Жанр: История
Александр невский
...то пора заканчивать нудно затянувшуюся беседу.
- Каждый из братьев - на особинку, и ты, Сбыслав, тоже. Будто от разных отцов...
Даже таких оговорок, вылетавших из таявшей от любви души, не замечал Сбыслав.
Впрочем, великий князь их тоже не замечал. То ли потому, что прошло время, то ли
оттого, что удалились они от родимой Руси на бессчетные расстояния, то ли просто
потому, что одряхлел вдруг от злого бесконечного скрипа тысяч незнакомых с
дегтем колес, свиста бичей, стона волов и рабов.
Караван двигался теперь заметно быстрее: и солнце вставало пораньше и попозже
садилось, и люди стали расторопнее, и скотина шагала веселее. Теперь
останавливались еще засветло, и рабы-погонщики, едва выпустив из ярем волов,
черным скопом бросались вместе с ними на пастбище. Рвали съедобные травы прямо
из-под копыт скотины, выкапывали коренья и, едва отерев их, с жадностью
запихивали в рот и жевали, жевали. И никто не препятствовал: стража и сама
собирала черемшу.
С каждым переходом приближался Каракорум.
Даже Гражина знала, как быстро он приближается, несмотря на то что судьбой и
заботами есаула Кирдя-ша была надежно изолирована от всех, кто мог что-либо
сообщить ей. И в самом деле была одна, даже без привычной и некогда любимой
наперсницы Ядвиги, с таким торжеством поднявшей когда-то мило предложенный
хозяйкой малый серебряный кубок с венгерским вином. Но не бесилась, не сходила с
ума от тоски и ровно ничего не обещающего одиночества. Она думала, холодно и
спокойно раскладывая карты собственной судьбы.
Опасно оставлять тигрицу без внимания. Но об этом вспомнили потом, когда
вспоминать было поздно. Да и вспомнил-то, собственно, один Кирдяш, так и умерший
наедине с этими воспоминаниями.
Все мы умираем наедине с собственными воспоминаниями. В каком бы веке мы ни
жили.
С каждым днем приближался Каракорум. Однако увидеть столицу огромной Монгольской
империи было суждено далеко не всем спутникам скрипучего каравана. В нее были
допущены только вольные и невольные русские мастеровые-переселенцы, чиновники,
сопровождающие дары Бату, Гражина со своими служанками да рабы-погонщики. И хан
Орду, который сам этого пожелал.
2
Гигантский обоз, доставлявший к хану Гуюку великого князя Ярослава, личного
представителя Бату и драгоценные дары, был остановлен в трех поприщах от
Каракорума. Отряд ханских гвардейцев, заведомо превышавший стражников Кирдяша,
перекрыл все пути, и впервые за все время путешествия скрип несмазанных осей
прекратился при ослепительном свете весеннего солнца.
- Мне хана Орду, - резко сказал выехавшему навстречу Кирдяшу Бури: он командовал
этим отрядом. - Отправляйся за ним, есаул. Остальным не трогаться с места.
И наступило молчание, прерываемое лишь вздохами усталых волов. Молчала охрана,
молчали переселенцы и рабы, слуги и погонщики, татары и русские. А Сбыслав на
всякий случай укрыл Ярослава в его юрте, попросив не высовываться, пока
обстановка не прояснится.
Кое- что все же сообразив, Орду надевал парадный халат, когда Кирдяш сообщил
ехму о требовании командира монгольских гвардейцев. Требование не произвело на
Орду никакого впечатления, если не считать, что он весьма недовольно засопел при
этом. Он по-прежнему неторопливо подбирал оружие, соответствующее личному
представителю Бату и -халату.
- Кто осмелился позвать меня?
- Не знаю, - пожал плечами Кирдяш. - Халат на нем дорогой.
- Я огрею его камчой за грубость, - проворчал Орду, садясь в седло.
Однако угроза так и осталась угрозой. Как только Орду и Кирдяш приблизились к
монгольским гвардейцам, их командир спешился и направился к ним. Хан придержал
коня, а Бури, подойдя, вдруг припал к его ноге:
- Великий хан Гуюк и весь Каракорум приветствуют тебя, мудрый и великодушный хан
Орду!
Гуюк еще не был избран великим ханом, но приветствие настолько оказалось
лестным, что Орду не обратил внимания на весьма многозначительную оговорку.
- Здравствуй и ты, Бури, - суровое лицо хана расплылось в улыбке. - Хорошо ли
перезимовали ваши стада и ладно ли чувствует себя хан Гуюк?
- Зима была суровой, хан Орду. Но весна пришла пораньше, и Гуюк решил отъехать
на юг, к стадам. Русских мастеров, все дары и рабов решено оставить в
Каракоруме.
- Со мною следует русский князь Ярослав, - важно сказал Орду. - Ему тоже ждать в
Каракоруме, пока не иссохнет степь?
- Курултай состоится в летнем стане ханши Тура-кины Сыр-Орде. Там собирают всех
гостей и послов, и для князя Ярослава поставлен достойный шатер.
- А где должен быть я?
- Ты волен выбирать свое место сам, великодушный Орду, - Бури вежливо
поклонился. - Ты - гость особого почета.
Орду не смог сдержать самодовольной улыбки. Но, поулыбавшись, вдруг спохватился:
- С князем Ярославом едет боярин Федор, его толмач и советник. У него должна
быть отдельная юрта.
- Ему поставят юрту, хан Орду.
- Да, мой брат в знак примирения прислал Гуюку рабыню, достойную его внимания.
- Гуюк примет этот дар от тебя в Каракоруме, как только русский князь будет
размещен со всеми удобствами в Сыр-Орде.
- А где мой брат Берке, который сопровождал печальный караван Субедей-багатура?
- Гуюк отпустил его после похоронного обряда. Берке спешил на Кавказ.
Это известие Орду весьма обрадовало: рабски подчиняясь Бату, он вовсе не желал
подпасть под влияние хана Берке, но чувствовал, что попадет непременно. Берке
был умен, расчетлив, умел выжидать и старался действовать неожиданно. Орду
хорошо помнил общие детские игры, в которых он всегда проигрывал именно Берке:
Бату иногда позволял себе великодушие, добровольно уступая старшему брату, но
Берке не сделал этого ни разу.
- Я хочу как можно скорее увидеть Гуюка, чтобы лично вручить ему бесценный дар
моего брата Бату.
Орду выехал в Каракорум вместе с бесценным даром, почетной стражей и Бури.
Кирдяшу было приказано сопровождать русских мастеровых и остальные дары в
столицу, а гвардейцы хана Гуюка препроводили князя Ярослава, Сбыслава и челядь в
отведенное им место в летней ставке ханши Туракины. Впрочем, по повелению Гуюка
гвардейцев вскоре сменил Кирдяш со своими стражниками. Так закончился суровый
переход через Великую Степь, и все были довольны. Кроме боярина Сбыслава.
Ни Бури, ни тем более Гуюк не обратили на русского боярина никакого внимания. С
чисто монгольским высокомерием они его просто не замечали, а если их взгляды
когда-либо случайно останавливались на нем, то холодно и отрешенно смотрели
сквозь, будто молодого советника и толмача князя Ярослава вообще не существовало
на свете. Для тайного повеления Бату в этом заключалось огромное преимущество,
но Сбыслав был еще очень неопытен, по-юношески обидчив и безмерно раздут
собственными представлениями о себе самом. О своих достоинствах, своей
прозорливости и своем особом месте в большой ханской игре. Бесспорно, искорки
всего этого были в действительности, но он самолюбиво раздувал их, стремясь к
огню, способному ярко высветить лично его в будничных сумерках, в которых
замечали только облеченных почти божественной властью, не задумываясь над тем,
что если это ему и удастся, то он и окажется первым, кто сгорит в его пламени.
Но пока он был отрезан от высшей власти и понятия не имел о том, что там
происходило.
Орду представил Гражину Гуюку столь же эффектно, как когда-то представил ее хану
Бату: дар внесли в ковре и выкатили из него к ногам Гуюка.
- Эта кобылка еще необъезжена, - с удовольствием отметил Орду. - Но строптива.
- Я сделаю ее покорной после курултая, - самодовольно улыбнулся Гуюк. - Добрая
камча любит нежную кожу.
Он сказал эти слова, не зная, что Гражина уже достаточно понимает монгольский
язык. Впрочем, если бы и знал, то сказал бы то же самое, потому что никогда не
утруждал себя подбором слов в разговорах с рабынями. Но беда, как выяснилось,
заключалась в том, что гордая полячка, с детских лет считавшая себя дорогим
подарком, никогда не ощущала при этом рабской сущности подобного положения.
Желтый ад Азии отличался от разноцветного ада Европы прежде всего тем, что
называл вещи своими именами.
Летняя резиденция ханши Туракины Сыр-Орда еще только строилась, а точнее - росла
вширь, поскольку приглашенные как на грядущий курултай, так и на жительство
просто ставили юрты на свободном месте или разбивали шатры. Прибывавшие
военачальники жили в отдельных поселениях вместе с охраной, для иностранных
гостей и послов выделили особую часть степного города, и только князь Ярослав
пользовался особой привилегией. Во-первых, он имел право на личную охрану,
которой командовал Кирдяш, а во-вторых, его просторный шатер стоял в
непосредственной близости от ставки хана Гуюка.
Это обстоятельство переполнило его гордостью. Поделиться было не с кем, и он
едва ли не ежедневно напоминал об этом особом почете Сбыславу.
- Рядом поселили. Плетень к плетню. Стало быть, ценят меня тут
Сбыслав прекрасно понимал причину особого внимания Гуюка к старому князю, с
трудом терпел самодовольные признания, но в конце концов не выдержал и стал
сбегать под любыми предлогами. Бродил с Кирдяшом по Сыр-Орде, которая росла на
глазах, бессистемно застраиваясь юртами и шатрами. Кирдяш подмечал все новое,
необычное, удивлялся, много говорил, но Сбыслав отвечал коротко, зачастую
невпопад. Он думал, что ему, пожалуй, так и не удастся выполнить возложенную на
него судьбой тайную задачу, потому что Орду все еще оставался в Каракоруме
вместе с Гуюком.
- Гляди, боярин, торговлишка зашевелилась!
Летнее стойбище росло неудержимо, что вполне естественно привело к возникновению
торговых рядов. Сбыслав на это почти не обратил внимания, но Кирдяш очень
оживился:
- Пойдем по рядам потолкаемся, а? Говорили мне, шелка тут дешевые. И вообще
любопытно.
Сбыслав отказался, вернулся к себе, а вскоре явился Кирдяш с новостями:
- Среди торговых людей и наши оказались. Русские. Торгуют тут помаленьку,
говорят, выгодно. Один из них сказал, что с князем Ярославом давно знаком.
Негоем его зовут. Из Смоленска, что ли.
- Знаю Негоя, знаю, - обрадовался Ярослав, услышав об этом. - Надо бы
повидаться. Скажи, чтоб пришел.
Негой явился сразу же, как только передали ему княжеское приглашение. Степенно
вошел, степенно поклонился, не отказался от угощения. Чувствовалась в нем
уверенность и довольство собой, собственной решимостью и оборотистостью, почему
он говорил непривычно много и непривычно покровительственно.
- Зря мы пугаемся их, великий князь, пра-слово, зря. Торговля здесь и выгоднее,
и безопаснее, потому как торговых людей они не обижают и поборы у них твердые.
Путь, правда, неблизок, зато товары тут особые. Китайские да индийские. Товары
редкие.
- То-то я их на Руси не видел, - угрюмо заметил Сбыслав.
- Обнищал на Руси покупатель, - вздохнул Негой. - То набег, то война, то дружка
с дружкой. Какая ж торговля, когда народ размахался? А торговым людям порядок
нужен. Спокой и порядок, почему мы товары свои на Русь и не возим.
- А с кем же тогда торгуете? - спросил Ярослав.
- С купцами ордынскими. Они - люди надежные.
- С Ордой торгуете, а Русь без торговли хиреет, - вздохнул Ярослав - Все о своей
выгоде печетесь.
- Торговли без выгоды не бывает, великий князь. Вот ужо наведете порядок, мы и
вернемся. И дом там, и семейство там.
- А вера Христова?
- С верой тут не притесняют, любому Богу молись, когда хочешь. Даже больше
скажу, великий князь. К православным они сейчас очень привержены, даже поборы
нашему брату снизили. Все вроде бы ладно, да тоска гложет. - Негой тяжело
вздохнул, сокрушенно покачав головой. - И народ чужой, и земля чужая, и даже
ветер наш сюда не долетает...
Собеседники никак не разделили его тоски. Это может показаться странным, но
Сбыслав был озабочен тайными поручениями Бату-хана, Кирдяш исполнял те же
обязанности, что и в Золотой Орде (только здесь было вольготнее), а князь
Ярослав пребывал в сладком томительном ожидании небывалого почета и ошвы. И еще
его наполняло чувство личной самоценности, которое на родине не ощущалось с
такой силой не только потому, что имя старшего сына сияло куда ярче, но и
потому, что каждодневные дела отбирали все силы, не давая ни славы, ни
удовлетворения. А здесь... здесь можно было тешить свое самолюбие и чувствовать
свою значимость, не испытывая при этом ни забот, ни хлопот. То есть всего того,
что действует на дряхлеющие натуры с особой неумолимостью, болезненно терзая
лохмотья изношенной воли.
За все теперь отвечал любимый старший сын Александр. За безопасность границ и
торговлю. За отношения с Западом и Золотой Ордой. За разоренный Псков и грозящий
Новгороду очередной голод. За вдов и сирот. За раненых и искалеченных боевых
товарищей. За достойное содержание всех дружин. И за все великое княжество, еще
не залечившее ран после кровавого нашествия Батыя.
И почти все эти обязанности оказались для Невского внове. С юных лет став
приглашенным князем Новгородской боярской республики, Александр всегда оставался
предводителем ее вооруженных сил, отвечающим только за внешнюю безопасность и
спокойствие на границах новгородских земель. Хозяйственными делами занимался
посадник, внешней и внутренней политикой - Совет господ, торговые связи были
отлично отлажены, и даже уровень семейных и бытовых ссор строго контролировался
как обычным правом, так и решающим словом новгородского владыки. А на долю князя
оставалась боевая готовность дружин, состояние их коней и вооружения, сторожевая
пограничная служба да поддержание княжеского авторитета как последней инстанции
в случае нарушения согласия между исполнительной и законодательной властью в
лице посадника и Совета господ. При отсутствии внешней угрозы Новгород весьма
часто приглашал на княжение даже детей, учитывая авторитет и реальную силу
отцов, всегда готовых помочь сыновьям при малейшем осложнении обстановки. В этих
случаях мальчик оказывался просто-напросто заложником Господина Великого
Новгорода, что вполне устраивало обе стороны.
- Господин Великий Новгород отпускает тебя, Александр Ярославич Невский, с
условием, что отдашь ты сына своего Василия на княжение, - торжественно
возвестил посадник в ответ на просьбу Невского отпустить его во Владимир на
время отсутствия уехавшего в Орду отца.
На этом и расстались. Князь Александр полагал, что ненадолго, что и отец его
вскоре вернется, и он сам в случае нужды будет наезжать в Новгород, но и отца
отправили в Каракорум, и дел оказалось столько, что ни о каких отлучках из
Владимира уже не могло быть и речи.
Втайне Невский предполагал, что пестуном его малолетнего сына княжича Василия
останется Гаврила Олексич, но при решающем разговоре старый друг лишь вздохнул и
горестно покачал головой:
- Прости, Ярославич, запаленный конь долго не служит. Поручи это Якову, так оно
надежнее будет.
- Яков мне во Владимире нужен.
- Кашель меня бьет, князь Александр, дурной кашель. Видать, все здоровье мое на
Чудском льду осталось. Подсоблю, сколь могу, но ты Якова все же оставь при
княжиче. Я тебе всегда правду говорил и сейчас говорю. Слишком уж много сил та
Ледовая битва у нас забрала.
Ледовое побоище и впрямь унесло столько жизней, сил и средств, что Невский,
узнав даже приблизительное число, ужаснулся. Все вместе взятые потери всех
предыдущих войн, сражений и боевых стычек не шли ни в какое сравнение с потерями
на льду Чудского озера. Новгород и Псков оказались обескровленными, да и
огромное Владимирское княжество еще не могло похвастаться приростом мужей,
способных уверенно взяться за оружие. Затяжные -л как бы перетекающие одна в
другую войны последнего десятилетия истощили людские запасы всех земель СевероВосточной
Руси, отток язычников-добровольцев в войска Золотой Орды добавил свою
лепту в потери, и Невский отчетливо понимал, что в создавшемся положении
необходимо всеми путями и средствами избегать военных осложнений по крайней мере
к течение добрых двадцати лет. Вопрос касался уже не национальной гордости и уж
тем паче не княжеских амбиций: вопрос встал о самой судьбе народа русского. Быть
ему или не быть.
Жестокая борьба с жадной до чужих земель Европой, постоянная угроза с Запада и
столь же постоянный экономический и моральный нажим с Востока определили внешнюю
политику Северо-Восточной Руси на весь остаток тринадцатого столетия. От ее
правителей обстоятельства потребовали, выражаясь современным языком, уменья
пройти по качающейся проволоке над бездонной пропастью. И первым на эту наткую
опору ступил князь Александр Ярославич Невский.
Неожиданно из Орды приехал чербий - младший офицер татарских войск из
добровольцев-русичей. Привез поклон от Чогдара и просьбу собрать малую посылочку
с любимыми яствами князя Ярослава.
- В Каракорум римский посол едет, - пояснил чербий.
Близкие слуги советовали послать малосольных огурчиков в меду да соленых
груздей, до которых великий князь был большим охотником. Александр добавил
сушеной рыбки (тогда она называлась "ветряной", передал чербию:
- Ты в Каракорум поедешь?
- Пока мне неведомо.
- Ну, ступай. Чогдару поклон. Грустно ему было разговаривать с молодым - пушок
на щеках - чербием: почти все старые, прове-рерные боями друзья и советники либо
пали в битвах, либо были покалечены настолько, что уже не мот ли исполнять
прежних обязанностей. Но не только пустоты в личном окружении заставляли
Невского днями и ночами ломать голову над тем, как облегчить жизнь потерявшим
работоспособность боевым товарищам, как обеспечить прожиток тысячам вдов и
сирот. Отцовской казне он сам нанес тяжелый удар, сгоряча, не зная всех
обстоятельств, выпросив у него денег на восстановление, а заодно и
перевооружение собственной, крепко потрепанной в последней битве дружины.
Теперь-то он знал все: отец еле сводил концы с концами, раздавая пособия вольным
землепашцам, чтобы народ не помер с голоду. Знать-то знал, но калеки оставались
калеками, вдовы - вдовами, а сироты - сиротами, и надо было, необходимо было
где-то раздобыть средства для того, чтобы им помочь. С этой мыслью он ложился
спать и вставал с нею же.
И вдруг из Новгорода приехали старые друзья.
- Что с Василием?
- Княжить учится, - усмехнулся Яков Полоча-нин. - Соратников ему мы подобрали
добрых и знающих, а Буслай помощь обещал. Он сейчас - в чести. В посадники
нацелился.
- А я попрощаться с тобой, Ярославич, заехал, - сказал, вздохнув, Гаврила
Олексич. - Псков моей теще земли вернул, да усадьба сожжена дотла,
восстанавливать хозяйство надо, а то детей не прокормлю. Отпустишь, Ярославич?
Боевой друг мучительно кашлял, застенчиво сплевывая кровь в тряпицу. Он
осунулся, постарел и похудел, и Невский с болью понял, что дни его сочтены.
Переглянулся с Яковом.
- Тяжки тевтонские мечи, Ярославич, - невесело усмехнулся Полочанин. - А у
Гаврилы и казны нет, и усадьба сожжена, и жена - в тягостях.
- Второго сына ждешь? - улыбнулся Невский.
- Это - как Бог даст, - откашлявшись, серьезно сказал Олексич. - Но прожиток
семье я дать должен. Успеть, пока на ногах стою.
- Не смогу я отблагодарить тебя как должно за труды твои ратные, - сокрушенно
вздохнул Александр. - Ты уж прости князя своего, Гаврила Олексич.
- Ты меня великой честью жаловал, князь Александр Ярославич. А честь для воина
дороже золота. Куда как дороже.
За вечерней дружеской пирушкой сам собою зашел разговор о делах, о трудностях, с
которыми нежданно-негаданно пришлось столкнуться Невскому.
- Баловал меня Господь до Ледовой битвы, - вздыхал Александр. - Помалу жертв
требовал за победы наши, и, видно, возгордился я. А на льду столько потерял да
стольких искалечил...
- Не ты терял, не ты калечил, - строго сказал Гаврила. - Враг достался нам в
силе великой, конный и оружный, а ты его разгромил наголову и тем Русь спас. Вот
о чем потомки наши думать будут, вот за что вечно пред тобою склоняться.
- Так-то оно так, Олексич, да не о том тужит князь, - сказал Яков. - О том он
тужит, что не каждому достойному на боярышне жениться довелось.
- Этой кручиной и я маялся, когда пластом после битвы лежал. Прикидывал, сколько
искалеченных, сколько вдов да сирот на Руси окажется. И о том, как бы получше
устроить их, тоже думал... - Гаврила Олексич вдруг оживился. - Помнишь, Ярославич,
как пред Невской битвой ты меня к Пелгусию посылал? Ижорцы - рыбаки отменные,
чем и кормятся, а рек да земель свободных у них на всех достанет. Так, может,
тебе с Пелгусием поговорить? Невода чинить и безногий может.
- А безрукий? - усмехнулся Яков.
- А безрукий за кусок хлеба лямку от невода по берегу потащит! - неожиданно
резко ответил всегда спокойный и очень сдержанный Гаврила Олексич.
За столом наступило неуютное молчание.
- Не так важно, как кто к труду своему примерится, как то, что люди при общем
деле будут, - сказал Александр. - Олексич прав насчет Пелгусия. Человек он
добрый, мудрый, отцов крестник к тому же. Если бы еще согласился рыбу нам
напрямую поставлять, без новгородских налогов. Разорительны они для меня.
- Псковичей да новгородцев ижорцы бы приютили, и то было бы славно, - вздохнул
Гаврила. - Доверь мне, Ярославич, самому с Пелгусием поговорить.
- Ты же вроде на Псковщину уезжать собрался?
- С этим погодить придется. От усадьбы - одни головешки, отстроиться сперва
надо.
Князь вдруг встал и молча вышел. А Полочанин сказал виновато:
- Ты уж прости меня, Гаврила Олексич. С языка сорвалось.
- Я так и понял.
И оба улыбнулись друг другу, как в былые времена. Вошел Александр. Протянул
Олексичу кожаный мешочек:
- На усадьбу тебе. Прости, что больше не могу.
- Что ты, Ярославич...
- Бери, бери, пока не передумал. Мы с тобой не один кусок хлеба пополам ломали,
чего уж там...
Измотанный кашлем и болями Гаврила вскоре ушел спать, а князь и Яков продолжали
неторопливо беседовать, прихлебывая медовый перевар. А потом Полочанин спросил
неожиданно и без всякого повода:
- На Запад совсем не оглядываешься, князь Александр?
- Под ноги смотрю, как бы на ровном месте не споткнуться, - хмуро сказал
Невский. - А что там нового?
- Зашевелились ливонцы. Из Европы подкрепления чуть ли не ежедневно идут, лагерь
в Куршской земле организовали. И всех новых там битые тобою на льду рыцари
нашему способу боя обучают. Кольчуги наши рубить учат, мечи переламывать, от
мужицких багров спасаться. Так что лет через пять готовься к новому свиданию.
- Большой лагерь?
- Большой. А будет еще больше: рыцари-то со всей Европы идут.
Невский вскочил, заметался по малой трапезной, печатая кованые шаги. Остановился
перед Яковом столь внезапно, что Полочанин невольно встал.
- Поедешь к Миндовгу и скажешь... Нет, спросишь, с кем он намеревается пить
литовское пиво. Если ответит сразу, отдашь ему мое послание. Я утром напишу. И
быстро поедешь, Яков, быстро!... Чем быстрее, тем скорее беду предотвратим. Или
горько о той встрече пожалеем, которую ты мне когда-то устроил...
Прежде чем разбираться в целях, стремлениях и действиях великого литовского
князя Миндовга, надо понять условия, в которых он вынужден был осуществлять свои
намерения. Точнее, свои мечты о свободном, едином и сильном княжестве Литовском,
над которым висели не только тевтонские, но и русские мечи.
Литву населяли два родственных литовских племени: аукштайты на востоке и жемайты
("жмудь" древнерусских летописей) на западе. Именно им, же-майтам, выпало на
долю отражать первые попытки тевтонской агрессии, что во многом и определило их
суровый и недоверчивый характер. Отступив в непроходимые болота и
труднодоступные для рыцарей дремучие леса, они не только сохранили
независимость, но и весьма успешно отражали немецкое нашествие. Князю аукштайтов
Миндовгу удалось объединить два родственных народа, что и сделало его великим
князем. Однако за согласие надо было платить, и Миндовг не предпринимал никаких
серьезных шагов, не заручившись поддержкой жемайтов.
- Привет тебе, посол князя Александра Невского.
- Поклон тебе, великий князь Литовский. Миндовг встретил Якова Полочанина у
входа, проводил к резному столу, усадил на резную скамью.
- Как чувствует себя князь Александр?
- Здоров. Велел спросить тебя, когда же ты угостишь его кружкой доброго
литовского пива?
Миндовг улыбнулся:
- Тевтоны Клайпеду заняли, последний замок жемайтов на побережье. Злы мои
родственники, аж зубами скрежещут.
- Не понял, великий князь. Ты уж прости.
- Я в пятнадцать лет без отца остался, и добрый наставник мой совет дал поискать
жену в землях же-майтов: их князь в битве пал, оставив малолетнюю дочь. Я поехал
к ним с дружбой, строго исполнил все обычаи, заколол черного козла на святой
горе Рамби-нас во славу бога Перкунаса и его жены Лаймы и попросил у старейшин
руку княжеской дочери. И получил не только красавицу, жену, но и великое
литовское княжение. А ровно через год мои объединенные силы наголову разгромили
тевтонов у Шяуляя, после чего остаткам Тевтонского ордена ничего не оставалось
делать, как объединиться с орденом ливонцев.
- Ты в шестнадцать лет разгромил рыцарей? - удивленно спросил Яков.
- Повезло, - усмехнулся Миндовг. - С той битвы жемайты окончательно уверовали в
меня, но я ждал повода, чтобы в битву их вела ярость, а не только мое повеление.
Жемайты сдержанны и медлительны, но в ярости своей идут до конца.
- Рыцари создали учебный лагерь...
- ...у озера Дурбе, - подхватил Миндовг. - Лагерь обнесен крепким тыном, имеет
трое ворот: на запад, север и восток. У каждых ворот - ночная стража из четырех
кнехтов. Мои разведчики давно следят за этим рыцарским гнездом.
- К лагерю есть скрытые подходы?
- Нет, тевтоны умеют выбирать места для своих лагерей. Но нет и южных ворот,
потому что с юга лагерь прикрывает непроходимое болото.
- Понимаю, ты хочешь ударить с юга, - сказал, помолчав, Полочанин. - Но как ты
сам перейдешь это болото?
- По мосту, - улыбнулся Миндовг: у него было сегодня хорошее настроение. - Я не
терял времени даром и приказал построить кулгринду.
- Что построить?
- Подводную дорогу в болоте, меня научили этому ж
...Закладка в соц.сетях
