Жанр: История
Ратоборцы
...енцев. Немногие лишь влачили
за собою жалкий скарб свой, прочие шли безо всего, унося лишь детей своих,
бежали от нашествия иноплеменных, будто от трясения земного, от глада и
моровой язвы.
Скорбный и сумный внимал князь стону земли.
- Княже, - кричали ему, - отчаялися житья! И жизнь нашу всю разоряют и
живот губят! И хлеб во уста не идет от страха! Не стало у нас ни детей, ни
жизни, ни живота! Босы и беспокровны! Некому землю делать, некому сеять и
жать - и угры губят, и ляхы, и немцы, и прочие рымляны! Много зла ратные
творят! Проняли нас уже и до печени. Оборони, княже!..
- То все спросится с них! - отвечал князь.
У придорожного большого креста, пропуская войско мимо себя, стояла
толпа русских беженцев. Древняя русинка - старуха, в белом суконном
сердаке, с головою, повитой холщовой завойкой, стояла впереди прочих,
поддерживаемая под правую руку девушкой, быть может внучкой; из левой же
трясущейся ладони она сделала щиток над глазами и жадно всматривалась в
лица конников.
- Доню! [звательный падеж от доня - дочь (древнерусск.)] - в нетерпении
говорила она девушке. - Да скажите мне: хочь який он? А коли вже проехав?
- Да нет, бабусю! - тряхнув головою с большими, уложенными венцом
косами, ответила девушка. - Увидемо!.. Ото уже!..
Но уже старуха и сама увидала князя. Еще ближе подступила она к дороге
- забыла старая и лета свои, пригнетавшие к земле, и недуги и отстранила
поддерживавшую ее руку.
Проезжая мимо старой русинки, Даниил замедлил коня и наклонил голову.
- Господь милосердный! - вглядевшись в лицо его и всплеснув руками,
произнесла старуха. - Яко великого Романа жива видемо!..
Венгерский полководец решил: по взятии Ярослава, мадьярская армия
двинется не на Галич, как прежде, а на Холм и оттуда на
Владимир-Волынский. Поляки Болеслава не хотели идти на "Хелм", Ольгович
тоже. Однако прославленный полководец двух королей венгерских - и Андрея и
Бэлы - Фильний не внял тому. Барон знал: первее всего на Волыни, которая
была Даниилу не только отчина, но и дедина, черпает галицкий князь
неиссякаемую силу сопротивленья. Оттуда всякий раз во время нашествий,
когда вторгшиеся принимались уже творить, дележ Червонной Руси, вырывался
он с дружиной внезапным прыжком, подобно барсу, и наносил тяжкие удары,
заставляя поспешно бросать награбленное.
Согнав на земляные работы уцелевшее окрестное население, венгры возвели
вокруг Ярослава осадный вал, укрепленный плетнем, надвинули огромные -
вровень с башнями города - на колесах туры [осадные башни]; поставили
камнеметы, что на полтора перестрела могли метать камень, которого и
четырем сильнейшим мужам было не поднять; укрыли до времени стеноломы -
тараны, стрелометы и огнеметы, метавшие с пылающей нефтью глиняные горшки
и стрелы, обмотанные горящей паклей, - и теперь ждали только, когда зык
трубы и рука полководца ринут их, разъяренных и алчущих добычи, на штурм
города.
Город изнемогал.
Воевода Олекса Орешек - в битвах молод, а в думе стар - укреплял дух
ратных и горожан.
- Князь придет, Данило Романович не оставит! - говорил он, однако все
чаще и чаще подолгу простаивал на высокой угловой башне, всматриваясь в
знойное марево.
Нехотя ворочали крыльями на взлысинах рудо-желтых бугров,
располосованных оврагами, поросших дубом, и ореховым подлеском, и редкой
красной сосной, немногие уцелевшие ветряки. Они поставлены были на
высоченных бревенчатых клетках. И казалось, будто уцелевшие после великого
побоища исполины, взгромоздившись на ходули, чтобы увидать один другого,
взмахивают утрудившимися в битве руками, сзывая друг друга.
Под самым шатром этих ветряков зоркий глаз воеводы видел: червонело и
мреяло нечто, и нет-нет да и взблескивало, как стеклышко; а ему было
ведомо, что это трепещет по ветру красная епанча беспечного венгра и
сверкает оружие мадьярских дозоров, посаженных Фильнием, и что
какой-нибудь Гейза, Стефан, Альмош, Петр или Бенедикт тоже всматривается
оттуда из-под руки глазом, изострившимся в мадьярской безбрежной пуште, в
поросшую кое-где чернолесьем холмовину.
Белели на солнце редко разбросанные в зелени плодовых садов
лукаво-радушные хатки, точно молодицы в белых оплечьях, остерегающие
баштаны.
Соломенными да очеретовыми снопками были перекрыты они, а только так
перекрыты, что потверже иной черепицы. Так что и огню только разве
лизнуть!
Однако пустынны были плетневые чистые дворики. И не гоготал гусак, не
квоктала квочка и не терся добрый десятипудовый хряк о плетень.
И не лелеяла под вишнею сына в колыске юная мать в щедрых монистах, в
коралликах, в неизреченно расшитом бруслике и оплечьях, в голубой сукне и
яркой плахте: угры пришли!..
Шестнадцатого августа, "серпня", венгерский полководец приказал
устроить под стенами осажденного города турнир и великое конное ристанье,
дабы дивились русские мадьяр несметному множеству, и всадникам их, и
прочим иноплеменным рыцарям, и трепетно-кровным иноходцам мадьярским.
Пречудную и страшную венгры сотворили боевую игру. И Ростислав-князь
сразился тогда с некиим мадьярином Воршем.
Жители нагорной страны Перемышльской - те, которых пригнали венгры на
земляную работу, а и те, коих понудил в полк свой Ростислав, - стояли на
холме, поодаль, и смотрели.
- Ой, да смотрите вы, смотрите, что угры-те творять, проклятущий! -
говорила одна из женщин.
Другая присунулась к ней, когда пажи Ростислава завязывали уже
последние ремешки на доспехах князя, и спросила:
- А тот - чей?
- Ох, да наш! - отвечала соседка. - Не здешний только, Черниговский! Да
вот спутался с ними! А еще и сыновец князю нашему, сестрич!.. И уж и
честил же его старик-то боярин, что от Даниила приехал!
И она рассказала о посольстве.
- Что диется! Что диется! - хмуро покачивая головой, говорила другая.
Герольд протрубил - и всадники, изготовя к бою копья с тупыми концами,
ринулись друг против друга.
- А, штоб тебе голову сломить! - успела молвить вслед Ростиславу от
всего сердца вторая из женщин.
Всадники сшиблись - треск и грохот металла раздался над полем. Конь под
Ростиславом упал. Сам он вылетел из седла. Герольд, судьи, пажи и
оруженосцы кинулись к нему.
На холме же, где стояли русские, какой-то хмурый перемышлянин в серой
грубой ватоле проговорил:
- Упав, як довгий!
Ростислава перенесли в шатер. Врач-костоправ осмотрел и вправил
вывихнутое левое плечо, и Ольгович как ни в чем не бывало опять появился
среди венгров.
- Не ставлю же сие ни во что! - посмеиваясь, говорил он. - А с Воршем
еще сразимся! - И, потрясая сильной смуглой рукой, добавил: - Если бы знал
я, где Данило, поехал бы на него и с десятью воинами!
Среди ратников его шел говор:
- Нет, не на добро ему случилось это знаменье!
Ночью боярин Кирило нашел своего князя среди военного стана, уже на
пути к Ярославу. Он доложил Даниилу Романовичу все происшедшее. Услыша
требование венгерского полководца - золотом купить мир, князь усмехнулся и
молвил:
- Что же он - Аларихом, военачальником готским, мнит себя? Ты все
правильно и верно отмолвил ему. Ступай отдохни.
Кирило, не внимая последнему слову князя, заговорил было о распорядке
войска на завтра. Даниил тотчас прервал его.
- То сделано все, - сказал он. - Не измождай себя! Храброго скоро
добудем, а умного и задорого не купишь!
Князь ласково выпроводил его из шатра.
Набросив темный походный плащ, Даниил покинул шатер и пошел вдоль
ратного стана. Надо было проверить стражу и распорядок.
Темная, теплая, благоухающая и звездная ночь объяла князя. Тишина
стояла вокруг. Лишь откуда-то из недалека - должно быть, из беженского
табора - доносилась девическая песня. Укоряя ладу своего, что медлит он,
медлит - и неведомо где, вся истомясь, истосковавшись по нем, звала его
девушка; быть может, страшна лежит перед ним дорога - через топи, через
реки и дебри, - так пускай же он знает:
Гатила гати дорогими шаты,
Мостила мосты жуковинами,
Садила сады все винограды,
Вберала лесы паволоками,
Сеяла поле дробное жемчюгов...
Боль стиснула князю сердце. Вспомнилась Анна - как благословляла и
вооружала его, и плакала, и молчала...
...Пал на рассвете туман - не видать стало и конец копья! А когда
сделался туман как редкая кисея и пробрызнуло солнце, то река оставалась
уже позади: Даниил бродом перевел войско на ту сторону Сана.
Быть грому великому!..
Утром семнадцатого августа, в канун Фрола и Лавра, Даниил во главе
своих волынян и карпаторусов ударил на поляков и Ростислава.
Первым же натиском, первым полком, успевшим выстроиться, надо было
ошарашить врага, чтобы дать исполниться всему остальному войску.
Русичи рвались в битву.
Пылало в сердцах их воздымающее слово князя.
- Земляне мои! - воззвал он. - Галичане, волынцы, щит Земли Русской,
станем крепко! Кто медлит на бой - страшливу душу имат. Воину же - или
победить, или пасть. А кому не умирать!
И карпаторусы его - из племени тех, что потрясают на правом плече
смертоносным железом, люди Рус - так именовала их Византия, - дружно
загремели щитами, и кликнули кликом страшным, и зазвенели секирами, и
собрались кругом князя.
Ярость душила их - ярость к врагу-осквернителю - и взывала к возмездию.
Русичи рвались в битву.
И немало способствовало тому то пречудное знаменье, что встретило
русские полки накануне: многое множество, без числа, надлетело орлов и
птиц разных, - будто облако великое, как никогда, нигде того не было! - и,
клубясь, играли птицы, и клегтали орлы, и плавали, ширяясь крылами,
колесом низвергались в воздухе, и сызнова подымались, и реяли и парили!
- А на добро нам то знаменье! - сказали тогда старцы и мужи
многоопытные.
С первым полком ударить захотел Андрей-дворский, однако не очень-то
соизволял Даниил. Он берег и любил Андрея. "Телом хил, а душою - Ахилл!" -
говаривал о нем князь. Самому же Андрею говорил, что, дескать, большой
начальник и воевода иной раз должен и замениться кем. Андрей же дворский
складом сух, ростом невысок, лицом смугл, с длинными, по обычаю, волосами,
с бородою малой и узкой, всегда бодр и подвижен, - Андрей ответствовал
шуткою:
- А я, худоумный, тако думаю, князь: большим воинам не подобает житье
сластолюбиво и спокойно!
Сумятица и смятенье поднялись в лагере Ростислава. В шлеме, но в одном
лишь плаще поверх сорочки, молотя половецкой плетью и по коню и по спинам
неохотно, вразвалку подымавшихся перемышлян, Ольгович носился вдоль и
поперек стана, грозя и ругаясь.
Горяне же и руснаки, едва только он минет, сызнова трудились и роптали.
Ропот нарастал.
- Пошто привел нас на Данила? Без нас думал - мы того не ведали! Не
хочем с мадьяры! Мирись, княже, с Данилом, а мы нейдем! - кричали
перемышляне.
Прискакал Фильний.
- Пастух нерадивый! - по-русски крикнул он зятю короля своего. - Собери
свое стадо! Что они без ряду стоят у тебя?
И ускакал.
А ратники Ростислава, потрясая копьями и топорами на длинных киях,
увлекая сопротивлявшихся, с шумом и рокотом, точно пруд, прорвавший
плотину, устремились навстречу воеводе - Андрею-дворскому. Иные из них
приостанавливались и, сняв белевшую на солнце сорочку, начинали
размахивать ею.
- Перебежники идут, перескоки! - кричали в отряде дворского.
Воевода препроводил их в тыл, на самый берег реки, в полк Василька,
князя Волынского, который уже успел устроить все свое войско на правом
крыле.
Васильке Романович принял перебежавших. Приказал посадить на коней.
- Нет, княже! - испугавшись этого, закричали перемышляне. - Мы пеши
бьемся!
И Василько, несмотря на самую жару ратного спеха, расхохотался,
откинувшись в седле. Русая, золотистая борода его сверкнула на солнце.
- А коли так, - молвил князь, - то как хочете бейтеся - абы крепко!
- Умереть пришли! - грянули перемышляне. - А кто не пойдет, дай его нам
- мы его сами забьем!
Даниил поставил их под начальство Дедивы.
Яростный натиск трех конных сотен Андрея смял беспечно стоявшую сторожу
поляков и опрокинул ее.
- Войско!.. Войско!.. Рус!.. - прокатился многократный сплошной крик в
польском лагере. - До зброи!
И затрубили тронбы, забили бенбны! А тем временем на ослепительно
сиявшем белизною речном песке и на просторах очищенного от врагов
холмистого луга князь Данило и князь Василько устроили и дружину и войско
- всадников, стрелков и пехоту.
Реяли хоругви, звенели трубы.
Даниил стоял на холме. Конь под ним - белый, аравийский - был диву
подобен. Седло - золоченное сквозь огонь.
Привставая на стременах, Даниил из-под руки всматривался в знойную
даль, откуда неслось звяцанье и лязганье клинков, вопль битвы,
пронзительное ржанье коней.
Посылая дворского, зная разум его и храбрость, Даниил сказал только:
- Я того ради пускаю тебя, да увидят граждане - близится спасенье их!
Тебя ярославцы знают. А не зарвися токмо!
Но далеко еще было спасенье. И сильно зарвался дворский, и обступили
его.
- Не дай бог, братья, выдать Андрея и добрых людей его! - звучным
голосом крикнул князь и взмахнул рукой.
И полуторатысячная конная громада колыхнулась и ринулась.
Дивились немало на Западе новому князя Галицкого конному устроенью. Не
скаковых, не игровых статей были кони под всадниками и не велики ростом,
но крепки и рысисты были кони! А были все кони в личинах и в коярах
кожаных, а люди в кожаных латах.
Но блистали их шлемы и сверкало оружие.
Конница шла, наращивая разгон. И когда прошла она тысячами копыт по
рыхлой дерновине, по зеленому прибрежному лугу, выворачивая богатырскую
ископыть, излетавшую со свистом стрелы, запущенной из баллисты, - когда
прошла, то сразу стал черным луг, будто перепахали его.
Ухала и стонала земля!
Когда же вымчалась конница на горную хрящевину, грянула по кремню, по
камню, то от искр, высекаемых подковами, зарево стлалось, точно летели
всадники по раскаленной земле.
- Добре идут! Дивно разворачиваются! А ведь были невежды ездить на
конях! - радуясь и любуясь твореньем своим, произнес Данило Романович,
обращаясь к стоявшим близ него воеводам и прочим мужам храборствующим.
Между тем венгры строились в заступы. Прикрытые глубоким оврагом,
поросшим кустами, они, устроив полки свои, двигались - один заступ за
другим - на помощь к полякам.
Да и польский воевода, отступивший было полком своим, теперь,
подкрепленный Фильнием, приказал трубить наступленье.
- Кирие элейсон! Христе элейсон! - пели священный свой гимн поляки, и
"силен бысть глас ревуще в полку их!".
И все больше, все больше прибывало к ним угров.
Кичася на знаменитых конях своих, шли венгры. Разнолично и многоцветно
было и убранство и снаряженье их.
Иные венгерские заступы - и в них не одни только простые всадники, но и
многие из баронов венгерских - и одеяньем и снаряженьем были совсем точно
половцы: тюркские, отороченные меховой выпушкой, колпаки, половецкие
кафтаны и шаровары, половецкие сабли.
Тут же двигалась сплошь бронированная, от конской груди до головы
всадника, тяжелая конница из рыцарей и рейтаров - и мадьярских, и
немецких, и прочих.
Сверкали на солнце глухие огромные шлемы, подобные опрокинутым стальным
ведрам, с прорезами для глаз и дыханья, сияли золотою насечкою панцири и
щиты.
Раздуваемые на конском скаку, реяли белые мантии тевтонов-храмовников,
с черным крестом на левом плече.
Были тут и добрынские немецкие рыцари, и много других.
Монашеские же ордены были представлены и братьями-миноритами и
братьями-проповедниками. На хоругви последних изображена была голова
собаки с горящим факелом в пасти: "Просвещайте мир светом истинной веры,
рвите в клочья ее врагов!"
И над всем высилась на багряно-желтом бугре хоругвь самого короля
венгерского - золотая корона Стефана на голубом шелке, несомая двумя
ангелами.
Под нею на золотистом коне высился сам Шильний. Близ него, разъяренный,
возбужденный, едва избегнувший плена, виден был Ростислав.
- Герцог! - обратился он к Фильнию. - Ты видишь? Если конница пробьется
под стены, пешцы наши не устоят!
Фильний неторопливо взглянул в ту сторону, откуда близилась лавина, и
скрипучим своим, гортанным голосом произнес:
- Посмотри же и ты, князь! - Большим пальцем левой руки, через плечо,
не оборачиваясь, он показал на выдвигавшиеся из-за леса мадьярские конные
заступы.
Ольгович глянул.
Великим, неисчислимым множеством, покуда только досягал взгляд, стояли
венгры, будто боры сосновые большие...
- Да! - сказал Ростислав. - Лучше было Данилу не перейти Сана!
Барон ему не ответил. Наклоняясь то вправо, то влево, он всматривался
вперед.
А там уже сшиблись. От треска и лома копейного стал будто гром. И
падали мертвые, как снопы...
Бились уже всем полным боем. Не до стрел уже было, не до арбалетов.
Свечою дыбились, криком страшным кричали кони, и кусались, и рвали друг
друга зубами. Русские секиры, копья, мечи, палицы, булдыги и двузубые
топоры сшиблись тут с ятаганами, и турецкими саблями, и латынскими
алебардами, и с чудовищной булавою, утыканной трехгранными стальными
шипами, - немцы нарицают ее "утренняя звезда" - "моргенштерн".
Крепко ударили поляки и венгры на правое крыло Василька.
- Элере!.. Батран!.. Элере!.. Вперед!.. Не робей!.. Вперед!.. - ревели
венгры.
- Бей!.. Вперед!.. За отечество!.. - кричали русские и разили всей
пятерицею.
- Бий!.. Напшуд!.. - восклицали поляки, и яростно ломили, и напирали, и
уже торжествовали победу. - Звыценство... Погром (победа)! - радостно
вопили они.
Но бросился в самую гущу колебнувшихся волынцев сам Васильке на кауром
статном коне, и сызнова устроил войско, и скрепил.
Низвергнутые на землю, низринутые под копыта коней, стонали раненные
тяжко и умиравшие.
Не хотел польский воевода отдать победу! Сам впереди своих кинулся на
волынян, и устремились за ним поляки.
- Погоним большие бороды! - по-русски грозились они.
- Лжете! - в полный голос отринул им Васильке. И поткнул золотою шпорою
каурого жеребца своего, и "потече на них со своей Волынью".
И не стерпели те и побежали.
- Громадяне, - кричала пехота, - не отставай! За князем!..
- Боже, до пумощь! Окронжаен нас! - слышались крики польских ратников.
И теперь уже русские вопили им вслед - разное - с ревом и гоготом.
Тщетно пытался остановить своих воевода Болеслава.
- Настенпуйце!.. - кричал до хрипоты и рвал длинные седые усы. -
Рыцежи!.. До битвы!.. Отважне!.. Смяло!..
- Пузьно!.. - отчаявшись, отвечали ему воины. - Венгжы уцекаен!..
И впрямь! Уж колебнулось, дрогнуло и покатилось вспять многоязычное
мадьярское полчище.
Толпами угоняли русские всадники пленных, словно конные овчары каждый
свою отару. С накинутыми на шею арканами, будто железные истуканы, не
сгибая ног, ступали немецкие рыцари: мешал идти панцирь. Но он же и
сохранил им жизнь. Когда, низринутые на землю, иные ударом копья, а иные
крючьями, наподобие багров, что были у многих русских конников, простертые
и беспомощные, лежали рыцари, не в силах сами подняться, - ибо где ж тут
было пажам и оруженосцам? - не турнир! - то немало тогда прогрохотало
копыт и по голове и по тулову рыцарей, а уцелели! Однако изрядно у многих
помят был и вдавлен панцирь.
Лучшие мужи, доблестные воеводы князя Даниила предводили тем конным
ударом: и Шелв, и Держикрай Домомерич, и Всеволод Олександрович, и Василий
Глебович, и Мстислав.
И не устояли венгры - и побежали, и потекли!
А навстречу к своим отчаянно пробивался сквозь мятущуюся толпу врагов,
точно пловец, захлестываемый накатом моря, Андрей-дворский с теми, кто
уцелел.
И тысяцкий города Ярослава ударил - Олекса Орешек - через внезапно
распахнутые ворота, - захватил и перебил многих, что стояли на осадном
городе и на турах, и посек тараны и камнеметы.
Но отринули его сызнова, ибо свежий венгерский полк пришел на подмогу,
едва только увидал Фильний клубы дыма и пламя, поднявшееся над осадным
сооруженьем.
- Бешусь! - злобно проговорил вполголоса Фильний и снова одним
мановеньем руки вывел из-за леса пять новых и многолюдных конных полков.
- Убивать, кто бежит! - сурово напутствовал он.
Внимая гулу и стону битвы, Даниил безошибочным слухом и чутьем
полководца узнал тот миг, когда заколебались весы сраженья. Он ринул еще
один полк.
Всадник за всадником, гонец за гонцом мчались от князя и ко князю.
На взмыленном, шатающемся коне прискакал нарочный с левого крыла.
- От Василия Глебовича, княже! - соскочив наземь, задыхаясь, проговорил
он. - Сеча люта идет! Ломят! Просит подмоги!..
Даниил сдвинул брови.
- Не будет подмоги. Ать стоит! - сказал он.
И снова пал нарочный на коня, вонзил шпоры и поскакал.
У Даниила оставался в тот час один только избранный полк, которого
недаром страшились в битвах. Да оставались еще у него две сотни карпатских
горцев, что привел за собою старик Дедива.
- Яков Маркович, - сказал Даниил воеводе, - станешь тут, в мое место!
И, послушный легкому касанью ноги, белый конь Даниила пошел широким
наметом. Князь мчался на левое крыло своих войск. Но уже сильно стали
подаваться и Шелв, и Мстислав, и Всеволод Олександрович - на правом.
Слышался грозный вой и улюлюканье венгров. Русские отступали к Сану.
Тяжело израненный воин попался навстречу князю. Правой, уцелевшей рукой
он придерживал, стиснув зубы, обмотанное кровавой тряпицей, порубанное
левое плечо.
- Княже, не погубися! - крикнул он Даниилу.
Даниил остановил отступавших. К нему подскакал воевода Всеволод.
- Княже! - проговорил он. - Изнемогаем! Говорил: не надо было
переходить Сан. Мосты пораскиданы! А ведь тяжко нам. Угры-то лесом
заложились и дебрью!
- Страшлива душа у тебя! - отвечал князь. - Ныне же поезжай в свои
колымаги! На твое место другого ставлю.
Воевода пошатнулся в седле.
- Княже! - хрипло проговорил он. - Помилуй! Не осрами на старости лет.
Вели мне честно здеся голову свою сложить!
И Даниил оставил его.
- Воины! - крикнул он голосом, преодолевшим гром и рев битвы. - Братья!
Пошто смущаетеся? Война без падших не бывает! Знали: на мужей ратных и
сильных идем, а не против жен слабых! Ежели воин убит на рати, то какое в
том чудо? Иные и в постелях умирают, без славы! А я - с вами!
И откликнулись воины:
- Ты - наш князь! Ты - наш Роман!
И сызнова ринулись на врагов. А князь промчался вдоль всего войска - от
края до края, и всюду, где проносился он, посвечивая золотым шлемом, долго
стоял неумолкаемый радостный клич.
И венгерскому полководцу пришлось двинуть в битву свои последние,
засадные полки.
- Пора! - сказал князь и повел на мадьяр свой отборный, бурями всех
сражений от малейшей мякины провеянный полк.
У многих из простых ратников горели на мошной груди золотые гривны -
цепи, жалованные Даниилом за подвиги, на виду всего войска, на полях битв.
На сей раз рядом с некоторыми из всадников шли горцы - гуцулы и
руснаки, приведенные старым Дедивой. А и трудно было сказать - шли эти
рослые люди беглым, просторным шагом или бежали? Только не отставали они
от коней, чуть придерживаясь концами пальцев седла.
"И сотворися тогда сеча велика над рымляны!"
В тот же час ударили на врагов с другой стороны Яков Маркович воевода,
да воевода Шелв, да горожане ударили снова из города и пробилися до
Андрея, а оттуда опять ударили и налегли на венгров - погнали их, сбили их
в мяч!
- Батран! Не робей! - кричал в бешенстве Фильний. - Стойте крепко! Русь
скора на битву, а не выдержит долгой сечи!
Тщетно! Отступающие в беспорядке мадьярские полчища уже захлестывали и
самый холм, где стоял Фильний.
И вот уже дорубился было Даниил королевской хоругви! Уже изломил он
копье в некоем великане мадьярине и теперь прокладал себе дорогу мечом.
Разит князь Данило своей тяжкой десницей. Крушат все вокруг не отступающие
ни на шаг от князя горцы.
Вот-вот уже знамя! Уже слышно, как шелестит и плещет голубой шелк.
Но тогда кликнул по-своему: "На помощь!" полководец венгерский, и
зазвенел горн, и сомкнулись отборнейшие телохранители, сберегатели
королевской хоругви, и, вооружася отчаяньем, двинулись против Даниила. А
на призыв той трубы уже ломил полк, собранный наспех каким-то венгерским
рыцарем.
Один за другим рухнули наземь яростно оборонявшие князя горцы. И вот
уже кинулось на него сразу несколько огромных мадьяр, и свалили с коня, и
схватили.
Вопль ужаса и ярости исторгся у русских воинов, не успевших еще
дорубиться холма.
Но внезапно разорвал Даниил застежку плаща своего, за который
схватилось множество вражьих рук, отпрянул, подобно барсу, поднял
валявшийся близ него горский топор и с размаху грянул по голове первого
подвернувшегося.
Страшен тогда явился лик Даниила! Попятились мадьяры и расступились. А
князь пробил дорогу к своим - уже ревели грозно у подножья холма - и
сказал им ратное слово, слово, за которое кладут душу, и ринул их за собой
к знамени.
И не стерпел венгерский вождь именитый - "тот древле прегордый угрин
Филя".
- Лоу!.. Лоу!.. (Лошадь!.. Лошадь!..) - закричал барон вне себя, хотя и
сидел уж на лошади.
И доселе не знают, требовал он запасного, поводного коня или же
помутился в тот миг его рассудок от ужаса.
Вонзил он шпоры в золотистого благородного скакуна, ударил плетью и
поскакал.
А и недалеко ушел!
Даниил же дорвался до королевской хоругви, привстал в стременах и
яростно разодрал на полы тяжелое шелковое полотнище - вплоть до золотой
короны Стефана.
...Привели Фильния.
Сумрачно, угрюмо выступал венгерский полководец. Подойдя к Даниилу,
сидевшему на коне, он все еще властным и высокомерным движеньем отстранил
от себя двоих русских ратников, что придерживали его.
- Герцог Даниэль! - медленно проговорил он. - Марс непостоянен. Я -
твой пленник!
Даниил дышал гневно и тяжело.
- Ты хочешь пленник именоваться! - сурово ответил он. - Но у меня с
вами войны не было! Ты пленник хочешь именоваться! - возвышая голос,
продолжал он. - А пошто села наши пожег и жителя и земледельца побил?
Отмолви!
Фильний молчал.
- Яко п
...Закладка в соц.сетях
