Жанр: История
Ратоборцы
...реньев. И всякий
раз старик от его ответов все более и более веселел.
- А еще и вредные растут травы, ядовитые! - воскликнул в заключение
Настасьин. - У-у! Ребятишки думают, это пучки, сорвут - и в рот. А это
сикавка, свистуля! От нее помереть можно! И помирают!
Тут он живо описал доктору Абрагаму ядовитое растение пестрый
болиголов. Старик не мог скрыть ужаса на своем лице.
- О-о! - воскликнул он, обращаясь к Невскому. - Вот, государь, этим как
раз растением, о котором в такой простоте говорит этот мальчик, отравлен
был некогда в Афинах величайший мудрец древности...
- Сократ? - произнес Невский.
- Да, государь...
Наступило молчание. Оно длилось несколько мгновений. Затем Абрагам
снова пришел в необычайное оживление и воскликнул:
- Этот чудесный отрок - поистине дар небес для меня, государь! О, если
бы только... Но я не смею, государь...
- Что? Говори, доктор Абрагам.
- У меня была давняя мечта - узнать, какие целебные травы известны
русским простолюдинам. Ведь вот даже знаменитый Гален пишет, что он многие
травы и коренья узнал от старых женщин из простого народа... Когда бы ты
соизволил, государь...
Старик не договорил и посмотрел на Гриньку. Невский догадался о его
желании. Тут они перешли с доктором на немецкую речь. Настасьин с тревогой
и любопытством вслушивался. Понимал, понимал он, что это говорят о нем!
А если бы ему понятен был язык, на котором беседовали сейчас князь и
лекарь, то он бы узнал, что старик выпрашивает его, Гриньку, к себе в
ученики и что Невский согласен.
- Григорий, - обратился к Настасьину Александр, - вот доктор Абрагам
просит тебя в помощники. Будешь помогать ему в травах. А потом сам станешь
врачом. Согласен?..
Гринька от неожиданности растерялся.
- Я с тобой хочу!.. - "казал мальчуган, и слезы показались у него на
глазах.
Невский поспешил утешить его:
- Полно, глупый! Ведь доктор Абрагам при мне, ну, стало быть, и ты
будешь при мне!.. Ладно. Ступай, спи. Утре нам путь предстоит дальний!..
Тысячеверстный длительный путь между Владимиром на Клязьме и Новгородом
Великим совершали в ту пору частью по рекам Тверце и Мете, а частью
конями. И немало на том пути приходилось привалов, дневок, ночевок!..
...Черная осенняя ночь. Темный, дремучий бор - бор, от веку не
хоженный, не ломанный. Разве что хозяином лесным кое-где ломанный -
медведем. В таком бору, если и днем из него глянуть в небо, то как из
сырого колодца, глубокого.
Огромный костер, из двух цельных, от комля до вершины, громадных
выворотней, пластает, гудет на большой поляне. В такой костер и
подбрасывать не надо: на всю ночь! На этаком бы кострище быков только
жарить, на вертеле, великану какому-нибудь - Болоту Волотовичу или же
Святогору-богатырю. Да и жарят баранов, хотя и не великаны, зато целая
дружина расселася - до сотни воинов - по окружию, поодаль костра.
Видно, как от сухого жара, идущего во все стороны от костра,
отскакивают с треском большие пластины розовой кожицы на стволах сосен.
Хвоя одного бока пожелтела и посохла...
С багровыми от жара лицами, воины - и бородатые и безусые - то и дело
блаженно покрякивают, стонут и тянут ладони к костру. Другие же
оборотились к бушующему пламени спиною, задрали рубахи по самый затылок и
калят могучие голые спины, красные как кумач.
Время от времени то одному, то другому из богатырей становится все ж
таки невтерпеж, и тогда, испустив некий блаженный рев, как бывает, когда
парни купаются, обожженный исчезает во тьме бора, где сырой мрак и
прохлада обдают его и врачуют ему спину.
Сверкают, сложенные позади каждого, кольчужные рубахи, островерхие
шлемы - чечаки, мечи и сабли: не любит Александр Ярославич давать
поблажки. "Ты - дружинник, помни это. Не ополченец, не ратник, - говаривал
он. - Доспех, оружие тебе не для того даны, чтобы ты их на возы поклал да
в обозе волочил за собою, а всегда имей при себе..."
От кострища в сторону отгребена малиновая россыпь пышущих жаром
угольев. Над нею, на стальных вертелах, жарятся целиком два барашка,
сочась и румянея.
Тут же, в трех изрядных котлах, что подвешены железными крюками на
треногах, клокочет ключом жидкая просяная кашица - кулеш.
У одного из воинов, который слишком близко придвинулся к костру, да и
задремал, упершись подбородком о могучие кулаки, сложенные на коленях,
вмиг посохла и принялась закручиваться колечком борода.
Его толкнул в плечо товарищ:
- Михаиле! Мишук, очнись! Бороду сгубил...
И все подхватили, и зашумели, и захохотали:
- Сгубил... Сгубил... Ну, теперь баба не примет тебя, скажет: "Это не
мой мужик, а безбородая какая-то некресть!.." И впрямь загубил бороду...
будь ты неладен...
Так, соболезнуя и подхохатывая не по-злому, перемелькали перед беднягой
едва ли не все соратники его: и Еска Лисица, и Олиско Звездочет, и Жила
Иван, и Федец Малой, и Дмитрок Зеленый, и Савица Обломай, и Позвизд, и
Милонег, и Боян Федотыч, и даже - Карл какой-то, хотя заведомый рязанец.
Здесь и греческие - "крещеные", насильно внедряемые в народ - и древние,
языческие, "мирские" имена мешались с какими только ни пришлось прозвищами
и с начавшими уже слагаться фамилиями.
- Ведь экую в самом деле красу муськую потратил!.. Бить тебя мало,
полоротый! - с горьким прискорбием, без всякой насмешки, проговорил старый
благообразный воин.
А падпаливший бороду, ражий большеглазый мужик, словно бы и впрямь
чувствовал себя перед всеми виноватым за погубление некоей общественной
собственности; улыбаясь и помаргивая, объяснял он чуть не каждому, кто
приседал перед ним и засматривал ему в лицо:
- Да как-то сам не знаю... замечтал... домачних своих воспомнил!..
А его не переставали поддразнивать:
- Эх, Миша, Миша!.. "Домачних"! Жинка твоя не посмотрит, кого ты там
"воспомнил", а бороду, скажет, изнахратил - быть тебе в вине: и остатки
выдерет!.. Ты в Новгород теперь не возвращайся!
Сотник Таврило Олексич опасливо оглянулся в дальний угол поляны, где
виднелся островерхий белого войлока шатер, крытый алым шелком, с кистями,
и рядом с ним - другой, поменьше и попроще первого.
- Лешаки, - сказал он, - князя ржаньем своим разбудите!..
Все стихли. Немного погодя дружина разбилась вся по кружкам, и в
котором пошли негромкие разговоры промеж собою о том да о сем, а в котором
- тут и народу прилегло побольше - загудел неторопливый говор
сказочника-повествователя.
Сказка, Сказка!.. Да скорее без хлеба уж как-нибудь пробьется русский
человек, а отыми у него Сказку - и затоскует, и свет ему станет не мил, и
засмотрит на сторону! Да ведь и как ее не любить - Сказку? Пускай хоть
ноги у тебя в колодках, и в пбрубе сидишь в земляном, к стене на цепь
прикован, и заутра на правеж тебе, на дыбу, под палача, а коли не один ты
в темнице и есть во тьме той кромешной рядом с тобою умудренные Сказкою
уста, то, излетев из уст этих, расширит она могучие крылья свои, и
подхватит тебя на них - держись только, - и проломит крылами сырые,
грузные своды, даже и стражу не разбудив, - вынесет тебя на простор!..
И вот уж - под небесами ты голубыми, и плывет глубоко под тобою все
Светорусье - и города, и леса, и горы, и моря, и озера, и реки, и речушки
родные, и монастыри, - и вот уже Индия наплывает богатая, и камень
Алатырь, и светлый город Иерусалим!..
Ковш тебе подадут в тюрьме - напиться - берестяной, - а ты в него -
ныр! - всплеснул, да и нет тебя! Только тебя и видели!.. А разве ж не
бывало таких людей? Конечно, в старые годы!.. Только черную книгу достань!
По ней выучишься!..
Уголек никудышный нашарил в тюрьме али известки кусок, и ты им возьми
да и начерти на полу ладью невелику, с парусом, - как сумеешь - и прямо
садись на нее, - только веруй, не сомневайся! - и Сказка домнет в паруса
твои, - и пуще ветра, кораблям вожделенного, дыхание то, и рванется ладья,
и стены расступятся - плыви!..
Тюремщик рогожку бросил никудышную под склизкий от грязи порожек, а ты
ей не побрезгуй, рогожкой, - только: "Сказка! Сказка!" - взмолись шепотком
пожарче - и услышит! Ведь это ж не рогожку, дураки, бросили, а ковер
самолетный: отвел им очи господь, твоего ради спасенья!.. Теперь садись
только на него поскорее, не мешкая, покудова не вошли, - да заветное
словечко шепнуть не забудь, которое Сказка тебе шепнула, - и полетел,
полетел... держись покрепче за ворсу ковра, держись, а то ветром так и
сдирает!..
Очередная сказка пришла к концу, и наступило молчанье.
- Да-а... - произнес, поскребя лукаво в затылке, молодой дружинник, - и
чего-чего только не наслышишь в этих сказках! Вот уж и о двух головах!..
А?..
И тогда тот, кто рассказывал, многозначительно произнес:
- В старые времена еще и не то бывало!
А другой молодой воин, как бы пылая душой за сказку и готовый чуть не в
драку с тем, кто усомнился, громко и заносчиво произнес:
- А что такого, что о двух головах?.. Да у нас вот в Барышове телок с
двумя головами был же!..
Слова его были встречены сочувственно.
Он ободрился:
- И, может бы, корова выросла бы о двух головах, да только что поп
велел его утопить!..
И тут пошло!
- То еще не диво! - вскричал один. - Вот у нас под Смоленском панья
одна, или, просто сказать, боярыня, принесла ребенка. И при нем все зубы.
Да это еще что, - младенец сам себе имя провещал: "Назовите, говорит, меня
Иваном!.." Дак поп его чуть в купель не выронил!..
- То к войне!..
- А у нас в Медвежьем бабка раны сшивает! Князь хотел ее к себе взять -
не поехала: "Где, говорит, родилась, тут и умру!"
- А под Тверью у нас два года земля горела. Аж вся рыба в воде дымом
пропахла!
- А у нас осенесь буря сделалась на Волге. И одного хрестьянина, и с
телегой и с конем вместе, перенесло через Волгу... Ну, телега с лошадью
потом нашлися, на сосну их закинуло... А человек - без вести!
- Все может быть, все может быть!..
- Эх, робята, - произнес один из воинов мечтательно, лежа на спине
поверх разостланной епанчи и глядя в черное, как котел, небо, - хотел бы я
в тех землях пожить, где темьян-ладан родится... в этом самом Ерусалиме!..
Про Ерусалим у нас рассказывал один богомол, странник: близко, дескать,
его, где обитал он в гостинице, тут же, говорит, возле стены, в пещерке,
пуп земной!..
Помолчали.
- Нам вот тоже поп рассказывал: на море-де, на Андреантическом, на
окияне, этот ладан-темьян прямо с неба падает.
- Ну, эко диво! - не сдался другой. - У нас вот на Кидекше, как раз на
Успеньев день, облако на луг упало, и сделался из его кисель!..
На этот раз молчанье было необыкновенно длительно. Кто-то вздохнул...
Кто-то проглотил слюнки.
- Все может быть, все может быть! - произнес в раздумье старый воин.
- Да-а... - вырвалось от всей души у другого.
- Почаще бы нам, крестьянам, да по всем бы по деревням такие облака
падали!..
- Ну, а что толку? - возразил кто-то с горькой насмешкой. - Все равно,
покуда наш брат хрестьянин ложку из-за голенища вынет, князья-бояре весь
кисель расхватают.
Послышался общий хохот.
- Это уж так!..
- Это истинно! Работному люду ничего не достанется!
И сам собою разговор свернулся на надвигающийся голод.
- Да-а! Еще урожай обмолотить не успели православные, а купцы уже по
восьми кун за одну кадь ржи берут! Как дальше жить будем?
Эти последние слова произнес дородный дружинник - светлобородый силач,
пышущий здоровьем. Несоответствие его внешности со словами о голоде
вызвало у некоторых невольную шутку:
- Гляди, Иван, как бы ты от голоду не отощал вовсе: уж и так одни кости
да кожа!
Воины засмеялись.
Однако дородный воин отнюдь не смутился этим и скоро заставил замолчать
насмешников.
- Правильно, - спокойно возразил он. - Я-то не жалуюсь: сыт-питанен.
Мы, дружинные, на княжеских хлебах живем, нам и горя мало! Ну, а старики
твои, Митрий, или там сестры, братья, суседи?! А?! Замолк, нечего тебе
сказать! А вот мне об этих днях из нашей деревни весть прислали: пишут,
что сильно голодают в нашей округе. Уж траву-лебеду стали к мучке-то
примешивать. Ребятишки пухнут от голоду. Старики мрут...
Его поддержали:
- Что говорить! Худо простому люду живется: и под боярами, и под
татарами! А хуже нет голода!
Разговор пошел горестный, тяжелый.
Говорили и о чуме, которая нет-нет да и наведывалась в Новгород:
- Харкнет человек кровью - и по третьему дню готов!..
- Княжеский доктор говорит: этот, дескать, мор черный, его из-за моря
привозят. Купцы.
- Да уж он знает, Аврам!.. Все, поди, черны книги прочел!.. Он многих в
народе вылечил.
- Добрый лекарь! А Только - голод да нищета, дак и лекарства - тщета!..
- Нет, в стары времена куда легче жили!.. Нынче богаты бедных поесть
хотят, ровно бы волки, живоядцы!..
После голода и чумы заговорили о татарах:
- Слышь ты, окаянны хочут всю молодежь с собой на войну погнать... Да
Олександр Ярославич, дай ему бог веку, он заступил: не дал!
- Авось и опять съездит - отмолит!
- Ох, Орда, ох, Орда немилостивая!.. Ханы эти да баскаки наскакивают!..
И все - господин на господине!..
- Ну и у них не все одинаки: всякого жита по лопате, есть и у них черна
кость, бела кость!..
- Побывал я, братцы, у ихнего хана, у Менгуя, и во дворце... ну, как
же? - когда Ярославича своего сопровождал... Ох, дворец, ох, дворец! Ум
меркнет!.. Не хочется и вон идти!..
- На нашей же все на кровушке строено!
- Это точно!..
- Вот мне матерь моя, Пономаревой рукой, пишет: чегойто на ихнего
князя, на Пронского, осерчал багадур ихний, баскак этот самый. И вот
поехал со своими, с татарами, саморуком дани собирать с хрестьян. Ну вот,
матушка моя и пишет: все наше рухло пограбили! "Теперь, говорит, нету
тебе, Саввушка, и наследия отцовского!.." Ну кто ж я теперь - всему
лишенец?.. Теперь уж и не вздумай отойти от князя!..
- Не горюй, - утешал его товарищ, - было бы жито, а то - прожито!..
А тем временем тот, кто побывал с Невским у великого хана, вел свой
неторопливый рассказ о татарах:
- Замков на анбарах они действительно не знают: воровство наказуют
люто. Ежели ты, к примеру, одного коня украл, то отдай девять...
- Ой-ой!..
- Так-то вот! А то просто голову рубают - и все... Но живут грязно.
Немыслимо! Им Чингиз-хан мыться запретил, одежу стирать запретил.
- Неужели бань нету? - почти в ужасе спросил кто-то.
Рассказчик рассмеялся:
- Да ежели кто у них начнет воду на себя плескать, обмываться, дак они
сейчас же ему голову отрубят: вода, говорят, она святая, не смей ее
грязнить!..
Раздался хохот.
- Есть же дурачья на белом свете!..
- Рубахи свои, и всю одежду, и чепаны дотоле носит, не сымая, покуда не
изветшает и само не свалится! И чего скупятся, не знаю: ведь когда мы с
Александром Ярославичем были у того ихнего царя, так ведь, кроме нас, на
поклон к ему три тыщи царей съехалось!
Раздался гул ужаса и изумленья.
- И вот ты с ними и поборись - с татарами!..
- А у нас-то, у русских, чего нету?! Оружия ли? Хлеба ли? Скота ли?..
Необъятная сила!.. Когда бы наши князья за одно сердце все стали, так этот
бы Менгуй-Батый хрипанул бы одного разу, да и пар из него вон!..
- Ну, какой там - за одно сердце! Друг друга губят!.. Вон родной дядя,
Святослав Всеволодич, под нашего-то подыскивается в Орде!..
- Нашему трудно!.. У прочих князей и понятия нет, чтобы помочь,
поддержать! Один Ярославич, один!..
- Какой там - помочь, поддержать! Другой князек приедет к нашему-то,
чело клонит перед ним, а ты стоишь, и у тебя сердце трепещет: а как да у
него нож в сапоге, за голенищем? Так глаза с него и не спущаешь!..
- Да и бояре наши - тоже господа пресветлые! - им бы только мамон свой
набить да всячески гортань свой услаждают!.. Об отечестве мало кто
думает!..
В те разговоры - об Орде, о князьях и боярах - вструился рядом текущий
разговор о божественном. Кто-то чинно и книжно повествовал о чудесах
святителя Николая, епископа Мирр Ликийских. Рассказ подходил к концу. И
надо же было напоследок этак промолвиться!..
- Ну и вот, стало быть, говорит ему Никола-угодник, пленнику этому,
греку... ну, понятно, на своем языке, по-гречески...
- Полно! Не говори несусветицу! - закричал вдруг один из слушателей. -
Про святого рассказываешь - про Миколуугодника! - и как же это он у тебя
не по-русски заговорил?.. Да святые, они все русского народу были! А как
же?..
И возмутившийся слушатель обвел ярым оком всех окружающих и, доказуя,
начал считать, пригибая пальцы:
- Петро-апостол. Ну? Иван-богословец! Ну? - Он торжествующе посмотрел
на всех.
Дружинника, что вел рассказ про святителя Николая, затюкали.
Но он, выжидая свой миг, молчал и хитро улыбался. А когда наступил миг
молчанья, он спросил у своего противника, заранее торжествуя победу:
- Ну, а Христос?
Но лучше бы ему не спрашивать. Возмутившийся ересями его, старый
дружинник повел руками, как бы всех призывая в свидетели:
- Нет, вы послушайте, послушайте, православные! У него уж и Христос
нерусской стал! А?.. Нет, что-то ты заговариваться начинаешь, парень!..
Слушать тебя и то грешно!..
Он поднялся с кошмы, на которой лежал, и, возмущенный, отошел к другому
кругу - к тому, где беседовали о татарщине, о князьях, о боярах.
Гринька Настасьин тоже среди воинов у костра. Думал ли он когда, что
доживет до такого счастья! Вот он сидит у костра, а рядом с ним, локоть к
локтю, совсем как простой человек, сидит русобородый богатырь - начальник
всей путевой дружины Невского. И зовут этого витязя Таврило Олексич! Да
ведь это он самый, что в битве на Неве богатырствовал и навеки себя
прославил в народе. О нем и сам Александр Ярославич рассказывал Гриньке.
Олексич и Гринька дружат. Богатырь сделал ему деревянный меч, как
настоящий!..
- Ничего, Григорий, - сказал ему Олексич, - пока деревянный; вырастешь
- так настоящим пластать будешь... Может, и на татарах свой меч испытать
придется!..
...Воинам поспел ужин. Все принялись сперва за горячий кулеш, а потом
за баранину.
Таврило Олексич положил на большую лепешку, как на блюдо, сочно-румяный
большой кусок жаркого и подал Гриньке.
- Кушай, кушай, отрок! - ласково сказал он, погладив его по голове. -
Уж больно ты худ, набирайся сил, кушай!..
Сам он тоже взял добрый кус барашка, сел рядом с Гринькой под сосну и
принялся есть.
- Ешь! - еще раз сказал он мальчику. - Хочешь воином быть добрым - ешь
побольше! От еды сила! - наставительно пояснил он и ласково подмигнул
Гриньке.
Увидав своего витязя-друга в таком светлом расположении духа, Гринька
вполголоса сказал ему:
- Дяденька Таврило, а потом расскажи мне про Невску битву.
Олексич хмыкнул и усмехнулся:
- Да ведь уж который раз я тебе про нее рассказывал. Поди уж, затвердил
все наизусть. Ну ладно, отужинаем - там видно будет...
Такой ответ означал согласие. Сердце Гриньки трепетало от радостного
ожидания, хотя и впрямь уже который раз носился он мысленным взором над
Невским побоищем, слушая рассказы своего друга.
Едва только задружил Гринька Настасьин с Гаврилой Олексичем и едва
узнал от людей, что это тот самый Олексич, так покою не стало витязю от
настойчивых просьб мальчика: расскажи да расскажи, как били шведских
рыцарей на Неве.
Сперва богатырь больше отшучивался. И все-то выходило у него до
чрезвычайности просто, будто и рассказывать не о чем.
- А что ж тут такого? - добродушно отвечал он Гриньке. - Знамо, что
побили их крепко. Уложили их там, на болоте, немало, рыцарей этих. А и сам
ихний герцог Биргер насилу утек от Ярославича: живо коня заворотил! А
все-таки Александр Ярославич большую ему отметину положил копьем на лицо -
до веку не износить!
И, сказав это, Таврило Олексич вдруг ожесточился и суровым голосом
произнес:
- Да и как их было не бить? Пошто вы в чужую землю пришли кровь
человеческую проливать? Пошто у нас, у Новгорода Великого, водный путь
хотите отнять?! Зачем море закрываете? Задушить, стало быть, хотите!
Русский народ сам кровопролития не затевает, это уж нет! Ну, а если
незваны гости к нам ломятся - тут руке нашей от сохи до меча дотянуться
недолго! Я ратай [пахарь], я и ратник!
Он замолк. Но тут снова и снова Гринька в нетерпении принимается
теребить Олексича за рукав:
- Дядя Таврило, а расскажи, как ты на шведский корабль по доскам
въехал, ну расскажи!
- На коне взъехал. И што тут рассказывать!
Гринька не унимался:
- Нет, а как чуть королевича шведского не захватил?
- А вот же не захватил! - мрачновато ответствовал Олексич. Но тут,
видно, неудержимые поднялись в его памяти воспоминания, и, уступая им,
неразговорчивый богатырь рассмеялся и добавил: - Худоногий он был у них,
королевич-то. Вроде как расслабленный. Привезли они его с собой из-за моря
нарочно: на новгородский престол сажать. Ишь ты ведь! - воскликнул в
негодовании Олексич, как будто все это сейчас происходило, а не десять лет
тому назад. Рассказ его продолжался: - Ну, пришли мы, сам знаешь, на реку
Неву, устье Ижоры, речка такая впала в Неву. Ино там они и вылезли, шведы,
из кораблей на сушу. Видимо их невидимо! Девять тысяч кованой рати. Девять
тысяч!.. - повторил Олексич, потрясая рукой. - Ну, а нас-то всех вместе и
с ладожанами и карелой - и до тысячи не дотягивало! Ну, да ведь где же
Александру Ярославичу было воинов собирать! Кто с ним был, с теми и
ударил... Грянули мы на них внезапно. Они думали: мы рекой Волховом
поплывем, а мы прямиком через леса, через болота - прямо на устье Ижоры.
Возов с собой не брали. Александр Ярославич нам даже и щитов не велел с
собою брать: "Меч верней щита!"
Подошли мы к их стану, солнышко взошло уж высоко. Ну, вот этак... -
Олексич показал рукою. - Словом, бойцу с коня копьем достать... Но уж все
ихнее войско на ногах, гудит!.. Трубы поют, сурны, в медные тарелки бьют,
в бубны великие колотят! Мы смотрим. А из бору еще не выходим... Но вот
Александр Ярославич расставил нас всех - и дружину свою, и полк весь: кому
откуда ударить. Сам он на белом коне боевом... Вот, вижу, поднял он меч
свой... Слышу, крикнул: "Вздымайте знамя!" - и враз опускает меч: "Вперед,
зз отечество!" Ну, тут уж и ринулись мы все из темного бору! Бурей!
Олексич зажмурился: должно быть, так, с закрытыми глазами, еще
явственнее подымались в его душе образы великой битвы, еще слышнее
становились ратные крики, ржание коней, шум и звон давно минувшей сечи...
Гринька слушал, не смея дыхание перевести, боясь пошевелиться. И только
тогда, когда нестерпимо длинным показалось ему молчание друга, мальчуган
охрипшим от волнения голосом спросил:
- А отчего у них трубы трубили?
- А! Трубы-то? - отвечал, как очнувшись, Таврило Олексич. - А это,
видишь ли, паренек, как раз королевич ихний на берегу обход войску делал.
Сановники с ним, свита, сам герцог. Рыцари вокруг него - как за стальной
стеной идет! А мне с коня-то все видать как на ладони... И со мной
молодцов немало новгородских. Дружина добрая подобралась! Молодцы - не
выдавцы! Все мы из одной братчины были - кожевники, чеботари! Костя
Луготинич, Юрага, Намест, Гнездило... Как железным утюгом раскаленным в
сугроб, так и мы в гущу в самую этих шведов вломились. Даром что кованая
рать зовутся, в панцири закованы с головы до ног; и шеломы-то у них не
людские, а как ведерко глухое, железное на голове, а против рта решетка.
Поди-ка дойми такого! А ничего, секира прорубит! Ломим прямо на
королевича... Тут дворяне его переполошились, хотят на руки его вскинуть -
да и на корабль. А он им не дается: зазорно ему. Однако испугался...
Герцога, видать, нету уже при нем. Вот уж он, герцог, на вороном коне
мчится наперерез Ярославичу. Тоже в панцире весь. Только решетка на лице
откинута, усы, как рога, в стороны топорщатся... Нет-нет да и осадит коня,
да и зычно этак крикнет по-своему, по-латынски, воинам своим... И те
заорут ему вослед... Опамятовались: бьются крепко.
Но, однако, одолеваем мы их, ломим. Грудим их к воде, к воде! Нам
Ярославича нашего отовсюду видать: островерхий шлем золоченый на нем
сверкает на солнце, кольчуга, красный плащ на ветру реет, меч, как молния,
блистает, разит! Вот видим: привстал наш богатырь на стременах, вздынул
руками меч свой, опустил - и валится шведский рыцарь под конское копыто! А
Ярославич наш уж на другого всадника наринул, глядишь - и этому смерть!..
Бьется. Сечет мечом нещадно. Конем топчет. Но всю как есть битву своим
орлиным оком облетает. Видит все. И знаем: каждого из нас видит. Злой
смертью погибнуть не даст: видит, кому уж тесно станет от врагов,
одолевают, - туда и бросит помощь. Правит боем! Голос у него, знаешь сам,
как серебряная труба боевая! Ведь стон кругом стоит, гул; щиты - в щепки,
шлемы - вдребезги; обе рати орут; раненых коней ржание; трубы трубят,
бубны бьют... А князь наш кинет свой клич боевой - и мы его везде
слышим!.. Мимо нас, новгородцев, промчится и во весь свой голос: "За
господина Великий Новгород! За святую Софию!"... И мы ему отзовемся. И
того пуще ломим!..
На кораблях у шведов, на ладьях, на лодках невесть что началось!
Заторопились, паруса поднимают. А ветра нету: не море ведь! Вздуется пузом
парус, да тут же и опадет, заполощет... Крику, шуму, ругани! А толку нет
никакого: отплыть не могут. Шестами в дно стали упираться, веслами гребут
- ни с места! Лодки перегрузили, те опрокинулись. Тонет народ, барахтается
в Неве: в панцире много ли поплаваешь!
Наш народ русский знаешь ведь какой: ему, когда распалится в битве, что
огонь, что вода! Миша был такой, тоже новгородец... Ну, этот из боярских
детей, с ним дружина своя пришла... И богатырь был, богатырь... Нынче уж
такого редко встретишь! Так вот этот Миша с дружиной прямо в Неву кинулся,
где бродом по грудь, где вплавь, и давай топором корабли и ладьи рубить.
Три корабля утопил. Сильно похвалил его Александр Ярославич!
...Дальше вскользь упомянул Таврило Олексич, как увидал он - волокут
под руки шведского королевича по сходне на корабль - и ринулся на коне
вслед за ним. Но опоздал: шведы успели втащить королевича, а когда Олексич
въезжал На сходни, враги
...Закладка в соц.сетях
