Жанр: История
Александр невский
... будет представлять меня в Каракоруме.
Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович...
6
Заключительную фразу беседы Сбыслав перевел без обращения. Это было просто,
потому что Бату немыслимо искажал русские имена то ли сознательно, то ли из-за
трудностей их произношения, а князь настолько был погружен в собственные мысли,
что не обратил на это никакого внимания. Последние рассуждения хана о власти
повергли великого князя в смятение, поскольку понять их истинный смысл он никак
не мог. Что в них содержалось: собственные невеселые мысли самого Бату, намек
ему, Ярославу, что настала пора подумать о добровольной передаче власти, или
угроза отобрать ее своим повелением, если великий князь не пожелает понять
намека? Последнее соображение казалось ему предпочтительным, и Ярослав,
потерзав-шись, спросил об этом Сбыслава.
- Не думай об этом, великий князь, - успокоил его Сбыслав. - Бату ссориться с
Каракорумом не станет.
А сам думал, что Золотая Орда уже поссорилась с империей и что в словах Бату -
скорее предупреждение, чем угроза. Предупреждение, что любая оплошность там, в
Каракоруме, здесь будет стоить Ярославу великого княжения, несмотря на ярлык
самого Гуюка. С этой целью был упомянут и Александр Невский как вероятный
преемник: именно это казалось главным и именно это - настораживало. Уж слишком
прямолинейной была эта догадка, а прямолинейность никогда не числилась в
арсенале монгольской придворной дипломатии.
"На Руси власть вживе не отдают", - вдруг вспомнились Сбыславу дважды
повторенные слова Ярослава. И сразу же другое всплыло в памяти: разговор с
Чогдаром. "Гуюк пошлет убийц к Невскому, как только заручится поддержкой
Ярослава", - сказал тогда главный советник Бату.
Чогдар - главный советник. Главный, значит, у Бату-хана нет от него секретов.
Кое- как, сославшись на необходимость встречи с Неврюем (другого имени просто не
пришло в голову), Сбыслав уговорил Ярослава отпустить его тотчас же. Бросился
искать Чогдара, но -не нашел. Решил ждать подле ханского дворца, и тут на него
наткнулся Кирдяш.
- Повезло мне, боярин. Я как раз за тобой иду, Орду разрешил юрту осмотреть.
Заодно и с главным подарком познакомлю: ехать-то нам - стремя в стремя.
- Я Чогдара жду.
- Он - у хана вместе с Орду, там - длинный разговор. Пойдем, не пожалеешь. Да и
случай такой второй раз может не представиться.
Идти с есаулом Сбыславу не хотелось, но возвращаться к Ярославу не хотелось
больше: беседа с Бату все еще звучала в его ушах. Со вздохом согласился, а
потом... Потом пришлось часто вспоминать об этом согласии.
Нарядная, хорошо утепленная юрта стояла на огромной платформе, опиравшейся на
множество больших деревянных катков. Рядом достраивалась вторая такая же
платформа, и поэтому юрты на ней еще не было.
- Через всю степь поволокут, аж до Каракорума, - пояснил Кирдяш. - По тридцать
шесть пар волов в каждую. То-то скрипу будет: дегтя татары не признают.
- Для хана Орду?
- Орду - воин, его в юрту не заманишь. В этой главный подарок для хана Гуюка
поедет, а во второй - ее служанки.
- Кого - ее?
- Подарка. Погоди здесь, мне велено ей юрту показать.
Кирдяш тут же исчез, и Сбыславу сразу стало неуютно. Он был в богатой одежде
(одевался ведь с особым тщанием!), с Неврюевым даром на поясе, а вокруг сновали
славянские плотники да мрачные половецкие рабы. Деваться было некуда, и он вошел
в юрту.
Юрта, затянутая изнутри красным (татары особенно любили этот цвет) китайским
шелком, выглядела подготовленной для показа будущей хозяйке: в центре
располагался аккуратный очаг, вокруг него лежали ковры и многочисленные подушки,
а часть жилого круга была огорожена шелковым занавесом. Сбыслав сел у занавеса и
приготовился ждать.
День начался загадочно, и это его тревожило. Последние слова Бату адресовались
ему, но сказаны были так, чтобы их и слышал, и запомнил Ярослав: "Прислушивайся
к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович". Мудрые советы хана Орду, над
которым добродушно подсмеивались все старшие офицеры? Для чего сказал эту фразу
Бату? Фразу, в которой явно не сходились концы с концами... Для него? Вряд ли.
Значит, для великого князя. Зачем?... Какие советы вложат в голову туповатого, но
старательно исполнительного Орду перед выездом в Каракорум?...
Привычный перестук топоров за стеной роскошной юрты внезапно перекрылся какимито
иными звуками, но Сбыслав уже настолько погрузился в размышления, что ни к
чему не прислушивался. И очнулся от насмешливого возгласа:
- О, ясновельможный пан! Да простит он глупую девицу, что вторглась в его мысли
без разрешения.
У входа стояла Гражина во всем великолепии красоты и наряда. Сбыслав тотчас же
вскочил, поклонился и поспешно сказал, что разрешения должен был бы испросить
он...
- Ясновельможный пан тоже подарок?
- Это боярин великого князя Ярослава Сбы... Федор Ярунович, - пояснил вошедший
следом Кирдяш, вновь споткнувшись на имени.
- О, какое разочарование, ясновельможный пан, - Гражина улыбалась самой
обворожительной из всех своих улыбок - Два подарка в одни руки могли бы
следовать в одной коробке.
- Эту тигрицу зовут Гражиной, - пояснил Кирдяш. - Будь осторожен, боярин, ее
когти изодрали не одно мужское сердце.
- Какое прекрасное имя, - скованно улыбнулся Сбыслав.
- Ясновельможный пан находит его прекрасным? Я польщена и смущена одновременно.
В таких словах всегда есть надежда, без которой не прожить бедной сироте,
особенно когда ее везут все дальше и дальше от руин отчего дома. Чего ты стоишь
за моей спиной, есаул? Вели подать венгерского.
- А что скажет Орду?
- Ты больше думай о том, что скажу ему я. Кирдяш недовольно хмыкнул, но вышел из
юрты.
Молодые люди остались одни, и наступило молчание.
- Как я сегодня счастлива, - тихо сказала Гражи-на и вздохнула. - Встретить вас
в этом желтолицем аду, пан Сбыслав...
- Сбыслав?...
- Таково настоящее имя ясновельможного пана, не так ли?
- Имя - для Руси. Для желтолицего ада я - Федор.
- Я догадалась. Но позвольте мне без посторонних называть вас славянским именем.
Умоляю, ясновельможный пан. Мы - два славянских цветка в безбрежном желтом
океане...
Вошел Кирдяш с серебряным кувшином и тремя чарками.
- Твоя старшая служанка подняла вой, - сказал он, наполняя чарки.
- Огрей ее плетью, есаул.
- Так я и сделаю в следующий раз.
- Я открываю счет счастливым дням! - Гражина подняла чарку.
- С новосельем тебя, тигрица, - усмехнулся Кирдяш.
- С нововесельем, - строго поправила Гражина. - С моим нововесельем, рыцари!
Она лихо опрокинула чарку, по-детски причмокнула, хотела что-то сказать, но не
успела. Раздался рык, и в юрту ворвался Орду.
- Ты посмела принять постороннего мужчину, несчастная? - заорал он с порога. - Я
посажу тебя в клетку, а его запрягу вместо вола!...
- А я расцарапаю себе лицо и скажу великому хану, что ты пытался силой овладеть
подарком самому Гуюку! - гневно, с горящими глазами выкрикнула Гражина. - Не
смей приходить ко мне без приглашения! На это имеет право только есаул Кирдяш и...
и мой друг боярин Федор Ярунович!
И запустила серебряной чаркой в лицо старшего брата Бату. Орду легко поймал
чарку, раздавил ее в ладони, усмирил тем собственный гнев и неожиданно
добродушно улыбнулся.
- Вот такой ты мне больше нравишься. А пить надо кумыс. Или кровь с молоком. Они
дают здоровье.
Кинул на ковер раздавленную чарку и вышел из юрты.
Огромный обоз, которому предстояло пересечь Великую Степь, собирался в военном
лагере под охраной ханской гвардии. Сюда свозили меха из Руси и узорчатое оружие
с Кавказа, трофейные рыцарские доспехи, золотые и серебряные изделия русских и
европейских мастеров, посуду и драгоценности, мед и воск, вина и сладости. Здесь
все переписывалось и грузилось в повозки под бдительным оком любимой жены Бату
Баракчины, матери Сартака. Когда все было готово, она же и доложила Бату,
спросив лишь об одном:
- А как будут добираться до Каракорума русские умельцы?
- Пешком, - ответил Бату.
- Это очень далеко.
- Дойдут.
- Дозволь хоть несколько повозок для детей и женщин, мой синеглазый хан.
Бату улыбнулся, ласково провел жесткой ладонью по седеющей голове жены:
- Ты очень разумна. Распорядись.
Ему было наплевать на русских мастеров не столько из присущего монголам
равнодушия к судьбам покоренных народов, сколько из-за того, что эти мастера
предпочли Каракорум Сараю. Но он искренне любил свою старшую жену и порою
исполнял ее просьбы
Великий князь Ярослав был предупрежден, подарки будущему великому хану и
правящей ханше Туракине подобраны, огромный обоз готов к путешествию по Великой
Степи, но у Бату не было ощущения, что он все сделал как надо Любая незамеченная
ошибка могла свести на нет всю его тонкую игру и даже подтолкнуть Гуюка к новому
нашествию, и поэтому он тянул с отправкой обоза, понимая при этом, что
перетягивает лук, не отпуская стрелу в полет. Неизвестно, сколько времени он
пребывал бы в колебаниях, если бы Чогдар не огорошил его малоприятной новостью:
- Даниил Галицкий присоединил к Волынскому княжеству галицийские земли. Кроме
того, он уже дал согласие на брак своей дочери с братом Александра Невского
Андреем.
- У этого Андрея большая дружина?
- Нет Но его очень любит князь Александр
- Как Бурундай мог допустить усобицу между русскими?
- Бурундай сам привез эти известия и просит твоего дозволения доложить лично,
мой хан
Бурундай доложил, что никакой драки меж волын-цами и галичанами не было и он не
имел повода вмешиваться. С точки зрения Бату, это было хуже, чем усобица: русичи
начали искать союзов. К этим поискам он отнес и сообщение о сватовстве Андрея:
любовь в столь высоких сферах даже не предполагалась. Бату хмуро размышлял,
Чогдар и Бурундай молча ждали, что он скажет.
- Бурундай лично отвезет мое повеление Даниилу Галицкому. Повеление должно быть
письменным. И очень коротким.
- Какова его мысль, мой хан?
- Два слова: "Дай Галич". Он не поймет и приедет ко мне. Ничего не объясняй ему,
Бурундай, но напомни, что ты стоишь в двух дневных переходах.
Даниил Галицкий и в самом деле ничего не понял. Кому он должен был "дать Галич"?
Когда? В какой форме и почему? Повертел грамоту в руках и спросил об этом
молчаливого Бурундая.
- Повеления хана не требуют моих пояснений, князь Даниил.
- Но меня призвали на княжение сами галицкие бояре.
- Тебе придется объяснить это самому хану Бату, князь. Иначе я спрошу об этом
галицких бояр, мои ту-мены стоят в двух дневных переходах. Выбирай, но лучше
подумай о подарках хану.
Даниил Галицкий счел за благо подумать о подарках. А пока думал, пружина,
закрученная им на западе, раскручивалась на востоке.
- Когда кони начинают тянуть в разные стороны, нужно обрубить постромки самой
застоявшейся, - сказал Бату. - Завтра отправишь караван в Каракорум, а сегодня
повелишь боярину Федору прийти ко мне.
Из этих слов следовало, что хан последние наставления Сбыславу намеревался дать
с глазу на глаз. Чог-дара это обеспокоило, о чем он и сказал, передавая
повеление.
- Никогда не доверяй чингисидам, Сбыслав, но всегда выполняй их повеления слово
в слово. Это единственный способ выжить под их властью. Отныне тебе предстоит
действовать даже без моего слабого щита. Орду вспыльчив, но добродушен и
отходчив. Гуюк - лжив и злопамятен.
- Ты уже предупреждал меня об этом, Чогдар. Я знаю степные законы, не волнуйся
за меня, дядька.
- Ты - сын моего покойного анды, - вздохнул Чогдар. - О ком еще мне
беспокоиться, кроме тебя?
- О князе Невском.
За Сбыславом явился сам Неврюй, что резко повышало значимость аудиенции.
Придирчиво осмотрел наряд Сбыслава, улыбнулся:
- Мы не скоро увидимся с тобой, боярин.
- И увидимся ли вообще, - невесело усмехнулся Сбыслав.
- Будем надеяться. - Неврюй вдруг понизил голос. - Тебя ожидает очень важный
разговор. Сужу об этом по тому, что хан лично приказал мне охранять покои, в
которых будет проходить беседа.
Бату хорошо продумал предстоящий разговор, а потому начал его сразу, без длинных
вступительных рассуждений, которых требовал степной этикет.
- Союз между мной и Русью предопределен самим Небом. Русь - это либо запад, либо
север: либо Даниил Галицкий, либо Александр Невский. Кто из них окажется моим
союзником, а кто - моим врагом, зависит только от тебя, боярин Федор.
Сбыслав молча склонил голову: время вопросов еще не настало.
- Есть такая индийская игра: шахматы. Ты умеешь в нее играть?
Сбыслав еще раз молчаливо поклонился.
- Мат тебе ставить не будут: конец игры невыгоден 1уюку. Но ему нельзя и
проигрывать эту партию. Отсюда следует, что тебе постараются навязать вечный
шах. Наполни наши чаши, боярин.
Сбыслав налил кумыс, отхлебнул после глотка старшего, как того требовал обычай,
и терпеливо ждал, когда Бату опять начнет разговор.
- Князь Ярослав играет в шахматы?
- Я много раз играл с ним и всегда с трудом проигрывал, хан Бату.
- Так я и думал, - усмехнулся Бату. - Значит, он с восторгом уцепится за
выигрыш, который ему подсунет Гуюк. Но его выигрыш означает наш проигрыш. Наш.
Меня и князя Невского. Как ты выйдешь из такого положения?
- Из-под вечного шаха выйти невозможно, хан Бату.
- Думай, боярин, думай сейчас, там думать будет поздно.
- Выигрыш ничто, если проигравший не сможет им воспользоваться.
- Не сможет им воспользоваться, - с удовольствием повторил Бату. - Твой конь на
верном пути, боярин.
- Но вечный шах - не путь, а лишь топтание на месте.
- Из-под вечного шаха тебя выведет Орду. Он так и не научился играть в мудрые
игры, но при подсказках способен передвигать фигуры.
- Я не осмелюсь подсказывать внуку великого Чингиса.
Бату молчал, прихлебывая кумыс. Опорожнил чашу, которую тут же наполнил Сбыслав,
вздохнул:
- Ему подскажет человек, который будет представлять меня без всякой огласки.
- Я буду иметь право знать его?
- Это ты, боярин. Ты будешь представлять меня для Орду в Каракоруме.
Сбыслава бросило в жар. Пока он приходил в себя, Бату достал золотую пайцзу и
протянул ему.
- Благодарю за великое доверие, хан, но даже золотая пайцза - ничто для
чингисидов
- Пайцза даст тебе свободу передвижения в логове змей, боярин. А чтобы ты
представлял мою волю перед моим братом, нужно что-то очень простое... - Бату
задумался. - Простое, очень простое, потому что сложное не удержит его голова...
- Слово? - рискнул подсказать Сбыслав.
- Слово может быть сказано кем-то случайно. А вот... Поговорка! - Бату
встрепенулся. - "Ключ иссяк, бел-камень треснул". Он знает ее.
- Ее знают все монголы. Случайность не исключается, хан Бату.
- Если ты скажешь, что эту поговорку ему просил напомнить я, случайности не
будет.
- Пожалуй, - согласился Сбыслав.
- Гуюк ни под каким видом не должен воспользоваться плодами своего выигрыша, -
сказал хан и сам наполнил чаши. - Когда нет в живых выигравшего, нет и победы.
Сбыслав подавленно молчал.
- Только этим ты спасешь Русь от второго нашествия и сохранишь жизнь Александру
Невскому, - почти торжественно сказал Бату. - Подними свою чашу, боярин. Мы
выпьем за твой подвиг во имя твоей родины и наших народов. Да будет!...
- Да будет... - глухо откликнулся Сбыслав.
Никогда еще не было у Сбыслава такой мучительной, бессонной ночи. Не потому, что
волновался перед отъездом в Великую Степь: по молодости его манило в
неизвестность, в путешествия, в новые страны, к новым народам. И даже не потому,
что конец путешествия означал начало большой и очень сложной игры, в которой ему
ни в коем случае нельзя было проигрывать Нет, он не мог уснуть потому, что волею
могущественного хана стал не просто единственным ферзем на шахматной доске хитро
задуманной партии, но одновременно и единственным игроком, знающим заранее,
какой именно ход должен сделать противник. Он сейчас не думал ни о Руси, ни о
Золотой Орде, ни даже об Александре Невском, которого искренне любил и
почитал, - мысли его заняты были только собственным всемогуществом Он ощущал его
физически - до ломоты плеч, до головокружения, до сладкой тянущей боли в сердце,
ведь под его дудку обязаны были сплясать самые гордые и заносчивые чингисиды. И
это недоброе чувство настолько заполняло его душу, что в ней уже не оказалось
места сожалению И ни на мгновение не возникало мысли о той страшной цене,
которую предстояло ему заплатить за торжество собственного тщеславия.
Нет, неверно, неверно: вначале она шевельнулась, эта мысль, такая мелкая, жалкая
и ничтожная по сравнению с грандиозной задачей, поставленной самим Всемогущим
Небом перед ним, вчерашним сиротой, подпаском у бродников. И шевелилась, пока на
помощь не пришла простая железная логика: кто-то ведь должен уступать место
завтрашнему дню. И что такое одна человеческая жизнь по сравнению с судьбами
двух народов?...
Однако Бату никогда не стал бы великим ханом, если бы шел к цели одной тропой. В
то время когда он намеками давал понять Сбыславу, что тот должен делать, Чогдар
прямым солдатским языком отдавал приказ есаулу Кирдяшу:
- Следи за боярином Федором, помогай ему, ни во что не вмешивайся и все
запоминай. Когда настанет время расспросов, все без утайки выложишь Бату. Все.
Ты понял?
- Значит, не выгораживать Сбыслава, а... топить?
- Докажи, что не случайно вчерашний смерд князя Ярослава стал есаулом хана Орду.
Кирдяш криво усмехнулся, помотав головой:
- Не по-нашему это.
- Что именно?
- Своих предавать.
- Насчет своих ты вовремя мне напомнил, есаул. Ты поставил своим родным дома,
купил им скотину и коней, и это очень правильно. Они хорошо устроились, я
навещал их.
- Ты хочешь сказать, советник...
- Я уже сказал, Кирдяш, - сухо ответил Чогдар. - Дома легко горят, а чужих
бродники охотно продают в рабство Не вернись к разбитому корыту, как говорят
славяне.
- Я сделаю все, как ты велел, - сквозь зубы процедил Кирдяш.
- И с голов твоих родных не упадет ни один волосок. От Бату ты получишь чин,
который тебе и не снился, а от меня - калиту с золотом в приданое твоим сестрам.
Ступай и все исполни.
Ах, как невыносимо скрипели оси у огромных платформ с юртами и десятков арб и
повозок! Как стонали волы, как ревели верблюды и как весело ржали кони, почуяв
дорогу...
Великий князь Ярослав тоже ехал в юрте, установленной на платформе: так
распорядился Бату, учитывая возраст и высокое положение путешественника. Но
собственный верховой конь Ярослава всегда был под рукой, и князь при желании мог
отвести душу в привычном седле. И это скрашивало бесконечно однообразное, нудное
скрипящее путешествие через всю Монгольскую империю.
Да и Сбыслав постоянно находился рядом. Правда, он несколько изменился со
времени той незабываемой дороги в Золотую Орду, когда они вдвоем уезжали вперед
и вели бесконечные добрые беседы: стал суше и строже, мало улыбался, еще реже -
шутил, и вертикальная складочка, что начала вдруг возникать на его переносье,
выглядела особенно значительной, когда в ответ на просьбу Ярослава проехаться
вместе вдоль всей огромной ленты каравана он строго вздыхал:
- Не могу, великий князь, ты уж прости. Я должен находиться при хане Орду
безотлучно.
А караван, начинаясь сторожевым дозором есаула Кирдяша и заканчиваясь стадом
баранов да табунком лошадей, взятых в дорогу для прокорма, растянулся на много
верст. Его бдительно охраняли отборные воины Кирдяша и личная почетная стража
хана Орду, но приглядывать за порядком следовало, и Сбыслав, Кирдяш, а то и сам
Орду два-три раза в день непременно объезжали медленно ползущую ленту от головы
до хвоста и от хвоста до головы.
В этих надзорных поездках Сбыслав непременно заглядывал в нарядную юрту главного
подарка. Гра-жина неизменно встречала его приветливой улыбкой, тут же
приказывала служанкам удалиться, оставляя только особо доверенную Ядвигу, скорее
наперсницу, нежели прислугу. Ядзя умела молчать, лгать и изворачиваться не хуже
своей госпожи, была осторожна и сообразительна и прекрасно понимала, что ее
собственная судьба целиком зависит от расположения хозяйки.
- Ясновельможный пан стал большим начальником?
- Большим стал караван. И расстояние от него до Сарая.
Сбыслав начал говорить медленно и коротко, важно вздыхать и строго сдвигать
брови на переносице. Наблюдательная хозяйка мгновенно отметила эту перемену,
сделала правильный вывод, но иногда переполнявшая ее злая ирония одерживала верх
над выверенной осторожностью.
- Но расстояние до Каракорума будет при этом сокращаться. Каким же станет
ясновельможный пан, когда мы окажемся на окраине столицы полумира?
- Я утрою свою бдительность и свое недоверие.
- Пан боится моего внезапного побега с погонщиком волов?
- Пан ничего и никого не боится. Однако дар может помутнеть от тоски, злости и
несварения желудка.
- Понимаю. Твою бдительность щедро оплатили, - сухо сказала Гражина, вдруг
перестав кокетничать. - О неподкупности славян мне с детства толковали во всех
дворах Европы. Может быть, все дело только в цене?
Именно после этого разговора она круто изменила не только темы разговоров со
Сбыславом, но и само свое поведение. До сих пор их отношения строились на
дружеской иронии для всех и понимании собственных полунамеков только для самих
себя. Однако хмурая важность молодого боярина отринула эту форму общения, сделав
невозможным равенство юности. Это был вызов, и Гражина его приняла. У нее было
свое оружие, которое, правда, следовало применять осмотрительно и - небольшими
дозами.
В древнейшем искусстве обольщения Гражина имела весьма солидный опыт, несмотря
на юный возраст. Для нее это была не самоцель, не способ самоутверждения, а
средство выживания, которое она интуитивно постигла еще в детстве. Понравиться
означало уцелеть, получить лучшую еду, платья, сласти, место в доме, который
всегда оказывался чужим. Она взрослела, а условия не менялись, и дом продолжал
оставаться не гнездом, а клеткой, в которой безопаснее было жить любимым
зверьком, нежели просто зверьком на продажу. К природному кокетству и обаянию
добавлялся опыт, а поскольку она была достаточно умна, то опыт наиболее
изощренный и отточенный, проверенный, продуманный и действенный.
Пред таким противником Сбыслав был беззащитен. В нем жило постоянное,
изматывающее по ночам желание любить, но он не знал, что это такое, поскольку ни
разу не встретился с ответной влюбленностью, даже для Марфуши он оказался просто
соломинкой, брошенной утопающему. Силы были далеко не равны: Гражина
намеревалась штурмовать крепость, в которую еще не прибыл гарнизон.
А степь была заснеженной, морозной, бескрайней и пугающе чужой. А колеса
скрипели, волы стонали, караван тащился с черепашьим упорством и скоростью, и
время остановилось
- Меня впервые продали, когда мне было пять лет. Нет, даже не продали, а
выменяли на кровного жеребца. Ты не знал матери, а я росла вообще без родителей,
мы оба - яблочки, закатившиеся в сухой бурьян далеко от родимого ствола...
Это была дальняя разведка боем в поисках подступов к сердцу собеседника, и если
Гражина прекрасно разобралась в том, что из себя представляет Сбыслав, то
молодой боярин и до сей поры видел в ней только прекрасную оболочку. А внезапное
вознесение его в сферы высокой ханской политики настолько кружило голову, что
вдруг возникшее внимание девушки он воспринял всего лишь как дань его личным
достоинствам, оцененным самим Бату-ханом. Это ласкало самолюбие, разогревало
тщеславие и глушило все прочие чувства. Даже осторожность, не забывать о которой
ему настоятельно советовал Чогдар.
В первом разговоре Гражина не позволила себе ни одной слезинки. Голос ее звучал
тихо и печально, робкая улыбка как бы подсвечивала горесть пережитого, а редкие
вздохи служили скорее демонстрацией роскошной груди, нежели боли одиночества.
- Мне было шесть лет, когда я впервые поняла, что у меня нет ни защитников, ни
даже сочувствующих, что я живу в мире, в котором каждый сражается только ради
себя. Помню, меня ввели в залу, в которой находились одни мужчины, и... - Гражина
очень рас-считанно помолчала и столь же рассчитанно потупила глаза. - Совлекли с
меня все одежды. Все, до единой. И мужские глаза рассматривали обнаженного
ребенка, как рассматривают товар...
На самом- то деле ничего подобного с нею никогда не случалось, но задача
требовала сочинения, а не истины, потому что сочинение воспринимается чувствами,
а любая истина -только разумом. На этом этапе требовалось включать именно
чувства, и глаза Сбыслава тут же отразили их включение. "Святая простота! -
подумала она. - Ну, тогда не жди пощады, заносчивый представитель хана!..." И
вздохнула:
- Наверно, я говорю что-то совсем тебе неинтересное. Прикажи служанке подать
вина.
- Нет-нет, рассказывай.
Он сам принес вино и сладости, сам наполнил серебряные чарки. И от вздоха не
удержался:
- Представляю, каково тебе было...
- И это - только начало, мой витязь, - загадочно сказала Гражина. - Только
начало...
- Даниил Галицкий приближается к Сараю, мой хан, - доложил Чогдар. - С ним
небольшая охрана, обоз с дарами и Бурундай.
- Он не успел подружиться с князем?
- Бурундай суров и неприветлив с детства.
- Пусть утроит свою неприветливость, - усмехнулся Бату. - Он должен довести
Галицкого до раздражения, которое придется скрывать в моем дворце.
Чогдар лично передал это повеление Бурундаю, посоветовал поселить князя Даниила
в юрте на окраине Сарая и выдержать там два-три дня. Бурундай так и сделал, не
без удовольствия определив Галиц-кому совсем уж бедное жилье. И ушел, не сказав
ни слова. Еды не давали, князь, его отроки и небольшая охрана питались
всухомятку тем, что захватили с собой, но Даниил испытывал не раздражение, а
весьма серьезную озабоченность, не понимая, за что ему демонстрируют столь
подчеркнутое невнимание.
Бурундай объявился через два дня. Вошел в юрту с плетью в левой руке и мокрых
сапогах, сказал, даже не притронувшись к лисьему малахаю:
- Следуй за мной один.
У входа в юрту ждали две монгольские лошади, на котор
...Закладка в соц.сетях
