя, прости!..
Отхлестав Тимофея, сколько он счел нужным, суровый родитель
перехлестнул вожжи и повесил их на деревянный гвоздь в столбе навеса.
- Нехорошо, Тима, неладно, - увещательно произнес он в завершенье, - ты
ведь у меня большак!..
Сын Тимофей произнес еще раз: "Тятя, прости!" - и положил перед отцом
земной поклон.
Стоявший все время незаметно в тени, Александр Ярославич осторожно
раскрыл калитку и, слегка покачивая головою, вышел снова на огород.
Спустя немного времени старик Мирон тоже вошел с железною лопатой на
огород и, в пояс поклонясь князю, проговорил:
- Дозволь, Олександра Ярославич, потрудиться малость по-стариковски:
земельку пошевырять.
- В час добрый, в час добрый, - благосклонно отвечал Александр.
Старик принялся за работу - вскапывать грядки.
День становился все теплее и теплее. Солнце сияло щедро, и если бы не
желтые космы в темной зелени бора да если бы не эта щедрость и яркость
лучей, словно бы воздух был промыт чисто-начисто, то можно было бы
подумать, что вернулось лето.
От серых бревен избы, нагретых солнцем, затылку Александра было тепло,
словно прислонился к лежанке. Князь спустил с плеч шубу и сидел, наблюдая,
как работает Мирон.
- А под чего же это ты, Мирон Федорович, земельку готовишь? - спросил
Александр.
Старик поднял седую благообразную голову с не очень длинными, под
горшок стриженными волосами, схваченными вкруг головы узким ремешком, и,
взглянув на князя, неторопливо всадил лопату в грядку. Обведя загорелой и
жилистой рукой свою большую, впрбдымь, бороду, он без торопливости
отвечал:
- А лук-сеянец побросаю... Под снежок пойдет. Зато весною лучок мой,
что татарин: как снег сошел, так и он тут!.. У соседей еще ничевым-ничего,
а мы уж лучок едим. Зато не цинжели ни одну зиму! А сосед Петро, в мои же
годы, цингою помер!..
- Да какие ж тут у тебя, соседи? - изумился Александр. - Медведи
одни?..
Старик улыбнулся:
- Есть и медведи. Без них тоже хрестьянину не жизнь! Ходим и на них,
зверуем... Вот коли дозволишь, то окороком угощу сегодня медвежьим... Ну и
шкурка ведь тоже! Полезной, полезной зверь! А только и настоящие соседи
есть: вот тут Захарьино - сельцо обо двух дворах, - верст пять, боле не
будет. Закомалдино - в том пять дворов... две версты всего. Общаемся, как
же!..
Он поплевал слегка и вежливенько на ладони и опять принялся за лопату.
На полувкопе старик снял ногу с лопаты, нагнулся, поднял и отшвырнул
червяка. Затем снова продолжал копать.
Дождавшись, когда он проделал это вдругорядь, Невский спросил:
- А зачем ты это, старина, нянчишься с ними, с червяками? Жалко, что
ли?
Старик вздрогнул, поднял глаза на князя, воткнул заступ в землю и
неторопливо ответил:
- Да ведь оно и жалко. Червь земляной - он земледельцу не враг. В
особенности в огородном деле. Польза: земельку рыхлит, продухи в ней
кладет. Тогда пошто его губить, ползущего?
И, сказав это, он с удесятеренным рвением принялся за работу и орудовал
своим заступом, доколе пот не закапал с его чела. Сгребая его крупные
капли краем ладони и поправляя ремешок, сдерживающий волосы, он время от
времени растирал рукою натруженную поясницу и, смущаясь от этого перед
князем и как бы сам на себя лукаво подмигивая, говорил:
- У ленивого болит в хребте!
- Когда бы у меня все были такие ленивые! - сказал Александр.
Князю становилось хорошо и просторно на душе - не то от близости этого
матерого, прозрачного духом старика-трудолюба, не то от вступающего в душу
великого покоя окрестных лесов и холмов, осиянных щедрым солнышком
последних тихих дней осени.
Слышалось звонкое шорханье железа лопаты о землю. Старик, извернув
заступ боковой гранью, ловко и быстро мельчил комья вскопанной земли.
- Э-эх, не земелька, а пуховая колыбелька! - радуясь добротной вскопке
своей, проговорил Мирон. - Да-а... скоро уж и мне земляную постельку
постелют!.. - произнес он в раздумье. - Пора, пора и мне под заступ -
зажился.
Невский остановил его.
- Полно, - сказал он ему, - да ты еще у меня повоюешь!
- Нет, уж отвоевал... где там!.. На Воспожинки шестьдесят и один
стукнуло... Сынов да внуков моих зови с собою, а я уж не воин!.. И то
сказать: с покойным родителем с твоим, с государем Ярославом Всеволодичем,
на Ригу и на Колыван ходил! До самого моря дошли. Еще немного - и Рига
наша! Тряслись они в ней, немцы, запершись... Но только что батюшко твой
согласился выкуп с них взять. А и не осудили мы его - год был тоже тяжкой:
мох ели, кору, лебеду в Новгородской-то области - кто что измыслит... А
серебро, и пушное рухло всякое, и всякое литье - ну, словом, все, что
вздумал князь, то и взяли с них. Оси горели у телег - до того мы всякой
всячины от них повезли!.. И мир взяли на всей воле нашей... Кажному так
своевать бы!.. Строительной был государь... А чтобы зря это ему крови
пролитие делать - это он недолюбливал...
Оказалось, что старик даже и Всеволода Большое Гнездо, деда Невского,
видывал и запомнил.
- Слыхать было, что воитель был тоже добрый дедушко твой, царство ему
небесное, Всеволод-то Юрьич. Да и государству строитель. Слава ходила об
нем. Словутной был государь, словутной!..
Невский расспрашивал его, каков был собой Всеволод Юрьич.
Мирон задумался, словно бы всматриваясь куда-то далеко-далеко.
- Проезжал Он мимо нас на буртасцев... Ну... В трубы бьют. Войско...
Кони все... в ряд!.. И вот, самого как сейчас вижу: лицом тонок...
благолепен... нос тонкой... борода простая, невеличка... Волосы -
по-хрестьянски... Но... грозо-ок!
И это было почти все, что мог припомнить старик о великом деде
Ярославичей... Но и тем Александр был чрезвычайно доволен.
- А ну-ка, старина, - сказал Невский, вставая с завалинки, - дай-ка я
тебе копану грядку! Давай, давай!
И, пресекая все возраженья старика, он взял у него из рук заступ и
принялся копать.
Мирон Федорович стоял некоторое время в какой-то оторопи и словно бы
глазам своим не верил, что вот на его огороде, своей высокой рукой, одну
из грядок, где будет посажен обыкновенный деревенский овощ, вскапывает ему
сам Невской!.. Да нет уж! И молчать придется про то перед людьми! Совсем,
скажут, спятил старый Мирон: уж ему и князь Невской гряду на огороде
вскопал!
Несколько раз пытался старик молвить какое-то заветное слово, но все не
хватало духу.
Наконец сквозь слезы растроганности произнес, кивая головой:
- Да где же, в каком же раю небесном, цветы мне те добыть, чтобы теперь
на этой гряде посадить?..
Александр, не подымая головы, рассмеялся:
- Лучком, лучком меня угости с этой грядки о будущу весну, как
проезжать стану... Ну, и еще кое-чем, что от веку положено военным
людям...
Ярославич в кою пору управился со всеми оставшимися грядами, но зато от
непривычки натер себе мозоли.
- Отвык, отвык, - произнес он, разглядывая ладонь. - А ведь вот от меча
- никогда! А бывало, ведь от утренней зари пластаешь и до вечерней!..
Старик осмелел:
- Да ведь вот какое дело, Олександра Ярославич: на ладошки вперед
поплевать надо, - ты уж не огневись за такое грубое слово! Этак вот...
И старик, взяв заступ из рук Невского, показал, как полагается
обходиться с лопатой, чтобы не натирать мозолей.
- Ведь где тут причина? - продолжал Мирон. - А причина в том, что
черен-то лопатный - он ведь ходит в ладоне взад-вперед... ерзает... -
Старик улыбнулся и глянул на Александра: - Ну, а меч-то ведь, поди, в
твоей руке не заерзат?
Невский сквозь негромкий смешок, в тот же голос ответил ему:
- Да нет, кто отведал, те не жалуются!..
Александр со светлой лукавинкой в синих глазах глянул на стоявшую на
столе, поверх белой скатерти, большую деревянную чашку с золотыми
разводами, полную янтарным пахучим медом, среди которого, погрузясь в
него, обломки сотов торчали, словно бы крыги взломавшегося льда в ледоход.
И старик понял.
- Милава! - позвал он.
И тотчас же смуглая, полная и рослая красавица невестка - жена того
самого старшака Тимофея, по чьей спине утречком гулко прошлись вожжи, -
вступила в горницу походкой упругой и легкой, но от которой, однако,
позыбились чуть-чуть половицы крытого яркими половиками пола, когда она
остановилась перед свекром-батюшкой и перед его высоким гостем, ожидая
приказаний.
Трудно было не залюбоваться большухой. Благословенна земля, по которой
ступают такие матери! Добрых породят они, добрых и воскормят сынов!
Вспыхивая зарницей румянца на смуглых яблоках щек, с черной родинкой на
правой, покоя на них большущие ресницы, стояла Милава сама не своя, потупя
очи, и видно было по отрывистому вздрагиванию ее красивых больших рук,
смиренно приведенных ко грудям, как шибко бьет у нее сердце!..
По лицу Невского видно было, что князь хотя бы и не хотел, да
полюбовался-таки старшею невесткою. И от этого, гордый за сына, Мирон
Федорович обратился к невестке уже не таким строгим голосом, как вначале,
а куда ласковее и задушевнее.
- Милавушка! - сказал он. - А слазь-ка ты, доченька, в подпольице да
посмотри тамо: нету ли чего... на муськой полк?
Милана вскоре внесла на деревянном резном блюде глиняный, обливной, с
запотевшими стенками кувшинок и при нем одну серебряную стопку и одну
простую, зеленого толстого стекла. Помимо того, на подносе стояли миска
соленых рыжиков, блюдо с пластами медвежьего окорока и другое - с хлебом.
С поклоном поставя это все на стол перед князем, сидевшим в переднем углу,
под образами, она вышла.
Мирон Федорович бережненько и дополна налил зеленоватым домашним
серебряную чару и на блюде поднес ее с глубоким поклоном князю. Он стоял
так, доколе Невский не принял стопки.
Держа ее в руке, Александр молча повел глазами на другую - что зеленого
стекла. Старик не заупрямился.
- Ну, ино и я изопью стопку, твоим изволеньем, княже! - сказал он и
налил себе.
- Ну вот и добро! - сказал Невский.
Они выпили и тотчас же закусили кусочком хлеба с соленым рыжиком. Никто
не обеспокоил их за трапезой. Они неторопливо беседовали.
- Вот, Олександра Ярославич, - сказал Мирон, - слыхать было по народу,
что ты дале-еко в Татарах побывал в дальнем царстве... И якобы два года
там прожил?
- Полгода ехал туда. Полгода - обратно. Год прожил, - отвечал
Александр.
- Ой-ой!.. Нам даже и невдомек, что этакие дальние державы
существуют...
Александр помолчал.
- А что, Олександра Ярославич, - продолжал расспрашивать старик, -
правду ли говорят, что эти татары... сусликов жрут?
Невский улыбнулся:
- Правда.
Старик пришел в ужас.
- Это што же будет?.. - воскликнул он. - Микола милостивый!.. - Он
полуобернулся к темным образам. - И этакому народу покоряться пришлося?..
За грехи, видно, наказует господь!
Выпили по второй - закусили медвежатиной.
- А в какую же они веру веруют, эти татары? - спросил Мирон, когда
разговор возобновился.
- Во всех богов! - ответил Александр. - Старшая ханша у них - та
христианка... Приносят ее в церковь.
- Как?.. Ужели и церкви у поганых у них есть?..
Мирон Федорович долго не мог оправиться от изумления. Видно было, что
он хочет, но и не знает, как спросить князя о волнующем его предмете.
- Давай, давай... - ободряя его, сказал Невский.
- Ты вот говоришь, государь, что ходит-де и в церковь эта самая ихняя
царица, или как сказать... Так вот и подумалось мне худым моим умом, что
нельзя ли через это самое льготу какую-нибудь хрестьянам... А то ведь
чисто задавили пахаря: десятую часть от всего отдай на татарина! Как
дальше жить станем? А тут бы он, священник, ей бы, царице татарской,
укоризненное слово сказал бы: "Вот что, мол: и ты во Христа веруешь, и
они, русские, тоже во Христа веруют!.. Тогда дай же ты им льготу
каку-нибудь!.. Ведь ограбили, мол, уж дальше и некуда! Прямо как к жиле
припали - и сосут, и сосут!.. Уж на ногах народ не стоит!.. Ты, мол,
христианка, скажи своему-то мужу, царю!.."
Печально усмехнувшись, Невский растолковал старику, как смог, что
ничего, кроме вражды, эти живущие у татар греческие попы-еретики к
русскому народу не питают.
Мирон восскорбел:
- Прости, Олександра Ярославич, прости!.. Не во гнев буди сказано!.. От
худого разума молвил... но сердце кровью подплывает - смотреть на
православных... Тяжко живут, тяжко... Думаешь, чем бы помочь...
- Видишь ли, какое дело, старина, - как бы в раздумье произнес Невский.
- Вот мы с тобой тут думаем, что они там, в Каракоруме в своем, только о
нашем, о русском народе и помышляют. А они ведь, татары, сорок народов,
сорок царей под себя подмяли. Иные тамошние вельможи даже и не ведают: где
и какая такая Русская Земля... И откуда она, от каких мест и по каких
мест...
Старик вдруг побагровел, глаза его налились кровью, борода затряслась.
Расплескивая, он поставил стопку на стол. Оборотясь лицом ко князю,
протянул перед собой большую, искореженную полувековой работой руку и,
потрясая ею, сказал:
- А ты им вот что скажи, Олександра Ярославич, поганцам таким: "Наша,
мол, Русская Земля - по тех мест, куда плуг ходил да соха, куда топор
ходил да коса... по тех, мол, пор и Русская Земля!.."
Говорили и о семейном. Старик расчувствовался и позволил себе слегка
даже похвастаться домашними:
- Да-а... троих своих дочек из-под крыла в чужие люди выпустил - и не
слыхать от сватов жалобы на нашу кровь! А и я двоих чужих дочек под свое
крыло принял - и мы со старухой, с Дарьюшкой, тоже на чужое воспитаньице
не жалуемся!.. Одное-то невестушку видал, государь, - Милану.
- А как другую зовут у тебя? - полюбопытствовал Невский.
- Другую невестоньку зовут у нас Анастасея. А мирски опять же -
Светлана, - пояснил Мирон Федорович. - Вот погости у нас - покажем и
эту... Авось не охаешь... Правда, не без норова бабочка, - прибавил
батюшко-свекор и даже слегка поскреб бороду и поморщился. - Милава - та
поспокойнее.
- Да-а, - сказал Александр, - норов, видно, у нее одинакий с Тимофеем.
- Вот-вот, - обрадованно подтвердил Мирон.
- Норов у Тимофея твоего смиреннее некуда, - продолжал Невский. - Сам с
бородой, с усами, у самого детишки, - ты его бьешь, а он: "Тятя, прости!"
Нынче не каждый сын такое стерпит.
У Мирона как бы и речь отнялась! Опомнясь, он с возмущением отверг то,
что он бил Тимофея:
- Что ты, что ты, Олександра Ярославич?.. Что ты, свет-государь мой?..
Мыслимое ли такое дело - бить?! Да у нас и в побыте этого нету в
семействе!.. Ведь мало ли какое поврежденье можно сделать... В запале
ежели по уху ударишь, то и навек глухой!.. Но что действительно я его,
Тимофея, малость поучил, отцовски, - от того не отрекаюсь!.. А и поделом,
Олександра Ярославич, а и поделом!.. Тем семья стоит!..
Александр с большим усилием удержался от улыбки и пожелал узнать, в чем
это провинился старшой.
- Нет уж, Олександра Ярославич, будь до меня доброй: пускай уж лучше не
скажу я твоей светлости!
- Я с тебя воли не снимаю. Бывают художества, что лучше никому чужому и
не знать.
- Господи боже милостивый! - воскликнул старик. - Да разве от тебя што
может быть в добром семействе тайное? Ты же и над отцами отец!.. Ради
бога, не подумай, что в татьбе попался али в другом в каком нехорошем...
Однако все же стыдно сказать в княжеское ухо...
Тут Мирон Федорович, понизя голос, прикрыв рот ладонью, шепнул князю:
- От жены от своей да на сторону стал посматривать!..
Сказав это, грозный старик отшатнулся и глянул на князя, как бы желая
увидеть, сколь потрясен будет князь эгакими бесчинствами Тимофея.
По-видимому, ему показалось, что вид у Александра Ярославича
довольно-таки суровый.
Тогда, несколько успокоенный, что стыдное признанье какникак сделано,
Мирон Федорович продолжал:
- Да ведь мыслимо ли такое дело в крестьянском семействе? Да ведь он же
у меня старшак. На него весь добыток свой оставлю. Он у меня как все равно
верея у ворот!.. На нем все держится!..
И старик гневно засверкал очами.
День начался осмотром льняного обихода у Мирона Федоровича. Сперва
Александру казалось, что займет это часдругой, не больше, а потому, когда
Андрей-дворский утром пришел из стана получить приказанья, то ему было
сказано держать коней под седлом. Но вот уже и солнце стало близко обеда,
и лошади истомились под седлом, а и конца-краю не видать было
льноводческим премудростям, которые сыпались на голову князя. А старик
Мирон еще только вхо
...Закладка в соц.сетях
