Жанр: История
Ратоборцы
...я и конец против конца, хотя бы и одной стороны, одного
берега они были. Стаивали друг против друга и по улицам, и по цехам.
Сплошь и рядом, даже и не враждуя, особым станом становились на вече:
мельники и хлебопеки, кожевники и сапожники, плотники и краснодеревцы,
серебряники и алмазники, каменные здатели и живописцы, плиточники и
ваятели-гончары, корабельники, грузчики, портные и суконщики, железники и
кузнецы, бронники и оружейники, рудокопы и доменщики, мыльники и салотопы,
вощаники и медовары.
Бывало, что одни улицы стояли против князя, а другие - за князя.
Бывало, что ежели не переставали дожди на жатву, на уборку хлебов и хлеб
гнил на корню, то всем Новгородом спохватывались, что ведь архиепископ-то,
владыка, поставлен неправедно, на мзде, - знать, за это и наказует господь
дождями, - и тогда целым вечем валили на владычный двор, и схватывали
архиепископа, и низводили с престола, и выдворяли куда-либо в дальний
монастырь, "пхающе за ворот, аки злодея", а на его место возводили
другого.
Хаживали, вздымались не только улица на улицу, конец на конец, бедные
против богатых, а и целых два веча схватывались между собою, и валили оба
на Великой мост, в доспехах, при оружии и под стягом. Тут и решали, чья
большина!
...Жили на юру, видимые ото всех концов мира. Торговали. Переваливали
непостигаемое умом количество грузов между Индией и Европой. Завистное око
немца, шведа, датчанина пялилось в кровавой слезе на неисчислимые
богатства Новгородской боярской республики. Но уж сколько раз отшибали
новгородцы хищную лапу, тянувшуюся с Запада. Сорок тысяч конницы, сто
тысяч пехоты подымались одним ударом вечевого невеликого колокола, одним
зовом посадника!.. А потом, отразив нападенье, распускали войска, и опять
вольнолюбивый и многобуйный город начинал жить своей обычной жизнью.
Мирная, трудовая, торговая, зодческая и книголюбиваяжизнь прерывалась
то и дело заурядными набегами и походами новгородских ушкуйников - и на
восток и на запад. Что норманны!.. Да разве когда-нибудь досягали эти
прославленные викинги Севера до Оби и Тобола?! А новгородские молодцы и
там возложили дань, и там рубили крепкие острожки, и оттуда волокли на
санях и нартах соболя, горностая, песцов и лисицу!..
Вот молодцов новгородских порубали где-то в Дании. А вот в Хорезме
сгинули, в Персии, в Армении - где-то у озера Ван. "Что ж, - решали отцы
города, - без потерь не прожить! А молодым людям погулять потребно! Пускай
привыкают! Чтобы имя господина Великого Новгорода стояло честно и грозно!"
Трудились, строили, торговали и вечевали, свергали с мостов, изгоняли
князей и вновь зазывали... Выгорали пожарами - страшно и непрестанно, так
что и по Волхову гуляло пламя, и лодки, и корабли сгорали; вымирали от
голода, от чумы, строили скудельницы, наметывая их трупами доверху... С
пеной у рта рядились о каждой мелочи, о каждом шаге с призываемым князем:
"А на низу тебе, княже, новгородца не судити... а медовара и осетринника
тебе, княже, на Ладогу слать, как пошло... а свиней диких тебе, княже,
бить за шестьдесят верст от Новгорода..." - и прочее, и прочее, и
прочее!.. Рубили города по Шелони, по Нарве, по Неве и на Ладоге - против
шведа и финна. Рыскали парусом и по Балтике, и по Студеному Дышащему
морю... Подписывали миры, заключали договора: целовали крест и привешивали
свои "пецяти" - от всех пяти концов, и от "всего Великого Новгорода". На
изменников, на переветников клали "мертвые грамоты" в ларь Святой Софии, и
уж не было тогда такой силы на всей земле, которая спасла бы
приговоренного!..
Страшно было жить в Новгороде, когда недобром кончалось большое вече и
начинала бушевать внутригородская усобица. Замирал в страхе, хотя и знал,
что безопасен под сенью торговых договоров, какой-нибудь Тилька Нибрюгге
или Винька Клинкрод, когда мимо острожного забора готского или немецкого
двора в Заречье с ревом, с посвистом неслось усобное полчище к Волхову.
И все - и свои и чужие - вздыхали облегченно, когда наконец в мятеже, в
распрях, а то и в крови рождалась вечевая грамота:
"По благословенью владыки... (имярек) се покончаша посадники
ноугороцкие, и тысяцкие ноугороцкие, и бояре, и житьи люди, и купцы, и
черные люди, все пять концов, весь государь Великий Новгород, на вече, на
Ярославлевом дворе..."
Город, город! Быть может, и Афины, и Рим, и Спарта, эти древние
республики-города, и могли бы поспорить с тобой, но, только где ж, в каком
городе-государстве был еще столь гордый, на полях сражений в лицо врагам
кидаемый возглас:
- Кто против бога и Великого Новгорода?!
Сперва Невского слушали, не перебивая, не подбрасывая ему встречных и
задиристых слов. Только все больше теснились и напирали. Теперь вечевой
помост из свежего теса, - где сидели посадники: степенный, то есть ныне
правящий Новгородом - Михаила Степанович, и все старые, затем - старосты
концов и всевозможные "лучшие люди", и, наконец, где стоял князь, - помост
этот в необозримом море толпы казался словно льдина, носимая морем.
Вот-вот, казалось, хрупнет и рассыплется на мелкие иверни эта льдина. И
уже то там, то сям зловеще потрескивала она под все нарастающим напором.
- Господа новгородцы! - заключал свое слово князь. - Послы татарские -
здесь, на Ярославлем дворе. Послы ждут... Граждане новгородские, придется
ятися по дань. Позора в том нет! Не одним нам! Вся Русская Земля понесла
сие бремя... Гневом господним, распрею нашею!.. Тому станем радоваться:
Новгород и тут возвеличен: по всей Русской Земле татарские волостели
наставлены, баскаки, - своею рукою во всякое дело влезают, своею рукою и
дани - выходы - емлют, а к нам в Новгород царь Берке и великий царь Кублай
- они оба согласны баскаков вовсе не слать... Сами новгородцы, с
посадником, с тысяцким, с кончанскими старостами своими... с послом
царевым дома свои перепишете!..
Грозный ропот, глухие, невнятные выкрики, словно бы только что
очнувшегося исполина, послышались из недр неисчислимого толпища. Сильнее
затрещали столбы и козла помоста.
- Чего, чего он молвит?! - послышались гневно-недоуменные возгласы,
обращаемые друг к другу. - Кто это станет нас на мелок брать?!
- Ишь ты! Поганая татарская лапа станет нам ворота чертить!..
- Ну князь, ну князь, - довел до ручки, скоро на паперти стоять будет
господин Великий Новгород!.. Скоро мешок на загорбок, да и разбредемся,
господа новгородцы, по всем городам - корочки собирать!.. Э-эх! -
взвизгнул ктото и ударил шапкой о землю.
Очи Невского зорко выхватывали из гущи народа малейший порыв
недовольства. Но не только глаза, а и сердце князя видело сейчас и слышало
всякое движенье, всякий возглас последнего, захудалого смерда среди этого
готового взбушевать скопища.
- Граждане новгородские! - голосом, словно вечевой колокол, воззвал
Александр.
И снова все стихло.
- Друзья мои! - продолжал он скорбно и задушевно. - Да разве мне с вами
не больно?! Или я - не новгородец?..
И видит Александр, что коснулся он самых задушевных струн людского
сердца, когда сказал, что и он - тоже новгородец, и вот уж, кажется, не
надо больше убеждений и речей, остается только закрепить достигнутое.
- Господа новгородцы! - говорит он. - Я Святой Софией и гробом отца
моего клянусь, что ни в Новгороде, ни в областях новгородских баскаков не
будет, ни иных татарских бояр!
- Ты сам - баскак великий Владимирский!.. Баскачество держишь, а не
княженье!.. - раздается вдруг звонкий, дышащий непримиримой враждой голос.
- Улусник!.. - немедленно подхватывает другой.
Будто исполинской кувалдой грянул кто-то в голову всего веча. Оно
застыло - ошеломленное.
И на мгновенье Александр растерялся. Случалось - разное выметывало ему
из бушующих своих пучин тысячеголовое вече: грозили смертью, кричали
"Вон!", попрекали насильничеством и своекорыстием, кидались тут же
избивать, да и убивали его сторонников, но столь непереносимое оскорбленье
- "баскак Владимирский!" - оскорбленье, нацеленное без промаха, - оно
оледенило душу Александра. Тысячи слов рвались с его мужественных уст, но
все они умирали беззвучно в его душе, ибо он сам чувствовал немощность их
против нанесенного ему оскорбленья. Лучше было молчать...
Еще немного, и все бы погибло. Уж там и сям раздались громкие крики:
- А что в самом деле?! Эка ведь подумаешь: послы царевы! Да пускай он
тебе царь будет да владимирским твоим, а нам, новгородцам, он пес, а не
царь, татарин поганой! А коли завтра нам косички татарские заплетут,
по-ихнему, да в свое войско погонят, - тоже соглашаться велишь?!
- Граждане! - послышался чей-то голос. - Да что там смотреть на них, на
татар?! Схватим их за ногу поганую, да и об камень башкой!..
- Ишь защитник татарский! - кричали из толпы Александру. - Знаем, чего
ты хочешь: суздальским твоим платить стало тяжко, раскладку хочешь сделать
на всех!..
- Державец!
- Самовластец!
- Мы тебе не лапотники!..
- И нам шею под татарина ломишь?!
Если бы еще немного промолчал князь, тогда бы все вече неудержимо
выплеснулось вон из кремля и хлынуло бы обоими мостами, и на плотах, на
лодках, на Заречную сторону, на Ярославль двор, к дворцу Александра -
убивать ордынских послов...
И в этот миг вдруг явственно представилось Александру другое такое же
вече, здесь же колыхавшееся и ревевшее, много лет тому назад, в самый
разгар батыевщины, в сорок первом году. Немцы тогда взяли Псков, и Тесово,
и Лугу, и Саблю. И господам новгородцам подперло к самому горлу! И подобно
тому, как боярин Твердило отдал Псков немцам, а сам стал бургомистром, -
так и среди новгородцев пузатые переветники, ради торговли своей с
немцами, мутили и застращивали народ и склоняли отпереть ворота магистру.
Александра не было на тот час в Новгороде: его незадолго перед тем
новгородцы изгнали, показали ему путь от себя, чуть не на другой день
после Невской победы, заспорив с князем из-за сенокосов - вечный и по сие
время спор; худо с сеном у Новгорода: болота, кочкарник, сенокосов нет
добрых, а того понять не в силах, что не на чем князю и конницы держать,
коли так!..
И вот, когда уже весь народ новгородский взвыл, и закричал Александра,
и стал грозить владыке, боярам, - тогда вымолили послы новгородские, во
главе с владыкою Спиридоном, сызнова Александра к себе на княженье.
И тогда тоже, перед походом на немцев, зазвенел вечевой колокол -
колыхалось и ревело тысячеголовое Новгородское вече... Но разве так, как
сейчас?
На радостях первой встречи новгородцы тогда, словно дети, выкрикивали
своему князю все свои жалобы, обиды, поношения и ущербы, претерпенные за
это время от немцев.
- Подперли - коня выгнать негде! - кричали ему.
- В тридцати верстах купцов разбивают!..
- Бургомистров наставили!..
- Женок позорят!
- Церкви облупили!
- Гайтан с шеи рвут!
- Со крестом вместе!
- А и с головой!..
И, наконец, как бы в завершенье всех этих жалоб, послышался тогда
укоризненно-ласковый, словно бы ото всего веча раздавшийся голос:
- Что долго не шел?!
- Да ведь, господа новгородцы... сами ж вы меня... - начал было он,
смущаясь.
Но и договорить тогда не дали: бурей негодующих и пристыженных голосов
крикнули в ответ:
- Того не вспоминай, Ярославич!..
- Забудь!.. Тому всему - погреб!
...Так было в то вече, здесь же, у этих же исполинских белых полотнищ
храма Софии! Так было, когда он был нужен им до зарезу, ибо бронированное
рыло немецкой свиньи за малым не соткнулось со злою мордой татарского коня
вот здесь, на берегах Волхова!.. Уж хрипел белым горлом господин Великий
Новгород, ибо шведский герцог с финского берега, а рыцари Марии, упершись
стопой в Юрьев, круто затягивали на этом горле петлю, да и затянули бы,
когда бы он, Александр, не обрубил - и вместе с лапой, с когтями!.. Иное
неслось тогда к нему с этой площади, когда стало ведомо, что магистр
рижский уж и фохта Новгороду подыскал из ратманов здешних, и что вечу не
быть, и что колокол вечевой будет звенеть на кирке немецкой, что Святую
Софию либо развалят на кирпичи, либо снимут верхи и переделают в ратушу!..
Помнят ли они, как, отталкивая друг друга, иные из этих же вот самых
новгородцев тянулись тогда к нему, чтобы хоть только до плаща княжеского
коснуться?! Нет! Не помнят ничего! Все забыто.
Александр гордо поднял голову. И сам собою пришел столь долго не
находимый ответ.
- Да-а... немало и я утер поту за Великий Новгород! Немало ратного
труда положил за вас, за детей ваших!.. Должны сами помнить!.. И вот -
выслужил!.. Ведь экое слово изрыгнул на меня некто от вас... стыжуся и
повторить! Что ж, стало быть, заслужил!.. С тем и прощайте, господа
новгородцы!.. Спокоен вас оставляю: ни от севера на вас, ни от запада не
дует!.. Не поминайте лихом!..
И, произнесши эти слова, Невский твердо пошел к боковому спуску
вечевого помоста.
Все вече, словно ударом бури, накачнулось к помосту. А те, что стояли
поближе, ринулись преградить ему путь.
С вечевых скамей поднялись в тревоге и степенный посадник, и старые все
посадники, и тысяцкий.
Посадник Михаил Степанович, поворотясь к народу, как бы в беспомощном
призыве простер обе руки свои. Затем он повел ими в сторону уходившего
князя: дескать, граждане новгородские, да что ж это такое, да помогайте
же!.. Седая борода его тряслась; казалось, он не в силах был слова
произнести.
Из толпы, подступившей к боковому крылечку, послышались крики:
- Княже! Господь с тобою! Что удумал?..
- Не пустим, князь!
- Нет на то нашей воли!..
- Кто князя обидел?! Камень тому мерзавцу на шею, да и в Волхов.
- Вернись, Олександра Ярославич!.. Нет тебе ворогов!..
Александр, нагнув голову, не слушая ничего, приближался к ступеням,
чтобы сойти на землю. Вот он поставил ногу на первую ступень, на вторую...
еще немного, и ступит на землю...
- Ребята! - вдруг выкрикнул отчаянно мужик в белой свитке, без шапки. -
Пускай по головам нашим ступает, коли так!..
И, вскричав это, он кинулся под нижнюю ступеньку и лег, лицом вверх,
раскинув руки.
Александр остановился: ему надо было или наступить на лицо, на грудь
этого человека, или перешагнуть через него.
Прямо перед собой он видел яростно молящие лица других - таких же, как
тот, что кинулся ему под ноги.
И он услыхал за собою голос посадника:
- Князь, Олександр Ярославич!.. Да ведь то какой-то безумец вскричал...
безумному прости!..
Обойдя Александра и спустись на нижний приступок, посадник оборотился к
Невскому, снял шапку и, низко поклонясь, громко и торжественно произнес:
- Ото всего господина Великого Новгорода: князь, отдай нам гнев свой!..
Сперва, по возвращении князя на вечевой помост, его слушали, не
перебивая. И с неотвратимой явственностью Александр представил затихшему
вечу всю неизбежность и ордынской переписи в Новгороде, и ордынской дани.
Закончил он так:
- Господа новгородцы, дань в Орду - неминучая!.. Зачем кичиться станем
своею силой чрезмерно? Вспомните, какие царства ложились под стопою
завоевателей! В пять дней Владимир взяли. Да и Суздаль - в те же самые
дни. За один февраль месяц - помните? - одних городов только четырнадцать
захлестнули!.. Сквозь Польшу проломились. В немецкую державу вторглись,
рыцарей поразили. А в Мадьярии?! И войско, и ополченье, чуть не во сто
тысячей, истребили все, до единого. Короля Бэлу хорваты укрыли. После
побоища под Лигницей - ведь слыхали, - где Генрих пал... Не худые воины
были. И кованой рати, конницы панцирной было там не тысяча и не две!.. А
что же? - после побоища того Батыю девять мешков рыцарских ушей привезено
было!.. И не оба уха у мертвецов отрезали, но только правое одно: для
счету!..
Александр остановил речь. Падали редкие влажные хлопья снега. Народ
молчал... И вот опять тот же звонкий и дерзкий голос выкрикнул:
- Ничего!.. Пускай!.. У нас в Новгороде лишних ушей довольно -
клевретов твоих!..
Александр кинул оком в толпу. Теперь он рассмотрел крикуна: хрупкий, но
подсадистого сложенья, желтоволосый и кудреватый добрый молодец, в валяной
шляпе пирожком, стоял в толпе, откинув голову, и, прищурясь, дерзко
смотрел на князя, окруженный своими сторонниками, которые, как сразу
определил князь, даже и подступиться не дали бы никому чужому к своему
вожаку.
Князь вспомнил, кто это был: это был Александр-Милонег, из роду
Роговичей, староста гончаров и ваятелей, работавших на владычном дворе и в
прочих церквах.
У владыки Далмата он его и застал однажды, когда художник, почтительно
склонив голову, принимал указанья архиепископа касательно выкладки
мозаикой новой иконы...
Александр Ярославич простер руку в сторону старосты гончаров и, глядя
на него, сурово ответил:
- Нет, Рогович, ты ошибаешься! Зачем мне, новгородцу, клевретами в
своем городе обставляться? А вот ты зачем - новгородец же! - подголосков
своих этакое количество с собою приволок на вече?
И едва произнес он эти слова, как сразу они отдались довольным,
радостным гулом среди сторонников князя. Особенно радели, на этот раз за
князя, Неревский конец, где больше - купцы, а также Торговая сторона,
заречники. Купцы - особенно те, что с Востоком торговали, - еще при дедах
и прадедах Ярославича постигли на своем горьком опыте, сколь опасно
дразнить и гневать суздальского великого князя: чуть что - сейчас
перехватит Волгу, Тверцу, закроет доступ и низовскому, и булгарскому, и
сибирскому, и китайскому, и кабульскому гостю; да и купцов самих
новгородских переловит - и по Суздальщине, и по волокам, и в Торжке, да и
в темницу помечет с земляным засыпом. Нет, уж лучше ладить с ними,
самовластцами суздальскими!.. И ныне ведь чего этот хочет Ярославич? - да
только, чтобы от разоренья татарского малой данью город спасти!.. Так чего
ж тут супорствовать, чего ж тут против князя кричать купцу или боярину?!
Другое дело те вон: голота, босота, да худые мужики - вечники, да
ремесленники, да пригородный смерд - огородник, да неприкаянные ушкуйники!
Им что терять!.. Пожитков немного!.. А головы им не жалко. Эти и на татар
подымутся! А ведь слыхать, что верхних людей - купцов, бояр - татары в
живых не оставляют, а ремесленнику - ему и в Орде хорошо... как попу:
убивать их не велено...
И Торговая сторона, Неревский конец весь - они шибко кричать стали за
князя.
Однако и простой люд сильно подвигнулся за Ярославича после того, когда
не раз и не два он зычным голосом возвестил:
- Друзья новгородцы!.. Да ведь то возьмем во вниманье: сие - не
порабощенье нам, но только - откуп!.. Не порабощенье, а откуп!
В толпище доброжелательно загудели. Однако выкрикивали и другое.
- И без того налога тяжкая на товары! - крикнул опытный горлан-вечник,
со спиною как деревянная лопата, нескладный мужик, именем - Афоня Заграба.
- Каждый, кому не лень, берет с товаров!.. И владыке - от торгу десятая
доля, и от всякого суда - десятую векшу, я на князя! Всем надо, всем надо:
кому что требит, тот то и теребит с работного человека, с ремесленника, -
горестно к насмешливо воскликнул он. - А тут еще татары станут каждый
товар тамжити!..
Толпа зашумела.
Александр Ярославич понял, что надо вмешаться, и нашелся ответить
шуткою, до которой столь охоч был новгородский вечник.
- Что говорить! - сказал князь. - Добро там жити, где некому тамжйти!..
Послышался одобрительный смех.
- Верно! Верно!.. - раздались голоса.
Александр добавил:
- Знаю: тяжко. Налоги, дани, поборы - лучше бы без того. А только где
ж, какая держава стоит без того? Не слыхивал!..
И княжое слово опять взяло верх.
Но и противники его не унимались. Опять все чаще и чаще стали
раздаваться из толпы выкрики и жалобы:
- Пошто хлеба не даешь новгородцам с Низовья? Слыхать, в Татары весь
хлеб гонишь!..
- Голодуем, княже! Обезножели, оцинжели!.. Ребятишки в брюхо растут!..
- К соли подступу нет - за две головажни куну отдай! Куда это годится?
- А хлеб? Осьминка ржи до гривны скоро дойдет!
- Богатинам пузатым - им что? Не чутко!.. Купцы да бояре - большие люди
- оборони господь!
- Ты бы так сделал, как при Михаиле-князе, при посаднике Водовике:
тогда селянину добро было. На пять лет льгота была смердам не платить!..
Невский нахмурился: этот выкрик о сопернике его отца, о князе Михаиле
Черниговском, и о посаднике Водовике мало того, что был ему крайне
неприятен, - он показывал, что враждебные ему силы - сторонники князей
Смоленских, Черниговских, а и купцы западной торговли - опять осмелели.
Насторожились и посадник и тысяцкий. Расторопнее задвигались,
беспокойно засмотрели и вечевые служители - биричи, и управлявшие ими -
подвойские.
Вечевой дьяк со своими двумя помощниками, вечевыми писарями,
устроившимися на ременчатых складных стульях под рукой посадника Михаилы,
тоже принял какие-то свои чрезвычайные меры, дабы встретить надвигающуюся
бурю во всеоружии. Он что-то шепчет на ухо и тому и другому из писарей.
На коленях как того, так и другого писаря поставлен прикрывающий колени
невысокий, из некрашеного дерева, крытый ящик, с покатой кпереди
столешницей. В этой столешнице, на верхней кромке, врезана чернильница -
глиняный поливной кувшинчик. В правом углу, на той же кромке, из круглого
отверстия белеется усатый пух гусиных перьев, очиненных для писания. Перед
лицом каждого из писарей, упираясь нижним обрезом в кромочку на доске,
лежит по тетради из выбеленной, как бумага, телячьей кожи, - пергамент,
телятинка.
Ни тот, ни другой писец не смеют занести что-либо в тетрадку, покуда
вечевой дьяк не скажет, что именно. Телятинка до того дорога, что сплошь и
рядом предпочитают соскоблить старую запись, чтобы нанести новую. А потом
и эту соскоблят, когда придет час еще что-нибудь записать...
Однако тот, что сидит поближе к посаднику, - писарь, в синей скуфейке,
сильно выцветшей, в стеганом, ватном подряснике, длинноволосый, - не
дожидаясь дьяка, заносит в свою тетрадку какие-то записи.
Его все знают в Новгороде: это пономарь церкви Святого Иакова, Тимофей
Локоток, уж более десяти лет - самочинный, без благословенья владыки, как
бы непризнанный летописец великого города. Ему и пергамента не дают -
покупает за свой счет, принимая иной раз за это жестокую трепку от своей
пономарихи. Чтобы подработать на телятинку, он взялся быть вечевым
писарем.
Придя домой, он впишет в свою большую, в досках, покрытых кожей,
пергаментную летопись и сегодняшнюю затаенную запись:
"Безвестные проходимцы смущают народ. Народ мятется, что рыба в мотне.
Ох, ох, Александр наш Ярославич, бедной... не покинул бы он нас! Что тогда
станем делать?! Сыроядцы, детогубцы, татары проклятые дани требуют. Народ
вопит на князя великого, на Александра. Александр Рогович, а мирски -
Милонег, который горнчар, иконник у владыки, а и на потребу людскую горшки
делает, кувшины, сильную злобу в людях подымает на князя на Александра.
Ох, да и увы нам, грешным! А видно, опять быть крови пролитию: вчерась
плакала богородица в Людине конце!..".
...Вече клубилось!.. И самые крики, казалось, тоже как бы
схлестывались, переплетались, дрались и рушились книзу в сизом ноябрьском
воздухе - и сызнова подымались. Уж трудно было понять стороннему, что
здесь происходит и кто чего добивается. Однако сами хозяева - те прекрасно
разбирались, кто чего хочет и кто за кого тянет.
- Господа новгородцы, тише! Хочу речь к вам держать! - восклицает во
весь голос посадник Михаила Степанович и слегка поднимает посадничий жезл
свой, с короткой, слегка изогнутой рукоятью. Седая борода глушит его
голос. - Господа новгородцы, вы все хорошо знаете, кто я и какого кореня!
Кто еще в Новгороде за меньших, за весь господин Великий Новгород, столько
пострадал, как покойный родитель мой?! А и меня помнят не последним в
битвах те, кто пути военные деял с князем!..
Слева от помоста, где сбился люд во главе с Александром Роговичем,
раздается один крик, потом другой, третий:
- Ты нечестно посадництво принял!
- Нашего выбора на тебе нет! Князь Олександр тебя ставил!..
- Ты пошто под Ананьей копал?
- Мы мертвую грамоту на тебя положим!..
Старик пытается отойти шуткою:
- Да уж знаю, господа новгородцы! - говорит он. - И сам ведь бывал
молод - шумливал на вече: известно, посадник - всему миру досадник!..
Но его уже не слушают. Крики Гончарского конца (а он же - и Людин
конец) перекидываются на Александра.
- Князь! - орут ему. - Ты пошто посадника Ананью лишил? Ты нам хрест
целовал: без вины мужа не лишать!..
- Хуже его вины нет! - мрачно возражает Александр. - Город русский от
Русской Земли хотел отколоть! С мейстером рижским пересылаться задумал!..
Да я бы его и казни предал, да только чести вашей уважил - что посадник
новгородский!..
- Самодержец! - несутся в ответ ему, и все из того же края веча,
неистовые возгласы.
- Обсажался приятельми своими!.. Кого - хлебцем владимирским, кого -
землицей, кого - серебром!..
- В ответ кто-то из неистовых сторонников князя оглашает студеный
воздух пронзительным вскриком:
- Да здравствует Александр Ярославич!..
Невский улыбнулся.
- Экий вопило! - добродушно и слегка насмешливо говорит он.
И это производит благотворное действие на всех, кто внизу вечевого
помоста, - даже и на врагов. И из стана друзей вырывается дружное и уже
многоголосое:
- Братья, потягнем по князе!..
- Александр Ярославич на худое не поведет!..
- Суздальские - такие же русски, да взялися по дань!
- Верно. Головою повалим за князя, за Святую Софию!..
Вече начинает перекачиваться на сторону князя Александра.
Однако не этого алчет Александр Рогович со своими. Быстро подходит он к
самому краю помоста, на котором стоит Невский и сидят на своих скамьях
старейшины Новгорода. Его молодцы проламываются следом за ним и
останавливаются крыльями - справа и слева от главаря.
И, вызывающе подняв голову, гончар бросает князю:
- Ты зачем в наши грамоты торговые с немецкими городами вступаешься?
Пошто ты грамоты наши любецкие, а и рижские подрал? Не ошибись, князь! С
немецким
...Закладка в соц.сетях
