Жанр: История
Ратоборцы
...; против эстов, снова ввергшихся в
язычество и перебивших у себя католическое духовенство.
Невский перехватил и держал в тайном заточении послов Тевтонского
ордена к Берке. Еще не найден был ключ к затаенью, которым написана была
грамота магистра, отнятая у послов, переодетых купцами, еще недосуг было
допросить их самому Александру, однако Невский нисколько не сомневался,
что речь идет о союзе Рима с татарами против Руси; не того ли ради
посылаем был в Татары, в Каракорум, и Плано-Карпини и Рубрук?
...Невскому стало известно, но, видно, еще не успели о том узнать
татары, что Миндовг под Юрьевом не дождался прихода русских войск,
возглавляемых братом и сыном Александра, а позагоняв братьев-рыцарей за
стены орденских замков и обогатившись несметной добычей, вдруг со всеми
князьями своими, со своими кентаврами-литвинами, вросшими в седла, одетыми
в звериные шкуры, кинулся на владения Даниила и вышел ему в тыл вблизи
Волковыска.
Данило Романович, который гнал уже на восток остатки разбитых им
туменов хана Куремсы и хана Маучи, вынужден был попятиться перед
Бурундаем, ибо страшился вступить в битву с татарами в то время, как с
севера нависал Миндовг.
"Вот тебе и сваты!.. Вот тебе и двойное родство!.. Страшен становится
сей рыжебородый литовский Аларих!.. И надо еломить ему рог гордыни, пока
не поздно, а то уже и над Смоленском лапу заносит!.. А там и на Киев
кинется!.." - думалось Александру.
Даниил Романович, горько скорбя и отчаиваясь, извещал через гонца брата
Александра, что теперь нечего и думать о возвращении от татар Киева, надо
спешно уходить на Галичину, затворять крепости. Если же - так писал он -
брат Александр уже занес десницу свою над татарами, то пускай удержит!..
И еще не успели узнать ордынские послы, а то бы не только не спешили
свидеться с Невским, а и вовсе бы он их не дождался, - не знали они, что в
степях за Воронежем в ставку Берке неожиданно явилось торжественное
посольство от Хулагу с щедрыми дарами и с предложением мира.
"Голова имеет два глаза, а зрение у нее одно, - писал в своей грамоте
золотоордынскому хану хан Персидской орды. - Мы с тобою - два глаза одной
головы. Почему же у нас нет единого зрения? - тебя, дорогой и высокочтимый
и светломудрый брат мой, я спрашиваю..."
Перемирие между враждующими братьями уже подписано.
Об этом уведомляла Невского ханша Баракчина, вдова покойного Батыя,
ныне - одна из жен Берке. Баракчина всей душой ненавидела своего нового
супруга. Во-первых, за то, что он держал ее, вдову самого Батыя, среди
своих многочисленных жен, а во-вторых, и за то, что он отравил ее старшего
сына - Сартака...
И, охваченная жаждою мести, а кроме того, и щедро одаряемая Невским,
ханша Баракчина готова была помогать и Хулагу, и Александру, и всякому,
кого она считала врагом Берке...
...Невский делал вид, что ему совершенно все равно, когда вздумают
послы Кублая подписать грамоты, а между тем считал уже и мгновенья: ведь
чего же еще можно было желать народу русскому в таком страшном стечении
обстоятельств? Уберут баскаков и бессерменов. Ни один воин русский, ни
один юноша не будет взят в татарское войско!..
"Хоть бы подписали скорее!" - размышлял Александр. Ведь в любое
мгновенье и до них может донестись что-либо из того, что сделалось
известным ему. И тогда трехсоттысячная татарская конница может очутиться
под Владимиром и Ростовом.
Надо как можно больше добрых здешних полков угнать из-под удара Орды.
Пускай копятся войска в Новгороде... Там - нужнее!.. Да и ему, великому
князю Владимирскому, будет легче изъясняться в Орде: "Если бы я хотел
подымать мятеж против тебя, Берке, то зачем бы я отослал на немцев лучшие
полки свои, а с ними и сына своего, и брата своего, и зятя? Кто замышляет
худое, отваживаясь на мятеж, тот станет ли удалять от себя лучшие силы
свои и лучших помощников своих?.."
Настасьину Невский не таясь признался, что окончательно рухнул его
великий замысел - поднять народ русский на татар.
- Худо, Настасьин, худо!.. Лучше бы я живым в могилу лег. Все пропало.
Теперь только как-нибудь людей русских спасти от резни, от расправы, -
говорил Невский.
Еще никогда верный друг и воспитанник Невского не видел его в таком
глубоком, черном отчаянии.
И даже ему, Настасьину, страшно было в тот первый миг подступиться к
Александру Ярославичу с каким бы то ни было словом.
Тяжкие думы терзали Александра. Он понимал, что теперь, когда орды хана
Берке и хана Хулагу объединились, война против татар будет не под силу
истерзанной, опустошенной Руси. Удельные князья воевали между собою.
Татары подстрекали их друг против друга. Александр знал, что и под него
творят всяческие подкопы в Орде его двоюродные братья, сыновья дяди
Святослава Всеволодича. Они уже давно сидели в Орде и добивались, чтобы
ярлык на великое княжение был отобран у Александра и отдан одному из них.
Святославичи клялись хану Берке, что они двинут свои дружины против
Невского вместе с татарским войском.
На западе и севере снова зашевелились немцы и шведы. Снова вместе с
татарами они готовились вторгнуться на Русскую Землю.
Нет! Никакой надежды не было устоять в столь неравной борьбе! Невский
понимал, что даже и его полководческое искусство, и самоотверженная отвага
тех, кто станет под его знамя, на этот раз будут бессильны спасти от
гибели русский народ...
"Что же остается делать? - размышлял Невский. - Послать кого-либо из
своих верных, испытанных советников с богатыми дарами в Орду, к хану
Берке, чтобы отвести беду, успокоить хана? Нет! Не поверит теперь Берке
никакому посольству, никаким хитрым речам, не примет никакую повинную. "А
почему, скажет, сам князь Александр не прибыл ко мне с повинной?! Ведь,
скажет, он отвечает за народ свой. А почему, скажет, князь Александр
лучшее войско свое держит в Новгороде?!"
И чем больше размышлял Александр, тем яснее становилось ему, что если
сейчас бессилен меч, то вся надежда остается на его собственное
государственное разумение, на его умение беседовать как должно с
татарскими ханами и умиротворять их.
Никто другой, кроме него самого, не сможет отвратить на сей раз новое
татарское нашествие. "И детей вырежут, кто дорос до чеки тележной!.. -
скорбно подумал Невский, и сердце его облилось кровью. - Да! Уж тогда и
вовек не подняться Руси! По всем городам татарских баскаков насажают
заместо русских князей! А другую половину рыцари да шведы захватят!.. К
чему же тогда народ русский трудился - и мечом и сохою?!"
И Александр Ярославич принял крутое решение.
- Еду! - сказал он. - Еду перехватить Берке - там, в степях, на Дону.
Опять хитрить, молить да задаривать! А когда уже сюда нагрянут, то тогда
будет поздно. Тогда сколько ни вали даров в черную эту ордынскую прорву,
не поможет, покуда кровью русской досыта не упьются!.. Ну, а если уж
суждено мне и вовсе не вернуться оттуда, то... что ж! Авось смертью моей и
утолятся, а народ не тронут!..
И едва только Александр дождался вожделенных грамот с печатями великого
хана и Елдегая, как тотчас же устроил торжественное чествование послов,
щедро одарил их. А наутро, едва татары отоспались после пира, Невский
объявил им, что он решил лично проследовать в ставку хана Берке, хотя бы и
до хребтов Кавказских, чтобы почтить и поблагодарить хана за его отеческое
и мудрое попечение...
С приехавшим в Орду Невским на этот раз обошлись как с преступником,
чья вина еще не расследована. Его томили и томили в Орде, не разрешая
отъехать на Русь.
В первом порыве злобного неистовства хан Берке хотел предать смерти
Невского тотчас же, как только тот прибыл в его кочевую ставку.
Был собран совет нойонов.
У Берке был обычай Чингиз-хана: красить щеки жирной красной свечой из
плода уджир, который применяли женщины. В его положении это не было лишь
пустым подражанием странностям великого деда, но вызывалось
необходимостью: лицо повелителя сорока народов без отвращения могла
созерцать, пожалуй, только одна его бывшая кормилица Кокачина, да и то,
быть может, потому, что ей было уже далеко за семьдесят и она уже не
способна была всмотреться в лицо своего былого питомца.
Берке не любил яркого света. В походном войлочном шатре его, несмотря
на то что снаружи блистал степной полдень, было трудно, не приглядевшись,
рассмотреть всех присутствующих.
На престоле с низкой округлой спинкой входящий видел сперва мутно
белевшие лица самого хана и старшей ханши его, сидевшей по левую руку от
него и чуть пониже. Бросалось в глаза сверканье драгоценной большой
серьги, оттягивавшей левое ухо Берке, блистанье одежд и украшений ханши.
Берке был одет в шелковый стеганый халат зеленого цвета с блестками; на
голове был парчового верха колпак с широкой бобровой опушкой. Ноги хана в
красных козловых туфлях были поставлены на бархатную подушечку на
подножной скамейке: Берке страдал давней ломотой в ногах и незаживающими
язвами голеней, от которых новый медик его, теленгут, именем Тогрул,
назначил ему недавно ножные ванны из подогретого женского молока. "Ванну
из молока пленных русских пэри в течение месяца или двух, государь, -
сказал медик, - и ты будешь здоров, и зуд в твоих богоносимых ногах
исчезнет. - Подумав и помолчав, теленгут низко наклонил старческую, наголо
обритую голову и добавил: - Но и рабыни из числа франкских, или немецких
женщин, или гречанки также могут быть взяты для этой цели..."
Кравчему приказано было отобрать пленниц из числа кормящих матерей. От
младенцев же избавились очень просто: головенкою о камень. А матерям,
чтобы молоко в их грудях не усохло от горя, говорили, что детей им вернут,
как только излечится хан...
...Собрание нойонов, изъяснителей корана - хасидов и законоведов, без
коих ныне уже и шагу не ступал ревностный в делах мусульманства Берке,
сегодня было собрано по случаю приезда Александра. Прибытие его поставило
в тупик не одного только Берке. О восстании в землях Александра и о том,
как завершилось оно, сделалось известно в ставке Берке почти одновременно
с приездом князя. Узнали о том, что послы великого хана Хубилая, а с ними
и Елдегай, сами посетили Невского и выдали ему от имени Хубилая
чрезвычайные грамоты. Против этих грамот бессилежбаыл хан Золотой орды. Не
мог же он, имея плохо замиренным врагом Хулагу, поднять еще против себя
великого хана Хубилая. Вот почему Берке и впал в неистовство.
Это было похоже на приступ падучей. В тот же день в походный стан
Александра, разбитый верстах в двух от ставки хана (отдаленность была
знаком немилости!), гуртовщики-монголы, пригонявшие баранов для продажи
русским, принесли известия об этом припадке хана. Они долго и в
подробностях описывали поварам Александра этот припадок Берке, словно бы
сами были тому свидетели.
Невский спросил об этом своего, врача - Григория Настасьина.
- Может быть, сдохнет... поторопились мы с тобою приехать, Настасьин,
а? - угрюмой шуткой спросил Александр своего лейб-медика.
Юноша подумал, насупя свои белесые брови, румяные щеки его еще больше
раскраснелись, как всегда, если князь обращался к нему. Молодой врач,
покачав головою, ответил:
- Нет, государь, оживет он, это его темная бьет... эпилепсия, - пояснил
он.
- Да что ж это такое? - и Невский рассмеялся и развел руками. - Хулагу,
слыхать, темная бьет, теперь этого тоже, Берку!.. Поистине татарская
какая-то болезнь! Ах, Настасьин, - продолжал он, положив руку ему на
плечо, - а жалко, что ты у меня не звездочетец!.. Медик должен быть
звездочет, астролог!..
Настасьин, увидев, что князь шутит, отважился на возраженье:
- И у Берки-хана - медик отдельно, а предсказатель отдельно.
- Жаль, - сказал, улыбнувшись, Александр, - а то провещал бы ты мне,
долго ли они будут мне, князю твоему, душеньку здесь выматывать!..
Совещание нойонов и советников длилось уже много времени. Берке
закончил свое предваряющее слово.
- И вот сей всемирный воитель, - сказал он, - сам подставил голову в
силок! Что заставляет его поступить так?.. Прошу вас: думайте об этом!..
Старая ханша - Тахтагань-хатунь, с большим и плоским лицом, с которого
сыпались белила, уже с утра пьяная от водки из риса, ячменя и меду,
именуемой _бал_, дала совет краткий и простой:
- Сделай ему тулуп из бараньих хвостов. Пусть он до самой смерти своей
седлает тебе коня и отворяет дверь!
Она замолчала и протянула руку за чашею излюбленного своего напитка,
подаваемого ей под видом кумыса в слегка подбеленном виде.
Ханшу поддержали двое старейших князей - Дайр и Егу. Один из них, низко
поклонясь, наименовал Тахтагань-хатунь лучеиспускающей свет и сотканной из
перламутра, а другой назвал ее средоточием счастья и родником благодеяний.
- Тахтагань-хатунь говорит правильно, - закончил Дайр. - Возложи ему на
шею цепь повиновенья!..
А Егу, покачав головою, сказал:
- Когда премудрый дед твой, оставивший после себя непроизносимое имя,
воздвиг в степях Демон-Болдока свой девятихвостый бунчук, то у него не
было в обычае созывать улусный курултай ради того, чтобы наказать
какого-нибудь мятежного ильбеги!..
И, наконец, третий из говоривших - Чухурху, родной брат Субедея, из
рода Хуань-хатань, - проворчал угрюмо:
- Когда мы подняли тебя на войлоке власти, мы не ожидали, что ты,
Берке, столь дешево станешь ценить нашу кровь! Сотни отличных воинов, а
быть может, и тысячи убиты русскими мятежниками во владениях этого
Александра-князя... Дед твой приказал бы взять бурдюк русской крови за
каждую каплю нашей крови!.. Ты же, видно, оставил путь деда твоего!.. А
между тем не пора ли монголам снова сесть на коней и посмотреть, где конец
мира? Нам нужен человек, в горсти которого было бы не тесно всем племенам
земли!..
Большинство совета требовало жестокой расправы над Александром.
- Надо обить ему крылья! - прохрипел князь Бурсултай.
- Это не дело - дать ему возвратиться и злую вину его оставить, не
покарав!..
- Ты посмотри, до чего дошел в вероломстве своем князь Данило!..
Берке нахмурился. Будучи в походе, он долго не получал вестей от
Бурундая, и его беспокоила судьба посланной им на Даниила новой армии.
- А Данило и Александр - это два кулюка, два столпа народа русского!
Нехорошо сделал брат твой, что позволил обмануть себя, и они оба вместе
покрылись крышею родства и приязни, - закончил свое слово Биутнойон.
Снова заговорил Берке:
- Чего вы хотите от меня? Чтобы я ожесточил окончательно этот затаенно
думающий и многочисленный народ?.. Александр - не ильбеги! Он - царь
народа, платящего дань... И что я могу с ним сделать?.. Войско свое, об
этом вы знаете, он держит вне досягаемости нашей руки, в Новгороде... Если
я убью его, то я положу этим пропасть вечной вражды между собою и народом
русским. А тогда удастся ли нам дойти через эту страну до океана франков,
как завещал дед мой, Великий Воитель? Я знаю, что он, Искандер, обманывает
меня. Будем и мы его обманывать. Вы должны помнить: у нас, кроме
собственной тени, нет друзей, опричь хвоста лошадиного, нет плети.
Конечно, было бы лучше, если бы он отдал руку свою, вооруженную мечом, в
распоряжение того, кто охраняет лицо всей земли, но, однако, пойдет в
пользу нам и то серебро, которого столько саумов исправно и безотказно
доставляет нам Искандер!.. Думайте дальше. Теперь - совет. Завтра -
повиновенье! - закончил Берке.
- Не верь Искандеру, хан, - заговорил снова князь Егу. - То, что он
садится перед тобою на колени уважения, не означает еще, что очистил
сердце свое от помыслов против тебя. Ты говоришь: он привозит много
серебра. Но это потому, что серебро не прозрачно и покрышкою из серебра
хорошо скрывать свои подкопы.
- Он хочет, он ждет, когда станет подписывать наравне с тобою
договорную грамоту. Не нравится ему служилая грамота!..
- Надо обить ему крылья!
- И вслед за тем нанести смертельный удар этому народу! - послышались
голоса.
Берке взглянул вверх, на отверстие кибитки, откуда проникал свет, и
закрыл свои вывернутые трахомой веки... Эти люди говорили по сердцу его!..
Тем неприятнее ему стало, когда послышался наконец голос и в защиту
Невского - голос одного из старейших нойонов Орды, девяностолетнего
Огелая.
- Государь! - прохрипел нойон. - Ты знаешь, что в день, когда родился
дед твой, Священный Воитель, я ел мясо с пира его... - Берке чуть наклонил
голову. Все прочие склонились едва ли не до ковров, на коих сидели.
Огелай-нойон продолжал: - Искандер - Грозные Очи - человек, имеющий
сильную страну, питающий войско и хорошо содержащий улус свой. Не мешай
ему сокрушать враждебных государей!.. Дед твой никогда не убивал сильных
государей, и, если только они признавали над собою силу его, он оказывал
им почести... Он считал их драгоценными алмазами венца своего!..
Слова Огелая-нойона, священного для татар уже одним тем, что это был
сподвижник Чингиз-хана, возымели большое действие. Казалось, многие из
говоривших князей и нойонов устыдились всего того, что говорили они против
русского князя.
Тогда снова заговорил Чухурху.
- Какие жалкие слова я слышу! - воскликнул он. - Словно бы старая баба
говорила!.. Ты недостоин доить кобылицу, Огелай, - тебе корову доить!..
Послышался тихий смешок среди князей и нойонов. Царица обнажила свои
крупные зубы, изображая улыбку. Берке закрыл глаза. А Чухурху продолжал
гневно и беспощадно:
- Не верь Огелаю, Берке... такие советники расслабляют царство!.. Я
воевал под началом брата твоего... Я умею с одного взгляда определять
существо человека... Я дважды видел Александра-князя!.. Хорошо иметь сына
такого!.. Но если он - не сын тебе, то такого лучше уничтожить, если не
хочешь, чтобы он уничтожил тебя!.. Он повелителем смотрит!.. Не может быть
двух ног в одном сапоге, не может быть двух государей на земле!..
Одобрительные возгласы послышались в шатре.
И, одобренный этим, Чухурху закончил:
- Тебя смущает, что Искандер-князь копит войска свои в Новгороде - в
местности, якобы недоступной тебе. Да, это так, что касается весны, лета и
осени. Но как только вода тамошних рек, и озер, и болот станет подобна
камню и затвердеет на глубину дротика, наши кони легко пройдут туда, и ты
возьмешь Новгород!.. А рыцари-немцы помогут тебе с запада!..
- Да! Мы поможем тебе, великий государь! - послышался голос с
чужестранным выговором.
Многие взглянули в ту сторону. Рыжеватый, сухощавый нойон попросил у
Берке разрешения говорить.
Это был Альфред фон Штумпенхаузен... Хан разрешил ему слово.
Штумпенхаузен глянул снизу вверх на другого рыжего человека, по виду
также не монгола, но одетого в монгольский наряд, - исполина, с чудовищной
нижней челюстью и с далеко залысевшим, как бы граненым лбом, с плешью на
рыжем кудреватом затылке и с презрительно-полусонным выражением мясистого
лица.
Гигант, почувствовав вопрошающий взгляд Штумпенхаузена, молча кивнул
головой и закрыл глаза. Это был знаменитый Пэта, полководец Батыя,
потерпевший некогда, еще в молодости, пораженье от чехов, плененный ими и
за то отставленный от вождения войск, однако приобретший едва ли не
большую власть в Орде - как советник по делам Руси и Европы.
И надо сказать, они со Штумпенхаузеном не напрасно ели ордынскую конину
и баранину. Пэта, или, иначе, Урдюй, зналтаки европейские дела, ибо родом
был англичанин из Лондона и не из последних рыцарей среди тамплиеров!
- Ты благоволил мне приказать говорить, - начал свою речь
Штумпенхаузен. - Не скажут ли другие покоренные государи: "Этому
Александру прощается все... почему бы и нам не пойти его стопами?" И не
забудь, хан: в древности еще одного воителя звали Искандер!
Заметив, что при этих словах лицо хана передернулось, Альфред
испугался.
- Ты благоволил мне приказать говорить, - повторил он.
Однако Берке и не думал гневаться.
- Александр осторожен и осмотрителен: он умеет ступать, не оставляя
следов!.. Он чтит наши обычаи, как никто! - сказал хан.
- Да, он глубоко разведал Орду, как никто! - послышался медлительный и
как бы свистяще-шипящий голос великана.
Эту смелость - перебить речь самого Берке - не позволил бы никто другой
в Орде, кроме этого англичанина в монгольской одежде.
Все ждали, что сейчас гнев Берке обрушится на него. Но сэр
Джон-Урдюй-Пэта оставался невозмутимо спокоен.
Берке часто-часто заморгал слезящимися веками, на лице его изобразилось
любопытство. Разрешение говорить произнесла за него ханша.
- Говори, Урдюй! - благосклонно сказала она. - Ты хорошо знаешь этих
русских и Александра. Что же ты посоветуешь нам? Чем должны мы почтить
приезд этого князя?
- Колодка для столь могучей шеи - самое лучшее ожерелье! - ответил
Урдюй. - Александр силен, как Самсон, о котором повествует наша священная
книга - библия. И если дать ему хорошую пару жерновов, то он намелет в
день ячменной муки столько, что хватит для дневной потребы всего твоего
двора!.. Он будет молоть спокойнее, если над ним сделать то же самое, что
филистимляне сделали над Самсоном.
- А что они сделали над ним? - спросила ханша.
- Они ослепили его! - ответил сэр Джон-Урдюй.
Англичанин добавил:
- Братья-рыцари уведомили меня только что: Александр подымал на тебя
грузин.
Лицо Берке пошло синими пятнами. Сэр Джон-Урдюй увидал, что отравленная
стрела его попала в цель.
Берке сидел некоторое время молча. Затем, вздохнув, произнес, как бы
обращаясь не к одному Джону-Урдюю, но и ко всем присутствующим:
- Было бы далеко от пути царственного гостеприимства, если бы государя
чужой страны, прибывшего к нам с изъявлениями данничества и послушания, мы
ослепили бы или предали бы иной какой казни!.. Это дурно отразилось бы на
готовности прочих царей и владетелей безбоязненно приезжать к нам... Когда
бы Искандер-князь оскорбил какое-либо из священных установлений наших, и я
поступил бы с ним, как поступают с тем, кто осмеливается попирать ногою
порог шатра, - в этом случае я не был бы осужден от людей благочестивых и
мудрых!
- Потребуй от него совершить нечто такое, что возмутило бы в нем
гордость! Поступи с ним так, чтобы он не стерпел! - сказал Джон-Урдюй.
До самой поздней осени 1262 года Невский и сопровождающая его дружина и
придворные принуждены были следовать за кочующей ставкою Берке. Это было
похоже на лишение свободы. Правда, в самом русском стане Александр не был
стеснен ни в чем и поступал и действовал как вполне самостоятельный
государь, чье стойбище на время прикочевало бы к стойбищу татарского царя.
Невскому не препятствовали даже развлекаться соколиной охотой, творить над
своими суд и расправу, принимать и отправлять гонцов, однако ему упорно не
давали возможности увидеть хана и в то же время не отпускали домой.
Требовать свидания с ханом - это, по ордынским обычаям, было бы делом
неслыханным: жди, когда позовут! Однако Александр пытался через своих
приятелей в ставке хана, которых было у него немало, добиться аудиенции.
Одни обещали помочь, другие лишь разводили руками.
За это время стан сторонников Александра в Орде понес большую потерю:
суд нойонов приговорил царицу Баракчину к смерти через утопление в мешке,
набитом камнями, что было и приведено в исполнение. Баракчину изобличили в
тайных пересылках с ханом Хулагу. Был пойман гонец из числа ее личных
подданных. При нем не нашли никаких тайных писем или сообщений, но только
ханский халат без пояса и стрелу, у которой выдрано было оперение. Это
означало: "Золотоордынский улус не подпоясан и плохо вооружен: стрелы его
не могут летать прямо и далеко. Не бойся Берке!"
Александру Ярославичу почему-то до боли сердца сделалось жаль эту
маленькую, кичливую, с птичьим голосом и лицом юного Будды монголку,
некогда супругу Батыя, о которой они когда-то - о, как это было давно! -
снисходительно посмеиваясь, беседовали с Даниилом в глухом возке,
мчавшемся среди буранной ночи по льду Волги.
После этого убийства еще больше усилилась мучительная тоска, часто
посещавшая Невского в последнее время. Ему представилось, что он сам
словно бы с жерновом на шее опущен на самое дно монгольского океана и что
уже не подняться ему оттуда вовек.
Выматывали душу незваные гости! Иные из них были явно подосланы, и
Александр видел это. А что ж было делать? Не отказать же в приеме князю
правой руки Егу или нойону Чухурху? Не выгнать же их! И вот часами сидели,
уплетая баранину, выпивая по доброму меху вина. Русский кравчий за голову
хватался: "Олександра Ярославич, ну съедят они нас... не напасешься!.." В
поварском шатре роптали и ругались повара: "Ордынскую утробу - разве ее
насытишь?"
Досадовал и Александр: отымали время! А потом, наверстывая, приходилось
засиживаться за полночь со своими дьяками, сверяя свои ясашные книги со
свитками ихних дефтерей, где записывались - и, увы, довольно-таки
недобросовестно! - русские дани и выходы.
Китат уже несколько раз грозил Ярославичу:
- Народу у тебя много, а ясак мал привозишь. Укрываешь народ свой?..
И затихал на время, получив очередной слиток серебра, или шкурку
соболя, или золотой перстень.
Любили подарки!..
И все эти князья правой и левой руки, батыри и нойоны, сидя за кумысом,
бараниной и вином в теплом, зимнем шатре Александра (ибо уже осень
стояла), соглядатайствуя и вымогая подарки, находили явное наслаждение в
том, чтобы с таинственным видом сообщать Невскому о намерениях Берке -
сегодня одно, а завтра другое и прямо противоположное.
- Ай, ай князь! - говорил, к примеру, Чухурху. - Плохо твое дело -
хочет приказать умереть тебе без пролития крови!..
Это означало, что Александра задушат тетивою лука.
Проходил день-другой, и тот же самый гость сообщал Александру,
захватывая китайскими костяными палочками грудку плова и отправляя ее в
рот:
- Все хорошо, Искандер, все хорошо: одной ногой ты вынес душу из бездны
гибели на берег спасенья! В ряду царевичей будешь посажен.
А в следующее посещение Невский принужден был выслушивать рассказ о
новом повороте своей судьбы:
- Царь решил не убивать тебя. Но ты будешь до конца д
...Закладка в соц.сетях
