Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
... их
было так много, что, миновав один пост, непременно попадешь на другой.
Возле Белгорода меня схватили матросы. Чудом избежав расстрела, я уничтожил все
имевшиеся, документы, обменял френч и галифе на вшивое солдатское рванье и начал
выдавать себя за фельдфебеля, который пробыл два года в плену, а теперь
направляется домой, к Азовскому морю. Маскировка оказалась удачной. Для красных
фельдфебель не был безусловным врагом, все-таки не офицер. А для белых - почти
свой человек, первая опора офицера на службе.
В общем, ехал я, шел, крался до самой весны, в Новочеркасске за это время успела
несколько раз перемениться власть. Белых выгнали красные, потом явились немцы, а
за ними - опять генералы с казаками.
Очень не хотелось прибыть к Вере оборванцем и с совершенно пустыми руками.
Торжественной и радостной представлялась мне наша встреча. В Ростове носатый
ювелир долго обнюхивал последнюю оставшуюся при мне ценность - перстень с
изумрудом, и, конечно, предложил четверть цены. Состояния делали на нашем горе
мерзкие скупщики и менялы. Но я сказал, что мне терять нечего, сейчас я взорву
эту вонючую конуру вместе с собой и, разумеется, вместе с ростовщиком и всеми
его грязноприобретенными богатствами. Он тут же увеличил цену вдвое, но большего
я от него не добился.
На вырученные деньги удалось приобрести вполне приличное офицерское
обмундирование довоенного образца, артиллерийскую фуражку. Для жены купил
пуховый платок, чему особенно радовался. Невесомый и теплый, он согреет плечи
Веры, и ей, наверно, будет очень приятно.
В сырой, туманный день добрался я наконец до Новочеркасска. Тихий городок этот,
со множеством садов и палисадников, весь пропитан был горьковатым запахом
молодой, еще липкой листвы, дурманом оттаивающей, отдохнувшей земли. Я шагал
торопливо, спрашивая у встречных нужную мне улицу. Воистину крылья несли меня, и
весь я наполнен был радостным возбуждением. Сейчас увижу ее, единственную свою,
родного своего человека! Нет, теперь уже не единственную, они вдвоем ждут меня!
Хоть не родившийся еще сын, но он уже есть! Или дочь?
С замирающим сердцем открыл я тяжелую калитку с массивным кольцом щеколды, вошел
в просторный двор, мощенный булыжником. Справа - добротный дом на кирпичном
фундаменте. В глубине двора - аккуратный флигель, хозяйственные постройки. Окна
флигеля, наглухо занавешенные изнутри, глядели безжизненно, подслеповато. И
вообще выморочно, глухо было на этом дворе за высоким забором. И я вдруг понял,
что Веры здесь нет, причем нет давно, и меня сразу охватила такая слабость, что
захотелось сесть.
Скрипнула дверь, на крыльцо вышел пожилой мужчина, вернее - старик, в потертом
чиновничьем сюртуке со множеством тусклых пуговиц. Какие-то старухи выглядывали
из-за его спины. Сильно прихрамывая, чиновник спустился по ступенькам. Чуть
склонив голову на длинной морщинистой шее, он разглядывал незваного гостя без
тени удивления, будто давно ждал, и было в его взгляде нечто безнадежнопечальное,
заставившее меня сжаться.
- Подполковник Лукашов, - поспешил представиться я.
- Супруг Вероники Матвеевны? - это был не вопрос, он словно бы сам ответил себе.
- Где Вера? Уехала?
- Можно сказать, уехала, - неопределенно ответил чиновник, переводя взгляд на
флигель.
- Когда? Далеко?
- Далеко, - вздохнул он. - Пройдите туда, пожалуйста.
Дверь во флигель давно не открывали, замок проржавел, поддался не сразу, со
скрипом. В просторной, хорошо обставленной комнате было сумрачно, держался серый
запах давно не топленного помещения. Старый чиновник прохромал к окну, раздвинул
занавеску. Потом пересек комнату по направлению к кровати, необычно покрытой
какой-то черной клеенкой, открыл шкафчик у изголовья, осторожно взял с полки
толстую книгу, а из нее достал записку.
Едва я взглянул - буквы закачались, поплыли в моих глазах. Но я преодолел
слабость, прочитал и раз, и другой, стараясь понять смысл.
"Коля! Родной! Они погубили и его, и меня. Жить больше нельзя. Не могу. Рухнуло
все, теперь только грязь, пакость, и ничего уже не поправить. Господь, накажи
их!
Прости, прости и прощай!"
Тяжесть невероятная согнула меня. Я почти упал, и все же выпрямился, разыскал
взглядом чиновника и спросил, смутно видя его:
- Кто? Капитан Давнис?
- И второй скуластый, здоровый, из сыроядцев, - голос доносился словно бы
издалека, я плохо слышал, но мозг мой воспринимал каждое слово, они будто
застревали в голове, наполняя ее колющей болью. - И третий был с ними, вероятно,
из рядовых, - торопливо продолжал чиновник, будто спешил освободиться от
мучившего его груза. - Они сюда несколько раз являлись. Навязчивые такие,
беспардонные господа. Вероника Матвеевна велели их не принимать, я отказывал им,
а этот Оглы даже толкнул меня.
- Давно? - выдавил я.
- Случилось-то?.. В самые те дни, когда Каледин застрелился. Они все тут с ума
посходили, бежать готовились, а погода холодная, январь кончался. Ну, и явились
эти трое среди дня пьяные. Особенно капитан. Разве бы я их удержал?.. Сразу во
флигель. Потом крик... Поскорей туда. А они уже... На полу она, одежда вся в
клочьях. Очень, значит, сопротивлялась. А бандиты эти вожжи сняли в сенях,
привязали к ногам и раздвинули... Как станины у пушки...
Это последнее, что я слышал, ясно представляя себе страшную картину. Затем
какая-то пустота, тьма. И пробуждение совершенно опустошенного человека, словно
бы избитого, израненного, с защемленным сердцем. Я осознал себя сидящим на
кровати, увидев чиновника со стаканом в руке. Но я не хотел пить, вообще ничего
не хотел, кроме беспамятства, небытия, и в то же время понимал, что обязан
вынести все до конца, выяснить, как это было. Кто же еще кроме меня?
- Она... Она умерла сразу?
- Нет-нет, офицеры бросили ее и ушли, - опять зачастил чиновник, радуясь,
вероятно, тому, что выложил уже самое главное и теперь остались только некоторые
подробности. - Мы ухаживали за ней этот день и весь следующий. Переодели ее.
Плоха была, сознание теряла. Высохла, как древняя мумия. Глаза страшно блестели.
Словно спит, а глаза открыты. Потом боли у нее начались сильные. Но не кричала.
Только подушку к животу прижимала и губы кусала. Лицо черное... Жена моя хотела
при ней на ночь остаться, но Вероника Матвеевна не позволила. Идите, мол, спите,
мне легче... Но какой там сон! Спозаранку скорее к ней, а она на коленях стоит и
уже совсем холодная... Едва распрямили, чтобы в гроб-то...
- Сама себя? - тихо спросил я.
- Удавилась, - еще тише ответил чиновник, или опять слух изменил мне. И снова
вокруг была тьма, бездонная пустота, но я не мог погрузиться в нее, меня
отвлекала, мешала боль в голове, то тупая, то вдруг вспыхивающая так остро, что
содрогалось, корежилось все тело. Я бился затылком о стену, но этой боли,
внешней физической боли, не ощущал.
Не знаю, как бы я обошелся тогда, если бы не старик. Он влил мне в рот какую-то
жгучую жидкость, я поперхнулся, закашлялся, потом, взяв стакан, сам сделал
несколько глотков. Наверное, это был спирт. Во всяком случае, я обрел
способность держаться на ногах и тоскливо подумал о том, что это еще не все, я
обязан жить, думать, сделать что-то, рассчитаться за Веру, за себя... А в
глубине души тлела крохотная, подспудная надежда: может это ошибка, чудовищное
недоразумение?
- Где она? - спросил я.
- Дойти сможете? - участливо произнес чиновник и, перехватив мой взгляд,
закивал. - Пойдемте, пойдемте.
Ковылял он медленно, и путь по пустой, длинной, однообразной улице показался мне
бесконечным. Но вот открылся простор полей, невысокий холм с церковью чуть в
стороне от домов. Возле храма - деревья и кусты с обвисшими от сырости ветками.
Мокрый, потемневший забор. Старик повел меня не в ворота, не за ограду, а левее,
где возле кладбища тянулся овражек. На склоне его увидел я десятка полтора
земляных холмиков, и старых и свежих. И оттого, что Вера лежит здесь, на отлете,
в овраге, злоба начала подниматься во мне. На себя, что приехал так поздно, на
хромающего старика.
- Почему не там?! - показал я на ограду и осекся, сообразив: самоубийц на
кладбищах не хоронят.
- Ладно хоть здесь разрешил батюшка-то знакомый, - со вздохом ответил чиновник,
и я подумал, что должен быть признателен этому человеку за его старания,
хлопоты.
- Спасибо. Я заплачу...
- Христос с тобой, - укор и обида звучали в его голосе. Сделав еще несколько
шагов, показал осевший глинистый бугорок. - Вот... Оплыла могилка-то, пора
подправить да дерном обложить.
Я тупо смотрел на влажную землю, не в силах взять в толк, что здесь под этими
желтыми комьями лежит моя Вера. Возле случайного кладбища, в чужом краю. Да как
же так!
- Завтра и поправим, а сейчас поздно. - Чиновник мешал сосредоточиться. -
Комендантский час у нас. Строго. Стреляют без предупреждения.
- Вы идите, - сказал я, желая остаться в одиночестве. Он понял, но пошел
неуверенно, волоча ногу, оглядываясь. Опасался за меня. Но все же удалился.
Теперь я мог никуда не спешить. Достиг своей крайней точки. Дальше ничего не
было. Надо только обезопасить себя от патруля, если появится. Осмотрелся. Со
стороны поля меня можно было увидеть - заросли здесь невысокие, редкие. Зато со
стороны кладбища - большой куст, уже одевшийся молодыми листочками. Я лег между
могилой и кустом. Укрытие идеальное. Не обнаружат и с пяти шагов, тем более, что
уже заметно стемнело. В гуще кладбищенских деревьев пробовала голос какая-то
птица. К ней присоединилась другая. Слишком радостны и беззаботны они были, к
тому же мешали мне слушать, не приближается ли кто. Хлопнула дверь - в церкви
или в поповском доме. Заговорила женщина, ее перебил мужчина. Не один -
несколько мужчин. Говорили лающе, резко. Немцы, что ли? Слов не разобрать.
Протопали, удаляясь, тяжелые шаги.
Я ближе придвинулся к холмику, чувствуя ледяную стынь, тянувшую из могилы.
Глубокая ли она? Вряд ли. Зимой, да в такое время, когда много смертей, кто
станет долбить мерзлый грунт. Значит, Вера вот тут, совсем рядом. В этой стороне
ее голова, - я размышлял вполне логично, обоснованно, и это успокаивало меня.
Значит, со мной все в порядке. Я разумен и поступаю правильно... Земля только
сверху сырая, оттаявшая, а чуть глубже, конечно, смерзшиеся комья, лежащие
неплотно, с зазорами. Если проделать отверстие длиною хотя бы в руку, Вера
услышит меня, даже если буду говорить шепотом...
Расковыряв ямку, склонился над ней, прижался лбом к глине, ощущая все туже
ледяную стынь и думая, что Вера давно и постоянно теперь в этом холоде: мрачно,
пустынно ей там. И начал говорить, как стремился сюда, как добирался... Но нет,
это было совсем не то... Бить мне хотелось эту проклятую глину, и кричать Вере,
и ругать ее! Что же ты сделала?! Как ты могла?! А я?! Для кого и зачем я теперь?
Вот пришел и останусь с тобой. Совсем. Разве ты не знала, что я поступлю так?!
Вера, Вера! С годами все зарубцевалось, забылось бы и, может, мы опять были бы
счастливы?.. Не так, как прежде, но все равно... Или ты мудрее меня и сразу
поняла: стараться быть счастливым - это не есть счастье. Сломанное дерево не
срастется!.. Но теперь вообще ничего не осталось ни для тебя, ни для меня на
этом свете. Вот только те двое. Давнис и Оглы. Они что же, так и будут жить попрежнему,
словно ничего не случилось? Они где-то ходят, дышат, жрут, смеются, -
у меня даже стон вырвался от нахлынувшей ненависти к ним. Я сказал бы об этом
Вере, но что-то мешало мне. Не надо напоминать ей... И вообще я испытывал какуюто
скованность, не мог делиться с ней всеми мыслями и чувствами. Почему?
Наверное, не совсем, не до конца верил, что тут лежит она. А если все же
ошибка?..
Что же, я так и буду сомневаться, никогда не поверю безоговорочно, что она
похоронена здесь?! Да, до тех пор, пока сам не увижу ее. Хотя бы на миг. В самый
последний раз.
Думая так, я бесшумно, по-звериному, руками и ногами разбрасывал землю,
углубляясь в могилу, и существо мое раздвоилось. Я шел к ней, стремясь скорей
оказаться рядом, взглянуть, дотронуться, И в то же время сознавал, что этого не
следует делать, это противоестественно, лучше запомнить Веру красивой, светлой,
идеальной, какой она всегда была для меня. Ведь смерть, особенно насильственная,
уродует, искажает, опустошает... И запах. Его потом не забудешь... Впрочем, что
забывать, если я сам останусь с ней. Да и нет в этом ничего отталкивающего.
Разве мало я видел трупов, и не зимой, а в жару. Мой друг Стас Прокофьев, с
которым мы вместе поступали в училище, вместе занимались, командовали полуротами
в одном батальоне, - он погиб в пятнадцатом году. Его завалило землей при
взрыве, откопали только через неделю. Дни были теплые, трупы разлагались быстро.
Но ведь я сам привел его в порядок, уложил в гроб. Совесть у меня чиста перед
ним, и помню я не распадающуюся плоть, а веселого, жизнерадостного своего друга.
Так почему же не могу я взглянуть на Веру?!
Чем глубже, тем труднее было копать. Там земля еще не прогрелась, лед не
растаял. К тому же комья были мокрыми, скользкими от просочившейся сверху воды.
А слежались и смерзлись они так, что я ободрал руку, обломал ногти, совершенно,
впрочем, не чувствуя боли; пальцы занемели от холода. И сил оставалось все
меньше.
Разум возобладал над инстинктом, я сообразил: надобно найти какой-нибудь
инструмент. Но встать и ходить рискованно. И не потерять бы в темноте место.
Поэтому я пополз вдоль кладбищенской ограды на четвереньках, отсчитывая сажени и
обшаривая рукой землю. Вскоре мне повезло: я нашел толстую короткую палку,
заостренную с одной стороны. Наверное, кол, к которому привязывали козу или
теленка. С этой добычей возвратился к могиле и принялся работать с заметным
успехом. В какую-то минуту даже подумал: вот так рождаются легенды о чертях, о
выходцах с того света. Что подумал бы случайный прохожий или припозднившаяся
парочка, увидев среди ночи роющуюся в могиле грязную всклокоченную фигуру с
колом в руке?.. Какие бы вопли раздались!
Стал работать осторожней, останавливаясь и прислушиваясь.
Еще боялся - сумею ли открыть гроб. Как он заколочен? Хватит ли у меня сил
оторвать крышку? Надо бы отдохнуть, но нельзя: скоро утро, небо на востоке уже
посветлело.
Наконец, кол ударил в доску. Я разгреб землю. Доски были такими тонкими, что
прогибались под моей тяжестью, и я боялся: хрустнут, сломаются, придавят Веру.
"Скорее!" - торопил я себя, отбивая комья вокруг гроба. Пришлось еще и вбок
немного подрыть, чтобы было куда сдвинуть крышку.
С тягучим скрежетом подались проржавевшие гвозди. Крышка сдвинулась, я приподнял
ее на ребро и увидел что-то светлое, вроде подушки, а на ней - знакомые черты
лица. Вера! Но, боже, как она изменилась! Нос, скулы, подбородок, надбровные
дуги - все выпирало, все было туго обтянуто кожей, все было непривычно резко и
остро. Я коснулся губами ее лба и сразу же отстранился: он был холодней, чем
земля, он обжег меня, разгоряченного, своей безразличной стыдостью, оттолкнул
каменной твердостью. Это потом я сообразил, что под крышку не проникала сверху
вода и Вера не оттаяла. А тогда жгучий холод и страшная твердость как-то
отрезвили меня. Я осознал, что здесь действительно находится моя Вера, но не
вся, а лишь ее оболочка, мертвое тело, далекое от меня, ото всех. А настоящая
Вера, с ее радостями и муками, она во мне, она в далеком нашем имении, она в том
флигеле, где осталась ее последняя записка. Нет, она не исчезла, она со мной и
будет жить столько же времени, сколько и я. А вот за это измученное,
искалеченное, застывшее тело я обязан рассчитаться самой страшной местью, чтобы
негодяи испытали хотя бы часть тех душевных и физических мук, которые они
причинили беззащитной женщине. Они совершили нечеловеческое - их должна
постигнуть подобная же кара. Чтобы они визжали от неотвратимого ужаса.
Только я один могу это сделать, иначе не будет покоя ни мне самому, ни Вере,
живущей в душе моей!
Еще одно должен был я знать точно. Изогнувшись, почти сломавшись в пояснице, я
просунул руку дальше под крышку гроба, под одежду жены и осторожно провел
пальцами по ее животу, от выступавших ребер к ногам. Ошибиться было невозможно.
Низ живота не просто бугрился, там явственно ощущался круглый выступ, который я
накрыл ладонью. Это была голова моего ребенка. Я только не мог понять: затылок
это или его лицо. Как лежат неродившиеся дети?
На какие-то секунды рассудок мой опять затуманился, но я уже имел цель, я знал,
что мне предстоит еще сделать на этом свете, и поэтому усилием воли заставил
себя сосредоточиться. Больше того, я совершил полностью осмысленный поступок.
Достал из кармана тонкий и мягкий пуховый платок. Что лучше: накрыть лицо Веры
или укутать плечи? Или так, чтобы платок грел и ее и ребенка?
Оказалось, что на плечи невозможно - нельзя пошевелить, приподнять, настолько
все примерзло к доскам. И я аккуратно растянул платок от груди до ног Веры.
Потом поцеловал ее и пообещал, что еще вернусь. Насовсем или нет, но вернусь
обязательно, и лишь после того, как расквитаюсь за нас троих. Не знаю, может, в
ту ночь что-то случилось с моей психикой, и на какой-то период я перестал был
прежним человеком. Возможно. Во всяком случае, тогда проснулся, и зажил во мне
ловкий, жестокий, целеустремленный зверь, который упорно повел меня к намеченной
цели, не позволяя расслабиться, остановиться в пути, остерегая от случайной
преждевременной гибели. Это он подтолкнул меня: скорей засыпай могилу и прячься
сам, иначе тебя заметят, арестуют, посадят. Рассвет уже наступил.
Старый чиновник, приковылявший на кладбище, застал меня в положении совершенно
ужасном: измученный, весь в грязи, над полураскрытой могилой.
Велев мне лечь и не подниматься до его прихода, чиновник с несвойственной ему
быстротой отправился домой, принес лопату, плащ с капюшоном и даже флягу с
водой. Помог мне умыться и хоть немного привести себя в порядок. Затем, обрядив
меня в длиннополый плащ, повел к себе. Но не в свой дом, а в соседний, к сестре,
чтобы в новой обстановке я хоть немного отдалился от пережитого, успокоился и
отдохнул.
5
Бывает так: человек, одержимый одной мыслью, одним страстным желанием, даже
будучи очень пьян, продолжает действовать целеустремленно, разумно, добиваясь
своего. Потом он не способен вспомнить подробности, последовательность событий,
сказанные им слова - только по результатам сможет понять, что поступал
правильно. Лишь отрывочно, как сквозь туман, припоминаю я, чем занимался,
покинув Новочеркасск с единственной целью: разыскать Давниса и Оглы. Но при этом
поступки мои были, вероятно, вполне правильными. И на людей, с которыми
доводилось встречаться, даже на старых знакомых, офицеров и генералов, я не
производил отрицательного впечатления, не казался им человеком больным.
В белых штабах и войсках немало обреталось тогда моих прежних сослуживцев,
особенно по Юго-Западному фронту. От них я узнавал все, что нужно. У меня
хватило соображения не спрашивать напрямик о двух негодяях. Услышав от когонибудь,
что я разыскиваю их, они бы насторожились, приняли какие-то ответные
меры. Но нет, я допытывался обиняком. Справлялся о других офицерах и о Давнисе и
Оглы в том числе.
Я шел, как собака по следу, и след этот становился все отчетливее. Он привел
меня из Ростова в Тихорецкую, оттуда - под Царицын к генералу Мамонтову, в
большую станицу Нижнечирскую. Путь был далекий, а время летело. Близилась
середина августа того же злосчастного восемнадцатого года; дни держались
знойные, к полудню в голой, раскаленной степи нечем было дышать. Бои велись
главным образом на рассвете, пока не иссякнет прохлада. Казачьи полки,
переправившись на левый берег Дона, захватили Калач, нанесли под Кривой Музгой
такой удар красным, от которого те, казалось, не в силах будут оправиться: до
Царицына оставались считанные километры.
Как раз в это время я узнал точно, в каком полку служат оба негодяя и на каком
участке фронта находится этот полк. Следовало найти повод для поездки туда. Зная
честолюбие генерала Мамонтова, я предложил ему свои услуги: составить для
истории описание победных боев за Царицын. Естественное дело для офицера
Генерального штаба. Сразу же выразив согласие, Мамонтов даже не скрывал своей
радости и предупредил только, чтобы весь материал был дан ему на предварительное
прочтение. У меня в руках оказался документ, открывавший доступ на любой участок
фронта, чем я и не замедлил воспользоваться.
В сопровождении трех казаков перебрался на левый берег Дона и там узнал, что
положение белых войск не так уж блестяще, а скорее наоборот. Когда вступление в
Царицын казалось уже совсем близким, у красных сменилось командование, они
нанесли несколько сильных контрударов, остановили наступавших, погнали на запад.
Произошло это столь неожиданно, действия красных были так энергичны, что многие
казачьи сотни и пехотные батальоны оказались рассеянными или совсем разбитыми.
От полка, где служили оба негодяя, уцелели лишь жалкие остатки, с трудом
пробившиеся назад, к Дону. Капитана Давниса и поручика Оглы среди них не было.
Позабыв осторожность, я расспрашивал, кто и где видел их в последний раз.
Несколько человек подтвердили, что Давнис и Оглы, когда полк наступал,
находились в авангардном отряде, который был окружен красными. Молодой прапорщик
божился, что сам видел в бинокль, как Давнис и Оглы, вероятно, легко раненные,
шли по степи под конвоем красных солдат.
Первой и единственной мыслью моей, когда узнал об этом, было: немедленно перейти
линию фронта. Я не задумывался над последствиями такого поступка, над тем, какая
пропасть разделяет ту и другую стороны. В общем-то и здесь и там русские, а моя
цель выше и важней междоусобной драки. Единственно, что заботило меня, - как
пересечь фронтовую полосу, кем сказаться на той стороне. Любой красноармеец
может "шлепнуть" белого офицера, и никто не остановит его, даже похвалят.
Хорошо бы мне спрятаться, укрыться так, чтобы фронт прокатился мимо, чтобы
горячка боя оказалась за спиной. А уж там, на территории красных, видно будет,
сориентируюсь по обстановке.
Отпустив верховых казаков за Дон, чему они несказанно обрадовались, я остался с
пластунами,, имевшими приказ оборонять левобережный хутор. Пожилой, степенный
есаул, командир пластунов, пригласил меня в добротный бревенчатый дом. Там
посреди горницы был стол, ломившийся от разнообразной закуски, а у окна
установлен пулемет, смотревший вдоль хуторской улицы. Есаул пояснил, что тут у
него и квартира, н штаб, и боевая позиция. Я же польстил его самолюбию, сказав:
совмещать приятное с полезным дано не всякому, повоевать надо изрядно, чтобы
научиться такому искусству. Но поскольку здесь шумновато, а мне желательно
выспаться, то отдохну на сеновале. В случае чего пусть меня разбудят.
- До вечера красные не сунутся, - уверенно произнес есаул. - Какая война при
таком солнце, испечешься. В степи пусто, только разъезды маячат.
Ординарец, прихвативший пикейное покрывало и подушку с хозяйской кровати,
проводил меня на просторный сеновал над погребицей, наполовину заваленный
сеголетним душистым сеном. Горячий воздух здесь, под нагретой крышей, казался
густым и вязким, дышать было трудно, все тело покрывалось испариной. Помучившись
в духоте, я отодвинул широкую доску, сбросил вниз, в сарай, несколько охапок
сена, подушку и покрывало, а затем сам спрыгнул туда. Конечно, здесь было
гораздо прохладней. И погреб рядом. Поднял тяжелую крышку - из темноты пахнуло
сыростью, гнильцой. Ладно, на всякий случай есть где затаиться.
Бой, как и предполагал есаул, завязался вечером. Началась винтовочная пальба
где-то на подступах к хутору, потом приблизилась, потом ударили пулеметы. По
звукам нараставшей стрельбы я понял, что красные атакуют напористо и обходят
хутор с левого фланга.
Дважды кто-то прибегал, поднимался по лесенке на сеновал, звал меня, но я не
ответил.
У красных имелось несколько трехдюймовых орудий, но, вероятно, мало снарядов.
Они били изредка, стремясь подавить пулеметы. Это им не очень-то удавалось,
однако снаряды подожгли хутор. Ветер разносил снопы искр, одна за другой
загорались крыши, пылали сараи. У меня на погребице становилось все светлее. И
вот с жадным треском огонь охватил сено над головой, на сеновале, сквозь щели
пробились язычки пламени. Этак заживо сгореть можно или задохнуться дымом и
гарью. Выскакивать на улицу? Там стрельба, крики, близкие разрывы гранат. Как
раз угодишь под пулю. И в погреб лезть жутковато. Обрушатся горящие бревна,
завалят. Испечешься, как картошка в костре. Но это - крайность. Зато какой
подходящий случай!
Я рискнул. Осторожно спустился в темное подземелье, задвинув за собой тяжелую
дубовую крышку. Чиркнув спичкой, осмотрелся. У дальней стены - мокрая солома,
прикрывавшая остатки запасенного на лето льда. Несколько кадок и бочек. С
квасом, с солеными огурцами. Это оказалось кстати: когда и где теперь придется
перекусить? Я с удовольствием съел пяток огурцов, запив их кислым крепким
квасом. И, присев на ступеньку, стал ждать, чем все это закончится.
Сарай действительно скоро рухнул, пожар бушевал над моей головой, и погреб
постепенно наполнялся дымом, заставлявшим меня спускаться все ниже, к земляному
полу, где легче было дышать. А жара нарастала. Мне, право, было жаль, что
пропадет, испортится все вкусное добро, заготовленное хозяевами.
О себе почти не думал. В трудной обстановке решения приходят словно бы сами
собой. Снял френч, сорвал погоны. Когда стало совсем невмоготу от жары, опустил
френч в кадушку с квасом, подержал, чтобы намокла материя. Накинул френч на
голову и, став на ступеньку, затылком надавил крышку люка. Она не то что
раскрылась, она распалась, настолько истлела в огне. Раскаленные угли посыпались
на меня. К счастью, сухие бревна и доски уже сгорели; ничего, кроме груды углей,
не оказалось на люке, и я, затаив дыхание, одним рывком выскочил из пожарища.
Отбросил дымящийся френч. Оказался посреди улицы: мокрый, закопченный, грязный,
в нижней рубахе, в прожженных галифе и в совершенн
...Поділитися у соцмережах
