Жанр: История
Ратоборцы
...ксандру.
- А ты виделся с ним перед Ордою? - спросил он Андрея, откладывая в
раскрытый ящичек черного дерева ногтечистку.
Андрей, то сидевший насупротив его в перильчатом, без спинки, кресле,
то вскакивавший и начинавший стремительно расхаживать по ковру,
остановился, услыша вопрос.
- А как же! - воскликнул он. - Трое суток то пировали с ним, то
рядились! Охрип аж от него... Так лапа моя к бородище его и тянулась...
Александр в сердцах захлопнул крышку ларца.
- Ну-ну-ну! - оборвал он брата. - Стыжусь и слышать такое!
Андрей смутился.
- Что же он говорит? - спросил после тяжелого вздоха Невский.
Андрей презрительно рассмеялся:
- Да то же все долдонит, что и обычно: я-де старей всех вас в
Володимирове племени - мой престол!..
- Ну а ты?
- Я... - Андрей Ярославич дернул плечом. - А я ему - и добром и худом.
А потом не стерпел: "Ведь ты, говорю, дядя, тупой ко княженью! Как ты,
говорю, дядюшка, не поймешь того?.."
Как ни старался Ярославич-старший сдержаться, блюдя уважение к
старейшине их рода, но смех все же прорвался у него.
- А он что тебе? - снова принимая спокойно-суровый аид, спросил
Александр.
- А он мне и говорит: "Вячеслав Владимирович Белгородский, тот,
говорит, и потупее меня был ко княженью, а как его почтил Изяслав, дядю
своего, племянник? Рядом с собою на великое княженье посадил! Так бы вот и
вы меня, племяннички, почтили!.. То было бы по-божески!"
Александр презрительно вздернул головой.
- Княженье великое Владимирское не богадельня! Особливо теперь... И не
все ж слепцы в певцы!.. - сурово отозвался Невский.
Княжой отрок, светловолосый, с черными, опущенными долу ресницами,
одетый в шелковый кафтанчик с золотой отделкой, неслышно вступил в
комнату, неся на расставленных врозь перстах серебряный поднос,
отягощенный яствами на хрустальных, серебряных и фарфоровых блюдах.
Расставив блюда на круглом столе, застланном белой скатертью, отрок в
пояс поклонился князьям.
- Ступай, - коротко распорядился, не глядя в его сторону, Андрей.
Продолжая беседу, братья уселись за стол.
Подана была жареная тетерка с шафранной подливою и черносливом; затем -
большой фарфоровый кувшин с красным грузинским вином и, сверх того,
тарелка с белыми маленькими хлебцами; тарелка с нарезанным русским сыром -
ноздреватым и как бы с крупною росою; да в довершенье - два блюда с
заедками и усладенькими: блюдо пупырчатых, сочных груш, которые были до
уродливости крупны, и еще блюдо гнетенного инжира.
На особых маленьких тарелочках поданы были - изюм, миндальные очищенные
ядра, пряники и греческие и венецианские конфеты.
- Кто же у нас за хозяина будет? - спросил, улыбаясь, Андрей. - Как
будто ведь я у тебя в гостях.
- Ну уж нет, - сказал, засмеявшись, Александр. - В Новгород пожалуешь
ко мне али в Переславль, тогда иное дело, а теперь хозяйничай ты.
- Что ж, йно ладно, старшому не стану перечить: старшой брат - в отца
место! - весело согласился Андрей.
Блистая из-под черных вислых усиков ослепительно белой дугою зубов и
что-то, в знак вожделения к вкусной еде, приборматывая, он встал, поднял с
фаянсовой жаровни зазвеневшую крышку, отложил ее на подсобный столик и,
слегка склонясь, принялся орудовать над жарким с помощью острого ножа и
большой двузубой вилки.
Такие же большие серебряные двузубые вилки лежали возле каждого
прибора. Уже во многих княжеских семьях полагалось подавать этот
византийский прибор, которому все еще сильно дивились и немецкие, и
английские, и датские послы, и купцы, посещавшие Русь.
Андрей, закусив губы, едва успел донести до тарелки Александра большой,
сочащийся жиром, золотисто-поджаренный кусок птицы, полил жаркое
шафранно-черносливным соусом из серебряного уполовника и положил
черносливу.
Затем стал накладывать себе.
Во всех его ловких, умелых движениях виден был опытный застольщик и
водитель пиров.
Александр, опершись на руку, дав себе отдых, отечески любовался им.
С болью Александр Ярославич подумал о том, что только от одного Андрея,
из числа всех братьев, дядьев, племянников, он мог так вот спокойно, не
боясь быть отравленным, не держа близ себя на всякий случай отцовского
старого лекаря, доктора Абрагама, принять блюдо или же кубок вина. Ну, еще
- Васильковичи Ростовские и Белозерские: Глеб и Борис - чудесные племяши -
и матерь их - воистину святая! - вдовствующая Мария Михайловна, - у них
любил отдыхать: там его любят, чтут, радостно повинуются... Но у прочих
родичей так вот потрапезовать с глазу на глаз! Нет! Уже давно Александр
Ярославич счел за благо избавить и уветливых и приветливых родственников
своих от греха и соблазна!.. И сколь ни обижались они на него, он, ничему
не внимая, туго отзывался на пиршественные их приглашения.
"Некогда мне! - отговаривался он. - А понадобился я вам - милости
просим ко мне, в Переславль мой, в Залесский!"
Они пили неторопливо и малою мерою, больше - беседуя. Александр был
доволен: еще никогда брат Андрей, с тех пор как возрос, не внимал ему
столь беспрекословно и, по-видимому, столь искренне.
Вот он вскакивает - от пыла отваги и от негодованья - и, взмахивая
рукою, словно бы уже рубя саблей восставших и обнаглевших данников,
восклицает:
- Да я сам на них полки поведу, этою же зимою: вот как только реки
смерзнутся!
Александр охлаждает его кратким иносказательным словом:
- Орел мух не ловит!.. Эка подумаешь: туземцы восстали - мордва,
черемись! Да они каждый год восстают. Стольному князю Владимирскому ходить
на них самому - не много ли чести будет?! Разве послать тебе некого
стало?.. А ты бы на псарном своем дворе поискал: целый полк там у тебя
топчется, или на соколином.
Андрей, угрюмо посапывая, склоняется над кубком. Смотрит туда, как в
колодец, обиженный новым намеком на его охотничьи увлечения.
- Напрасно ты, Саша, над моими соколами насмехаешься! Иная птица
многого стоит! - говорит он, подымаясь изза столд.
Отодвинув скользящее по ковру кресло, он быстро подходит к стене,
простенки которой облицованы черным мореным дубом. Поводит по стенке,
кое-где тычет рукой, и стена вдруг расступается на две стороны, открывая
тайнохранилище.
Андрей Ярославич достает из тайника большую медную шкатулку и несет ее
к своему креслу. Здесь ставит ее на подлокотники, отмыкает ее потаенные
затворы. Оттуда, из шкатулки, он достает свиток белого пергамента с
серебряной, висящей на красном шелковом шнурке монгольской печатью.
Андрей Ярославич с легким поклоном передает свиток Александру.
Невский почти выхватывает этот ханский дефтерь и, развернув, быстро
просматривает его глазами. Лицо его озаряется радостью.
- Пойди сюда, ко мне, дай я тебя поцелую! - говорит он растроганным
голосом Андрею.
И тот, вне себя от гордости, приближается к брату. Они крепко целуются.
Когда успокоилось волнение обоих и снова взялись они за кубки,
Александр Ярославич спросил брата, какими судьбами добыл он такое от Орды,
чего и ему, Александру, никак не удавалось схлопотать и купить, - сию
тарханную грамоту, в силу которой все владимирское крестьянство - смерды,
хлеборобы - на три года освобождалось от выплаты какой бы то ни было дани
татарской, за исключением только содержанья в должном порядке ордынских
военных путей и мостов на Русской Земле.
- Глазам своим не верю! - проговорил Александр, любуясь братом. - Но
кто выдал тебе этакое?
- Бицик-Берке, что от великого хана приезжал.
- А что тебе это стоило?
Андрей помолчал. Затем, сощурясь и как бы простовато улыбаясь, сказал:
- А белого кречета своего, когда охотились, подарил ему.
Византийские полукружия черных бровей Александра так и пошли кверху.
Но Андрей, делая вид, что и не замечает ничего, потянувшись опять за
фарфоровым кувшином, сказал с притворным сокрушением:
- Доселе скорблю!.. Такого мне кречета и не сыскать более! Почитай,
полгода все гнездари-сокольники мои по всей Каме рыщут, а этакой птицы
найти не могут.
Александр расхохотался до слез.
- Ах ты, повеса! - воскликнул он. - Я вижу: мне в науку к тебе
поступить придется!..
Невский поднял свой кубок и протянул к брату.
- Будем здоровы! - провозгласил Александр, и они, не отрываясь, осушили
бокалы.
Уже сильно снизилась в молочно-прозрачном сосуде колышущаяся тень,
означавшая верхнюю границу вина.
Андрей взялся было за серебряный колокольчик, чтобы позвать слугу. Но
Александр покачал головою и слегка призащитил согнутой ладонью края своего
бокала.
- Хватит, хватит! - проговорил он.
Андрей знал брата и потому не стал его приневоливать. Но, однако,
звонко расхохотался.
- Ты чего? - спросил Александр.
- Старика Геродота вспомнил.
- Что там у него?
- Когда он у нас по Днепру проезжал, его больше всего, чудака этакого,
то удивило, что народ Росс пьет вино, не разбавляя его водою!..
- Пожалуй, и нам сегодня не худо бы водой разбавлять! - пошутил
Невский.
Андрей даже подскочил на кресле.
- Этакое святотатство совершить!.. Да ты знаешь ли, что мы с тобой
пьем?
- Нет.
- Ну так вот! Это винцо еще к деду Всеволоду пришло - вместе с
грузинкой его, с княгиней Марией... Вину этому уже за полсотни годов...
Хорош внучек, почтил нектар дедовский...
- Нектар нектаром, а безумье одинаков!..
- Какое безумье?
- Неужто не знаешь? Ну, хмель. Не мною сказано - дедами же: "Пьяному
мужу и море - за лужу, а лужа - по уши".
- Однако же и это деды сказали: "Лучше дубинное битье, чем бесхмельное
питье".
- Как, как? - переспросил Александр, и, когда Андрей повторил ему
пословицу, он от всего сердца расхохотался. - Ну, силен в обороне! -
сказал он. - А ну, померяемся!
И между братьями начался как бы некий застольный поединок - словами
народной мудрости, реченьями великих мужей и государей - касательно вина,
хмеля и пьянства.
"Питва - не битва!" - бросил Александр неосторожное слово.
Андрей вспыхнул и вскочил с места.
- Или я в битвах захребетник?.. - вскричал он.
Александр быстро подошел к нему, ласково налег руками на оба плеча его
и втиснул в глубь кресла.
- Полно, полно!.. Да разве я к тому?.. Витязь! Все это говорят. Да и
мне ли не помнить?! В сорок втором - на льдах на Чудском - без тебя я
погиб бы!..
Андрей быстро успокоился, и поединок продолжался.
- Дед наш Владимир, тот понимал: "Веселье Руси есть пити!" Оттого и к
мухометанам не пошел, в ихнюю веру! - сказал он, вызывая брата на ответ.
Александр Ярославич попробовал поразить брата ссылкою на отцов церкви,
но Андрей искусно отвел удар:
- А это не святые ли отцы сказали: "Ино дело - пьянство злое, а ино
дело - питье в меру, и в подобное время, и во славу божию"?
- Что ж!.. - воскликнул, смеясь, Александр. - Коли святые отцы не
помогают, так я тебе от старика Чингиз-хана скажу нечто!..
И Александр Ярославич на память, по-монгольски, привел из книги
запретов и поучений великого императора Азии. По-русски это звучало бы
так: "В вине и водке нет пользы для ума и художеств. Государь, жадный к
водке и к вину, не может произвести великих дел, мыслей и великих
учреждений".
Но Андрей напомнил ему тоже из "Ясы" Чингиз-хана:
- "Если уж нет средства от пьянства, то должно напиваться в месяц три
раза. Если - один раз, то это еще лучше. Если совсем не пить, что может
быть почтеннее? Однако где ж мы найдем такое существо?!"
Он считал уже себя победителем. Однако не так думал Александр. Он
поднялся и, рассекая ребром ладони воздух, закончил Чингиз-ханово
изречение, конец которого нарочно был утаен Андреем:
- "Но когда бы нашлось такое существо, то оно достойно всякого
почтенья..."
Признавая себя побежденным, Андрей склонил голову и развел руками.
Упоминанье о Чингиз-хане повлекло к разговору о татарах. Прежде чем
приступить к нему, Андрей Ярославич подошел к двери, проверил ее и широко
раздвинул в обе стороны тяжелую, на кольцах завесу, дабы хорошо была видна
дверь. Затем, взявшись за оконные скобы, закрыл вдвижную оконную раму,
которая вся, словно соты, состояла из множества свинцовых
угловато-округлых ячеек со вставленными в них стеклами.
И только тогда, вернувшись к столу, заговорил с братом. Лицо его стало
угрюмым.
Александр, расположась в кресле, с тревогой наблюдал за всеми его
мероприятиями, которые явно должны были предшествовать некоей тайной
беседе.
Однако сперва Андрей Ярославич коснулся дел на западных рубежах. Смерть
Фридриха Гогенштауфена; наступившая за нею смута в Германии; самозванцы
там, выдававшие себя за покойного императора, один из которых добрался аж
до Владимира на Клязьме, ища себе помощи; прекращенье притока свежих сил
из Vaterland'а рижским рыцарям; предстоящая смена магистра; наконец, союз
и родство Даниила с Миндовгом - все это служило как бы только подступом к
главному разговору - о татарах.
А его-то и не состоялось!
- Уж тебе ль не ведать, что и как там, на Западе! - начал было свой
главный разговор Андрей Ярославич. - Тогда дозволь же прямо спросить: а не
лепо ли ны бяшеть, братие?.. - Он усмехнулся. - Не пора ли нам схватить
сего Батыя, схватить сего Сартака за их поганые пятки, да и об землю
башкой?!
Невский, едва с уст брата Андрея сорвалось имя татарского хана, с шумом
отодвинулся в кресле и опрокинул хрустальный бокал с еще не допитым вином;
бокал, загремев о посуду, покатился к краю стола, красное пятно расплылось
по скатерти. Донельзя огорченный Александр вскочил и, поморщась, покачал
головой.
- Вот видишь, Геродот-то и прав, - сказал он, - лучше бы разбавлять
вино водичкою! Ну ладйо, пока без хозяйки живешь... Говорят, солью надо
скатерть посыпать...
Взяв из судка солонку, он отсыпал на большую ладонь немного соли и
принялся посыпать ею пятно.
- Ух, до чего же у тебя жарко! - проговорил он, отодвигаясь от стола
вместе с креслом. - Или то от вина? И пошто ты окна закрыл?
Не дожидаясь ответа, Александр Ярославич подошел к окну и опустил раму.
Свежий утренний воздух, с запахом сена, хлынул в комнату. Повернувшись
спиною к брату, слегка прислонясь к кося ку и слегка пригнувшись,
Александр дышал...
Андрей Ярославич, болезненно сведя брови, смотрел в спину брата. Ему
стало понятно все...
Ни с кем, никогда еще Александр Ярославич не говаривал дурного слова о
татарах! Даже иголки, вгоняемые под ногти, что так любили в Орде, добыли
бы у него только ту подноготную правду, что ни с братом, ни с женою, ни с
сыном и уж подавно ни с советником не произносил он, князь Новгорода, ни
единого хулящего слова против ли великого хана или же держателя
Поволжского улуса - Батыя.
...Невский повернулся к брату. Теперь лицо его, против стремящих Андрею
в глаза утренних лучей, показывалось в черной тени, и Андрею трудно было
судить, что за выраженье было на лице брата. Вероятно, веселое, судя по
голосу и по словам, которые он произнес.
- До чего же бабы хороши у тебя по двору ходят, Андрюша! - сказал
Александр. - У меня в Новгороде не вижу таких!.. Стало быть, не всех же
татарин угнал!.. Али подрасти успели?..
Невский снова оборотился лицом в окно и, как бы все более и более
изумляясь, проговорил:
- Одна... другая... третья!.. Да тут у тебя целый питомник!.. Я думаю,
тут уж ты сам за ловчего!..
Расхаживая по комнате, Александр Ярославич давно уже заметил плетенную
из красных ремешков опрокинутую женскую сандалию, носок которой
высовывался из-под широкой, тисового дерева кровати Андрея.
Александр знал, что Андрей не отягощает себя бременем рано постигшего
его вдовства. Однако сейчас, перед скорым приездом невесты Андрея, эта
красная сандалия в спальне вдовевшего князя раздражала его.
Искоса взглядывая на сандалию, Александр Ярославич заговорил с братом о
скором приезде княжны Дубравки и митрополита. Помянул кстати и о плохом
содержанье главного моста через Клязьму, через который они должны будут
проехать, если только не решат дожидаться санного пути.
Только что вернулась из Галича к нему, в Новгород, ездившая смотреть
невесту и отвозить ей дары княгиня Марья, вдова покойного Василька
Константиновича, того самого, что замучен был татарами в Шеренском лесу.
Сужденья княгини Марьи Михайловны не только о невесте, но и о многом
другом всегда были весомы в душе Александра.
Невский стал передавать брату - который даже и не догадался, что ему
самому надо бы полюбопытствовать о том! - все, что рассказала ему о
невесте Андрея, вернувшись из Галича, княгиня Марья.
А она была очарована княжной.
"Но только ведь робеночек совсем! - так говорила княгиня-сваха
Александру. - Уж только бы берег ее наш Андрюша!.. Ей бы в куклы еще!.. А
умок светлый!.. Грех, грех нам будет, ежели что!.."
Почти то же самое и передал сейчас брату Александр. Он даже заранее
пригрозил Андрею.
- Смотри, - сказал он ему, - за каждую слезинку ее в семье нашей ты мне
ответишь!.. Ведь четырнадцать лет девчурке всего исполнилось! Сам
подумай!..
- Тетку нашу, Верхуславу, - ту и восьми лет замуж повели! - возразил
Андрей.
Александр начинал уже входить в гнев.
- Да ты слушай, что тебе говорят, а не тетка!.. Вижу: не только Вакху
без удержу служишь, но и Афродите!..
При этих словах Невский выпнул носком своей туфли красную сандалию на
ковер.
Только теперь понял Андрей, сколь беспечен оказался он и
неосмотрителен, предоставив свои покои Александру.
- За каждую обиду спрошу! - грозно заключил Александр.
Андрей несколько оробел:
- Да что ты, что ты, Саша? Да уж не такой же я зверь!
- Знаю я тебя, замотал! Позволь тебе - так ты и на войну _харем_ свой
возил бы!..
Андрея задело за живое.
- Батый тоже возит!.. А воевать... воюет не худо!
Мгновенье Невский находился в замешательстве, не находя ответа, затем
произнес:
- Чему другому, доброму, у татар не выучился?..
- Пошто - татары? - возразил Андрей. - У нашего с тобой деда, у Юрья
Андреевича, в каждом сельце была боярыня!
Долго подавляемый гнев Александра полыхнул, как прорывается сквозь
ворох сухого хвороста пламя костра.
- Да что ты мне сегодня? - загремел он. - То на одного деда ссылка, то
на другого! То у тебя Мономах, то Юрий. А тут уже вдруг Батый!.. А ты будь
сперва как дед Владимир! А ты будь сперва как дед Юрий!.. А ты будь сперва
как Батый!..
А та, из-за которой весь сыр-бор загорелся, которую ни тот, ни другой
из братьев еще не видали, - хрупкий русоголовый недозрелыш, с едва
наклюнувшимися персями, девчонка, и впрямь еще вскакивавшая ночью босыми
ногами ради того, чтобы натянуть на озябших кукол сползшее с них одеяло, -
словом, княжна Аглая-Дубравка уже приближалась к городу, дабы сделаться
великой княгиней Владимирской, Суздальской и всея Руси!
С нею был и митрополит.
Несмотря на все его старанья, даже выехав из Галича на целый месяц
раньше княжны, митрополит Кирилл так и не смог предварить ее приезда.
Многолюдный и многоконный поезд галицкой княжны, обремененный к тому же
немалым обозом, все ж таки нагнал где-то у верховьев Ворсклы поезд
владыки.
Главной причиной тому, как, впрочем, и предполагал Невский, были не
столько дебри и болота двухтысячеверстного пути, сколь препоны и каверзы,
которые то на одном, то на другом перегоне учиняли митрополиту татары.
Ордынцев не так-то легко было обмануть!
У одряхлевшего Батыя, только что испытавшего мозговой удар, после
которого у него заметно волочилась правая нога, все ж таки, вопреки всему,
оставался непритупленным хваткий и далеко досягающий взор степного
крылатого хищника, от которого и на полверстной глуби тщетно думает
укрыться припавший к самой земле жаворонок.
От Урала до Рима, от берегов Волги до берегов Сены явственно и
своевременно различал золотоордынский владыка малейшее политическое
шевеленье за рубежом - как в странах, уже покоренных, так и среди
государей и народов, чья выя еще не понесла ярма!
Да и сын Батыя - Сартак, и брат Батыя - Берке - эти двое, хотя и тая
друг от друга до поры до времени кривой нож в рукаве халата, - они тоже
разделяли с Батыем заботу неусыпного дозора за побежденными и
непобежденными на Востоке и на Западе.
Лазутчики, доносчики, соглядатаи Батыя рассыпаны были повсюду.
Были они и среди кардиналов Иннокентия; были и среди колчаноносцев и
бесчисленных супруг великого хана там, на Амуре. Шпионы Батыя своевременно
доносили ему, что замышляют предпринять франки, захватившие
Константинополь, и что собирается им противопоставить изгнанный из
Царьграда в Никею император Византии. Через соглядатаев, через бродячих
рыцарей Европы, из коих многие совсем недурно пристраивались на Волге и за
Байкалом, через несметное количество изгнанных императорами Византии
несторианеретиков, не порвавших, однако, связи с родиною, через папских
легатов и миссионеров, через венецианских и генуэзских купцов Батыю ведомо
было все, что творится: и в Лондоне - у Генриха, и в Париже - у Людовика,
и в Мадриде - у Фердинанда, и в Страсбурге - у Гогенштауфена, и в Пеште -
у короля Бэлы, и в Риге - у прецептора Ливонии, и, наконец, в Грузинском
царстве - у того и у другого Давида.
Даже и самому Миндовгу, в его недосягаемых дебрях и топях, с его легко
перебрасываемой, а иногда и потаенной столицей, - Миндовгу, чья душа была
еще темнее и непроходимее, чем дремучие леса, среди которых он гнездился,
- даже и ему не всякое свое замышленье удавалось утаить от этого далече
хватающего ока хозяина Поволжского улуса.
Что же тогда говорить о Руси, которая была рядом!..
Совсем недавно, разгневавшись на Андрея Ярославича за то, что тот без
его ведома вступил в непосредственное общенье с Бицик-Берке, полномочным
баскаком великого хана Менгу, и успел схлопотать на три года тарханный
ярлык для всех землепашцев Владимиро-Суздальского княженья, Батый сказал,
презрительно рассмеявшись:
- До его столицы, что на этом ручье... напомните мне его названье... я
своим малахаем могу докинуть!
Десятки услужливых уст поспешили шепнуть, что ручей, над которым стоит
столица Андрея, называется Клязьмой.
Батый качнул головой. Заколыхалась и долго раскачивалась драгоценная
тяжелая серьга в его левом ухе.
- Да, Клязьма! - будто бы вспомнил он. - Что же он думает, этот князь
Андрей? Или рука моя коротка, чтобы достать его на том берегу этого ручья?
Я велю Неврюю напоить своих коней из этой Клязьмы, - и вот уже и курица,
перебродя через эту речку, не замочит своих ног!..
На Руси глаза и уши Батыя могли и слушать и высматривать невозбранно,
даже и не таясь. Любой баскак, любой даруга, любой начальник ямского,
почтового стана или же смотритель дорог - а дорог этих и широченных просек
множество пролагали татары и во время и после вторженья, - любой из этих
чиновников ордынских был и глазом и ухом Батыя.
Предавали и свои - из бояр. Наушничали и обойденные при дележе уделов
князья. Да разве бы отравила ханша Туракына отца Ярославичей, если бы не
выложил перед нею все, даже и затаеннейшие, помыслы князя своего ближний
боярин и советник его - Ярунович Федор?
И на восток, к Байкалу, в Коренной улус, в кочующую ставку самого
великого хана, немало засылалось Батыем шпионов и соглядатаев.
Однако Батый прекрасно знал, что и оттуда, с верховьев Амура, из ставки
Менгу, насквозь и неусыпно просматривается и его Поволжский улус. И о
любом его послаблении русским тотчас было бы вложено в уши великого хана.
Той дело которая-либо из бесчисленных жен Бату, зашитая в мешок вместе
с грузом камней и разъяренной кошкой, - ибо так подобает поступать с
женою, предавшей мужа! - опускалась на дно реки или степного водоема. То и
дело кто-либо из его сановников-нойонов или же из людей придворной стражи
и слуг - а случалось, кто-либо и из числа царевичей, - получал повеленье
хана: "Умереть, не показав своей крови", что означало - быть удавленным
тетивою лука.
...Ордынцев нелегко было обмануть!..
Едва только до ушей Батыя достигнул слух, что дочь Даниила -
Дубравка-хатунь - помолвлена за ильбеги [подвластного князя (татар.)]
Владимирского, за князя Андрея, и скоро станет великой княгиней
Владимирской, как старому хану сделалось худо. Подавленная перед
сановниками ярость его, искусно растравляемая братом Берке, едва не
уложила старого хана в могилу. Придворный врач, тангут, кинул Батыю кровь.
Грозивший ему повторный мозговой удар был избегнут.
Однако трудно и страшно дышал властелин полумира! И это страшное,
клокочущее дыханье его подземной дрожью отдавалось в соседних царствах,
будто землетрясенье. Но всетаки старый хан поднялся. Сын - Сартак, брат -
Берке, слетевшиеся было к одру его болезни, - племянник против дяди,
христианин против магометанина, - опять принуждены были до поры до времени
спрятать свои кривые ножи в рукава халатов.
Батый поправился. Но под напором происшедшего не устояло на сей раз
даже и для всех очевидное, вызывавшее злобную зависть среди государей
расположенье Батыя к Невскому - некий вид слабости, за которую брат Берке,
лютый враг русских и в особенности враг Александра, то и дело язвительно
попрекал Батыя.
Батый любил плакать. Он любил сетовать на черную неблагодарность людей.
Он любил изливать эти жалобы в заунывных стихах, которые без каких-либо
заметных усилий он слагал, зажмурившись, скорбно покачивая головой и
слегка подыгрывая на двухструнной маленькой домбре, именуемой "хур".
Так поступил он и сейчас.
Подпертый подушками, на широкой тугой тахте, сложенной из войлоков и
покрытой коврами, он сидел, роняя слезы на халат, перебирал струны
инструмента и тонким, горловым голосом, замыкая как бы трелью вдруг
смыкавшегося горла всякий стих, изливал свои жалобы на Александра.
Песня, которую приказано было занести на свитки ханским стенографам,
была, по обычаю, длинна и охватывала множество событий. Главным же ее
предметом было коварство Невского.
Именно его, Искандера Грозные Очи, еще более, чем Даниила, винили в
Золотой орде за предполагавшийся брак Дубравки и Андрея - брак, истинное
политическое назначенье которого было хорошо ведомо Батыю.
На Даниила - на т
...Закладка в соц.сетях
